– Хозяева приехали! – встрял Дылда Джон.

Я крайне неохотно уступаю сцену, когда есть что рассказать, поэтому сразу же перебил Харрингтона, выдав деталь, которая должна была вызвать еще большее изумление:

– И с ними женщины!

Последовавшие за этим возгласы не отличались разнообразием: «Да ну?» и «Ни хрена себе!» – других вариантов не было. Только Старый остался верен себе и предпочел промолчать.

В кои-то веки от желающих помочь с вечерней уборкой не было отбоя: никто не хотел уходить из загона, не выяснив все подробности. Само собой, некоторые детали я оставил на потом, чтобы сообщить их только одному слушателю. Правда, я понятия не имел, когда представится такая возможность, поскольку свежие слухи цепляют не хуже клея и осиногнездовцы не собирались расходиться, пока не обсудят каждую мелочь.

Возможность поговорить с братом наедине выпала только поздно вечером в бараке, когда остальные затеяли спор. Половина парней и в глаза не видели наших гостей, однако уже появились два лагеря: одних заворожила изящная зрелость черноволосой леди Клары, других больше привлекала разбитная свежесть горничной, белокурой Эмили. Старый не примкнул ни к одному лагерю, лишь заметил, что сохнуть по любой из них – все равно что пытаться запихать солнечный свет в жестянку, толку не больше. После этого он встал, отошел к двери и запыхтел трубкой. Бросив напоследок пару слов в поддержку леди Клары, я потащился за ним.

Было уже темно, и в замке засветились прямоугольники окон. Одним из этих прямоугольников было окно кабинета Перкинса.

– А мы-то уж думали, что у нас тут страннее некуда, – заметил я, – и вот тебе: полный замок лордов и леди. Готов поспорить, даже твой мистер Холмс не смог бы такого предугадать.

Старый покачал головой.

– Как знать. Теперь, когда появились герцог и остальные, кое-что прояснилось.

Но прежде чем братец успел сказать, что именно прояснилось, парни зашумели и позвали меня к себе: Глазастику и Дылде Джону с трудом давались описания женских нарядов и требовалась моя помощь. На разговоры ушел весь вечер: ребята не давали мне заснуть, пока я по десять раз не описал каждый волосок, каждый зуб и каждую ямочку на щеке. Когда я наконец забрался на койку, у меня уже сводило челюсть от усталости.

После того как все наконец угомонились, я попытался воспользоваться наступившей в бараке темнотой и тишиной, чтобы, собравшись с силами, разгадать смысл замечания Старого, однако мысли мои упорно стремились к другому – к леди Кларе. Я так старался, воссоздавая ее образ для парней, что теперь он был выжжен у меня в мозгу, как тавро. В конце концов мне надоело обманывать себя: я не мог думать ни о чем и ни о ком другом. В последние секунды бодрствования я представлял милый образ, надеясь, что леди Клара соблаговолит посетить меня в сновидениях.

Произошло это или нет, не знаю, потому что никогда не могу припомнить сон после внезапного пробуждения. А оно было именно таким: сразу после рассвета меня разбудили звуки выстрелов.

Глава тринадцатая

Красавчик,

или На ранчо появляется работник в белых перчатках

Койка Дылды Джона стояла ближе всех к двери, поэтому еще не успело утихнуть эхо, как он уже высунул голову наружу.

– Что за хрень там творится? – воскликнул он.

В ту же секунду к двери приникли еще пятеро, и перед нами открылась картина прямиком из представления «Дикий Запад» Буффало Билла.

У ближайшего кораля стоял ковбой, разодетый в пух и прах. В доходящие до колен небесно-голубые с белыми звездами сапоги были аккуратно заправлены украшенные бахромой штаны из оленьей кожи, подпоясанные черным как ночь ремнем с двумя кобурами. На спине куртки, тоже из оленьей кожи, красовался орел, вышитый разноцветным бисером. На шею ковбой повязал красный шелковый платок, а венчала наряд десятигаллоновая, с высокой тульей шляпа такой ослепительной белизны, что напоминала шапку снега на вершине далекой горы где-то по ту сторону радуги.

В руке парень держал сверкающий серебряный «миротворец», из дула которого еще курился дымок. Вокруг не наблюдалось ничего, во что он мог бы стрелять, и стало ясно, что цель ему и не требовалась. Ковбой поднял пистолет и воззрился на него, очевидно пораженный тем, что эта штуковина способна издавать такой грохот, изрыгая огонь, дым и куски свинца.

Когда он повернулся в профиль, мы с Дылдой Джоном и Глазастиком хором расхохотались.

– Обалдеть, – протянул я. – Это же юный Брэквелл.

– Расфуфырился, как двадцатидолларовая шлюха, – заметил Всегда-Пожалуйста.

– Как думаете, какую скотину может пасти такой парень? – вставил Дылда Джон. – Пуделей?

– Хотел бы я посмотреть на его седло, – подхватил Глазастик. – Спорим, оно из пурпурного бархата и набито лебединым пером.

– Охренеть как верно, – согласился Набекрень. – Все равно что рождественская индейка, которая палит из гузки сосисками с пюре, но если кто жопу от пальца отличает – того не обманешь.

Все замолкли, пытаясь извлечь хоть какой-то смысл из его слов. Однако тот, кто нарушил молчание, обошелся без объяснений или очередных острот по поводу Брэквелла.

– Странно, что Ули и его ребята вроде как ничего не заметили, – пробормотал мой братец, глядя в сторону барака Макферсонов, в дверях которого на удивление не было ни одного хихикающего ковбоя.

– Кажись, их сейчас нет, – заметил Глазастик. – Я слыхал, они спозаранку поднялись. Похоже, вся шайка ускакала куда-то с полчаса назад.

Старый покосился на меня, но значение его взгляда я поначалу не сумел разгадать. Густав же натянул штаны, вышел из барака и направился к Брэквеллу.

«Кот из дома…» – вот что он хотел мне сказать.

Я вздохнул и, одеваясь на ходу, поспешил за братом. Когда-то Густав присматривал за мной, чтобы я не попал в переплет, но теперь, судя по всему, мы поменялись местами, только вот новая роль не очень-то мне подходила. По крайней мере, в то утро у меня нашлись помощники, потому что за мной последовали и остальные, торопясь разглядеть ковбоя-клоуна поближе.

Не нужно быть индейским следопытом, чтобы услышать топот приближающегося стада полусонных ковбоев, и Брэквелл оглянулся, когда мы были еще довольно далеко. Его юношеское лицо залилось краской.

– Доброе утро, – смущенно кивнул парнишка.

– Что, решили немножко попрактиковаться в стрельбе? – спросил Старый.

– Ну… э-э, да. Да, я… да.

– У вас, вижу, превосходные пистолеты. – Густав протянул руку: – Позвольте?

Смущение худосочного молодого аристократа сменилось тревогой.

– Разумеется, – проговорил он и медленно протянул моему брату револьвер.

Осиногнездовцы зашевелились, предвкушая, как Густав сейчас, к их удовольствию, унизит расфуфыренного красавчика. Но их оживление лишь показывало, как мало парни успели узнать о моем брате. Обмен подначками был одним из любимых развлечений ковбоев, но Старый не находил особенного удовольствия в этом занятии, если не считать случаев, когда объектом насмешек был я.

Густав осмотрел оружие – блестящий посеребренный кольт с перламутровой рукояткой.

– Великолепно. – Он откинул дверцу для заряжания, взвел курок наполовину и крутанул барабан, чтобы посмотреть на патроны. – Зарядили все шесть, а? – покачал головой Старый. – Смело. У меня в барабане никогда не бывает больше пяти. Вдруг курок за что-то зацепится, и пуля полетит бог знает куда. Поэтому я оставляю гнездо под курком пустым. Некоторые тоже так делают.

«Некоторые» – то есть любой, кто хоть капельку смыслит в оружии, но этого Старый говорить не стал: ему не хотелось с места в карьер обижать нашего нарядного гостя.

Он закрыл дверцу, опустил курок и протянул кольт обратно рукояткой вперед.

– Да, понимаю, что тут есть определенный смысл, – протянул Брэквелл. – Пожалуй, и мне стоит так заряжать.

Густав пожал плечами.

– Решать вам.

Догадавшись, что Старый намерен помочь Брэквеллу сохранить лицо, а не ткнуть мордой в грязь, остальные взяли дело в свои руки. Несмотря на оленью кожу и бисер, англичанин не производил впечатление уверенного в себе человека, а грубые ковбои бросаются на легкую добычу, как волки на хромую корову.

– Для надежности, – сказал Глазастик, – стоит и вовсе не заряжать.

– А лучше оставить кольт дома, – добавил Дылда Джон.

– Ай, да не слушайте вы их! – перебил Всегда-Пожалуйста. – Думаю, вам нужно больше револьверов. Пожалуй, на этом вашем поясе уместится штук пять или шесть.

– Не, Дылда Джон прямо в точку. Этому перцу вообще пушка не нужна, – вмешался Набекрень. – Его одежка ослепит всякого, кто вздумает в него стрелять.

Я бы и сам, конечно, мог блеснуть ядовитым остроумием, но англичанин казался мне вполне приличным малым, несмотря на дурацкий выбор гардероба. Кроме того, мне не хотелось навлекать на себя гнев Старого. По ведомым одному ему причинам братец решил взять молодого человека под свою опеку и поэтому развернулся к нам, взъерошенный, как бойцовый петух на ринге. Однако, не успев даже открыть рот, Густав заметил что-то у нас за спиной и придержал язык.

Мы оглянулись и увидели направляющегося к нам Эдвардса. Он снова облачился в твидовый костюм и кепку, а начищенные ботинки и пенсне пускали в глаза солнечные зайчики. Хорошо сшитый костюм тем не менее не мог замаскировать оплывшее тело. Франт сервировал себя как икру, но под слоем твида не было ничего, кроме картошки.

– Что здесь происходит? Что за шум? – спросил Эдвардс, обращаясь к Брэквеллу.

От насмешек осиногнездовцев англичанин несколько сник, но по мере приближения подкрепления начал постепенно распрямляться. К тому времени, когда Эдвардс подошел и остановился перед ним, Брэквелл прибавил в росте дюйма четыре.

– Просто захотелось немного попрактиковаться в стрельбе. Эти милые люди великодушно поделились со мной секретами обращения с револьверами.

– У вас нет времени якшаться с прислугой, – отрезал Эдвардс, словно не слишком любящий отчим, отчитывающий слабоумного пасынка. – Идите переоденьтесь скорее, пока его милость и леди Клара не увидели этот нелепый маскарад. – Он фыркнул, сморщив нос-картошку. – Знаете, никак не мог понять, почему ваша семейка выбрала представителем именно вас… но теперь мне все ясно. Если у вас есть тайная мечта стать «кау-боем», так бы и сказали. Можно устроить, чтобы Макферсон взял вас на работу. Правда, оплата там куда ниже, чем ваше содержание, но, возможно, от вас будет наконец хоть какой-то прок.

Лицо Брэквелла побагровело от с трудом сдерживаемого гнева – или от стыда. Не дав молодому человеку ответить, Эдвардс повернулся и обратился к нам:

– Подайте к дому коляску и приведите двух хороших верховых лошадей. Эмили вынесет наши седла.

Он пошел прочь, и Брэквеллу оставалось лишь беспомощно сверлить взглядом спину обидчика.

– Эй, Эдвардс! – крикнул Старый.

Тот развернулся всем своим тучным телом, готовый взорваться: он явно не привык слышать окрики от «прислуги».

– Вы американец или британец? – спросил мой брат.

Эдвардс молча пялил глаза, очевидно раздумывая, удостоить ли наглеца ответом.

– Я из Бостона, – наконец проронил он.

– Вот как? – Густав потер подбородок, приподняв левую бровь. – Знаете, не уверен, что это ответ на мой вопрос.

– Жду лошадей через пять минут, – пробурчал Эдвардс и потопал обратно в замок.

– Слушай, Старый, – встрял Глазастик, – а зачем ты его вообще спрашивал?

– С таким акцентом и не поймешь, откуда он, – ответил мой брат. – Думаю, я имею право знать, что за засранец мной помыкает.

Парни рассмеялись, и Брэквелл присоединился к общему смеху. Потом Старый дружески хлопнул англичанина по спине, что выглядело не менее странно, чем кот верхом на лошади. Такого я от брата не ожидал.

– Пойдемте, дружище, – сказал Густав Брэквеллу. – Давайте выберем вам лошадь.

С этим они направились в кораль как добрые приятели – для полноты картины не хватало только взяться за руки.

Парней точно громом поразило, когда они увидели новую личину Старого. Едва он отошел достаточно далеко, все набросились на меня с вопросами: какой белены объелся Густав, что его эдак разобрало. Я лишь пожал плечами и ответил, что не знаю, но хорошо бы он ел такое почаще.

Когда мы подали коляску к дому, брат с Брэквеллом уже были там. Они набрасывали на спины двум лошадям нечто вроде кожаных рукавиц. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это седла, какие у нас, ковбоев, называют «почтовые марки».

Ковбойское седло сделано из доброго крепкого дерева, обитого кожей, а у тех, кто при деньгах, седла немногим толще салфетки. Мне захотелось пожелать Брэквеллу, чтобы их верховая прогулка окончилась побыстрее: долгая езда на подстилке толщиной в четверть дюйма так скрутит спину, что уткнешься носом в колени. Я уже собирался произнести напутствие вслух, когда сзади к нам подъехал Ули.

– Может, все-таки возьмете один из наших фургонов, мистер Брэквелл? – спросил он.

– Не стоит. Мне не терпится опробовать ваших знаменитых западных лошадей.

Юный Брэквелл и Старый обменялись взглядами – парни явно уже договорились между собой, что не укрылось от глаз Ули.

– Что ж, надеюсь, вам понравится, – сказал Макферсон Брэквеллу елейным тоном. Потом повернулся к Густаву и остальным, и елей превратился в уксус. – Закончите с седлами – и собирайтесь сами. На западном пастбище у коров завелись личинки. Чтобы вся скотина получила лекарство до нашего возвращения.

Мы проглотили вздохи и стоны: грязнее работы на ранчо не сыскать. Ули явно хотел отослать нас подальше от герцога и компании, и мы почли за благо не возражать, пока приказчик не нашел для нас еще более мерзкое задание, например вылизать дочиста сортир.

Пока мы собирались в дорогу, мимо нас проследовала целая процессия. Впереди ехал Ули, а Эдвардс и Брэквелл – все еще в своем щегольском наряде «кау-боя» – следовали сразу за ним, подскакивая на крошечных седлах, как парочка мексиканских прыгающих бобов. Герцог и леди Клара тряслись за верховыми в коляске. Старый аристократ снова напялил краги и пробковый шлем и сошел бы за играющего в солдата мальчишку, если бы не кустистые бакенбарды и толстое брюхо. Выглядела вся честная компания весьма своеобразно.

Я не удержался и, хотя поблизости мог оказаться доносчик, шепнул брату:

– Брэквелл сказал тебе, куда они едут?

– Не-а, – ответил Старый. – Да и незачем.

– В смысле?

– Глянь на юго-восток, и сам увидишь.

Я последовал его совету.

Нам уже случалось видеть поднимающиеся на юге тучи пыли, когда люди Макферсонов сгоняли с пастбищ скот. Сегодня над горизонтом тоже висела бурая туча, но на этот раз далеко на юго-востоке, куда нам, осиногнездовцам, выезжать запрещалось.

Где-то там что-то пришло в движение.

Глава четырнадцатая

Будро,

или Альбинос сбрасывает маску

К полудню мы согнали небольшое стадо самого что ни на есть жалкого вида. Более сотни коров бродили в загоне, примыкающем к главному коралю, и на каждой кишмя кишели личинки мясных мух.

Мы стали тянуть жребий, кто будет ездить верхом и загонять коров, чтобы они получили свою дозу лекарства. Выиграли Всегда-Пожалуйста и Дылда Джон, заслужив звание самых везучих сукиных детей в Монтане на сегодня. Остальным суждено было заниматься медициной вручную. А когда запускаешь руки в личинки, они норовят запустить свои мелкие хоботки в тебя.

Мясным мухам ведь все равно, живое мясо или мертвое, лишь бы до него добраться, и кровоточащее свежее тавро на шкуре коров или рана от кастрации прекрасно подходят в качестве яслей для мушиных деток. Иногда даже кажется, что тавро нанесено белилами, но стоит подойти поближе, и увидишь, что оно шевелится, поскольку «краска» состоит из сотен извивающихся червячков. Единственный способ – нанести пригоршню колесной смазки пополам с карболовой кислотой прямо на открытую рану, иначе корова сойдет с ума от боли. А если в процессе обработки мелкие ублюдки заползут тебе в перчатку, то рука тоже превратится в инкубатор.

Даже работая парами – пока мы со Старым обихаживали одну корову, Глазастик и Набекрень занимались другой, – нам предстояло провозиться несколько часов, чтобы истребить всех личинок. И хотя Паук со своей бандой отбыл неизвестно куда по неизвестно каким делам, а Ули отвалил с герцогом и компанией, отлынивать от работы мы не могли: кое-кого оставили приглядывать за нами желто-белым глазом.

Будро развалился на стуле у макферсоновского барака в сотне футов от кораля, раскинув ноги, сложив руки на груди и надвинув на лицо потрепанный стетсон. Но мы знали, что альбинос устроился там не покемарить. Мы пасли коров, а он пас нас.

– А Бу-то сегодня отхватил самую легкую работу, – заметил Глазастик, употребляя наиболее приличное прозвище, которое осиногнездовцы дали Будро.

– Гребаное ленивое Пугало, – проворчал Всегда-Пожалуйста, употребив менее ласковую кличку. – Раз уж шпионит за нами, так хоть помог бы немного заодно.

– Тебе легко говорить, – огрызнулся я поверх теленка, обмазанного черной жижей, – ты верхом. Вряд ли ты сам рвался бы помогать, если бы пришлось замарать нежные пальчики вот этим. – Я поднял измазанные грязью перчатки, на которых под солнцем блестели десятки крошечных опарышей.

Всегда-Пожалуйста направил лошадь в мою сторону.

– Ты что, заступаешься за эту отбеленную задницу?

– Я просто хотел сказать…

– Маккой, давай обратно в загон, – вмешался Старый. – У тебя там коровы разбегаются.

Всегда-Пожалуйста испепелил нас взглядом – что у него получилось очень неплохо, – дернул уздечку и отъехал.

– Постарайся лишний раз не задирать его, ладно? – попросил Густав.

– Да он сам задирается. Знаешь же, что он терпеть не может Бу.

Брат кивнул.

– Знаю.

Ненависть Всегда-Пожалуйста Маккоя к Будро занялась в первый же день на ранчо и с тех пор только разгоралась. Пусть кожа альбиноса напоминала белизной рыбье брюхо, Маккой видел только нубийскую черноту. Он не упускал возможности назвать альбиноса Пугалом, Призраком или Белоснежкой в лицо. Однако все его усилия пропадали втуне: после смерти Перкинса и таврения Мизинчика Будро воспарил на недосягаемую высоту. Если до этого он реял над нами подобно облаку, то теперь пребывал ближе к луне.

– Вот, – прошептал мой брат как-то раз, когда Будро молча проплыл мимо, – человек, у которого внутри всё кипит.

Если и так, то кипел альбинос на очень медленном огне – или же хорошо умел держать бурление под крышкой. Я украдкой взглянул в сторону барака сквозь жерди ограды и увидел, что Будро встал со стула. Сидел он слишком далеко, чтобы целиком расслышать нашу со Всегда-Пожалуйста перепалку, однако вполне возможно, что фраза «отбеленная задница» достигла его ушей. Мне уж было показалось, что сейчас он подойдет и даст обидчику хорошего пинка, на который тот уже давно напрашивался. Но вместо этого Будро направился к сортиру.

Я вернулся к телушке, которую мы со Старым обрабатывали, но едва успел занести перчатку, как мой братец отпустил животное.

– Эта готова, – кивнул он Всегда-Пожалуйста и Набекреню. – Подождите-ка чуток: пора и мне отложить личинку. – Брат незаметно ткнул меня носком сапога. – И тебе тоже, – добавил он шепотом.

Конечно же, Всегда-Пожалуйста взбесился, когда мы оба перелезли через ограду и зашагали к сортиру, но быстро заткнулся, увидев, что Будро ушел. Пользуясь возможностью побездельничать, все немедленно ретировались в тень и принялись скручивать сигареты. Меня изрядно огорчило, что я упустил шанс присоединиться к остальным.

– Знаю, ты веришь в методы мистера Холмса, – проворчал я, когда мы отошли от кораля, – но сомневаюсь, что ты разгадаешь очередную загадку, прислушиваясь к тому, как Бу кряхтит на очке.

Густав посмотрел на меня так, будто заметил у меня на носу какую-то гадость. А потом указал вперед, и я увидел, что альбинос, не останавливаясь, прошагал мимо отхожего места и направился к заднему входу в замок. Мы остановились у сортира, провожая надсмотрщика взглядом.

– Заходи, – велел Старый.

– Что?

– Не можем же мы оба стоять тут и глазеть. Ты зайдешь в сортир, а я буду делать вид, что жду тебя.

– Так ты за этим меня позвал? Чтобы я сидел в сральнике, пока ты за ним шпионишь?

– Я сказал – заходи.

– Да ладно, ладно.

Я заскочил в сортир, хлопнув дверью, и засов, по обыкновению, упал, заперев меня внутри.

– Боже, Густав! – прохрипел я, приникнув к отдушине в виде полумесяца. – Тут такая вонища, что и скунс задохнется.

– Закури, – предложил брат.

Я вытащил табак и бумагу, но внутри было слишком темно. Так половину табака растрясешь в грязь, а то и куда похуже. Махнув рукой, я снова приник к отдушине.

– Что там Бу делает?

– В подвал спустился.

– В подвал? Что ему там понадобилось?

– Грубейшая ошибка – теоретизировать, пока не собраны все улики…

– Ну да, ну да. Искажает чертовы выводы. Ладно. И что, мне так и стоять здесь, пока Бу не вылезет из подвала?

– Не обязательно стоять, – ответил Густав. – Можешь присесть.

– Ага. Шутка. Извини, что не смеюсь. Стоит мне лишний раз вдохнуть – и потеряю сознание.

– Не беспокойся, он там не задержится.

– Почему ты так уверен?

– Ты забыл, что среди нас есть доносчик? Будро наверняка в курсе, а значит, постарается управиться побыстрее. – Старый обернулся. – Парням дверь в подвал от кораля не видна, но альбинос не может быть уверен, что никто никуда не отойдет.

– Постой-ка. С чего это Бу волноваться о доносчике?.. Разве что он сам замышляет что-то против Макферсонов.

– Может, и замышляет. Не буду теоретизировать, но Будро специально дождался, пока Ули и Паук уедут… Постой-ка. Он выходит. Ба! Ты только посмотри.

– На что посмотреть? Мне отсюда видны только мухи и полоумный ковбой, возомнивший себя…

Не дав мне договорить, Густав пнул по двери три раза подряд.

– Быстрее там! – крикнул он. – Я сейчас лопну!

Брат отвел мне не слишком почетную роль в спектакле, но я понял, что пришло время выйти на сцену.

– Давай, лопайся! – громко отозвался я, чтобы Бу услышал. – Я еще не все кирпичи отложил!

– Эй, Будро! – позвал Старый. – Можно тебя на секунду?

Вскоре раздались приближающиеся шаги, и я отпрянул от отдушины, громко крякнув, чтобы заглушить шорох.

– Клянусь, больше никогда… не стану жрать стряпню Дылды Джона, – простонал я.

– Говорил я ему, чтобы не ел бобы, да разве он послушает, – пояснил Старый подошедшему Будро.

– Чего надо? – пробурчал альбинос, как всегда тихо и невнятно.

– О, просто мне любопытно, – непринужденно отвечал Густав. – Наши гости – не знаешь, куда это они собрались с утра пораньше?

– Знаю.

Наступила тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием ветвей на ветру. Наконец Старый прервал паузу, иронически хохотнув.

– Ладно, ты же не обязан мне рассказывать.

– Именно так, не обязан, – подтвердил Будро. – Если бы тебе надо было знать, и ты бы туда поехал.

– Да ну? А чего же ты не поехал?

– Здесь есть дела.

– Ну да, видел. – Брат снова хохотнул, однако Будро не засмеялся. Да и мне было не до смеха: в тот момент я уже чуть не падал в обморок. Смрад, заполняющий тесную сосновую клетушку, туманил мозг, как дым опиумной курильни.

– Слушай, Будро, ты мне нравишься. – Голос Старого излучал небывалое дружелюбие. – Ты не тупица. Я вижу, у тебя есть свое мнение. Почему же такой смышленый парень работает на Макферсонов? Ты тут один из старших работников, стало быть, с ними уже по меньшей мере года два. Как ты терпишь этих уродов столько времени?

Зашуршала грубая ткань – альбинос пожал плечами.

– Было не так уж плохо.

– Было? – Старый вцепился в это слово, как рысь в зайца. – Значит, что-то изменилось? Может, не в лучшую для тебя сторону?

– Каждый думает о своих интересах. При чем здесь «нравится»? – Впервые в невнятном бормотании альбиноса послышались эмоции – раздражение или страх, а то и оба сразу.

– Кое для кого «нравится» значит очень много, – парировал Густав. – Например, непохоже, что тебе нравилось, когда Паук таврил Мизинчика Харриса.

– Каждый думает о своих интересах, – повторил Будро.

– Так вот, значит, что случилось с Перкинсом? – не унимался Старый. – Кто-то просто «подумал о своих интересах»?

Говорят, у каждого человека есть предел – и мой брат только что перешел границы, очерченные Бу.

– Иди работать! – отрезал альбинос, и его слова прозвучали на удивление громко и ясно.

– Но мне надо… – начал Густав.

– Никуда тебе не надо.

Раздался удар кулаком в дверь сортира.

– И ты тоже, – рявкнул Будро. – Выметайся.

Я открыл засов, пошатываясь вышел наружу и уперся руками в колени, жадно глотая свежий воздух.

– Только… дайте… с мыслями собраться, – выдохнул я.

– Дело недолгое, – съязвил Старый. – Было бы что собирать.

– Эй…

– Раз уж мы ждем, у меня еще один вопрос…

– На твоем месте я бы не лез не в свое дело, – оборвал Густава Будро. – Давай, пошел.

Альбинос вернулся к своему обычному хрипловатому бормотанию, но ладонь опустилась к кобуре с 45-м кольтом, и жест был красноречивее всяких слов.

Мы с братом поспешили обратно в кораль, где, как я теперь видел, стояли осиногнездовцы и пялились на бесплатное представление. Они ржали, очевидно предполагая, что нас только что вздули за отлучку по нужде.

– Не понимаю я тебя, – сказал я Старому, когда мы отошли от Бу. – Заставляешь нас ходить на цыпочках из-за какого-то воображаемого доносчика, а потом сам наговорил больше Мизинчика, которого за длинный язык избили и поджарили. Думаешь, Бу не сдаст нас Макферсонам, как только те вернутся?

– Не-а.

– Есть причина для такой уверенности или это присущий тебе солнечный оптимизм?

– Причина есть. – К тому времени мы уже почти дошли до кораля, и Густаву пришлось говорить быстро. – Когда Будро вышел из подвала, в руке он держал лист бумаги. Я видел, как он засовывал бумажку в карман, и Будро это заметил. Так что, если он донесет на меня Ули, я расскажу про украденный документ.

– Но если ты ошибся в дедукции, нам это не поможет, – возразил я. – Если та бумага ничего не значит и если Бу ничего не замышляет за спиной у Ули, нам конец.

Мы уже перелезали через ограду, и Старый застыл, свесив ноги в кораль.

– Ха, – хмыкнул он. – Пожалуй, ты прав.

Он спрыгнул на землю, подобрал перчатки, и мы снова принялись за работу.

Глава пятнадцатая

Стол,

или Старый сервирует угощение, а Эмили угощает нас сплетнями

Вскоре Будро вернулся на свой насест перед бараком Макферсонов. Остаток дня он провел там, искусно прикидываясь пустым местом. Лишь дважды он оторвался от стула: сначала чтобы вместе с нами выехать на поиски очередной партии зачервивевшего скота, а потом – сказать нам, что на сегодня хватит. Каждый раз, когда альбинос отдавал приказы, Всегда-Пожалуйста салютовал ему средним пальцем, тогда как Старый просто молча выполнял указания, причем Бу никак не выделял ни меня, ни его из остальных.

Экспедиция герцога вернулась на ранчо уже затемно. Мы сидели за ужином, но пришлось повскакать из-за стола и помогать: Паук, отправившийся утром неведомо куда со своими людьми, еще не вернулся, а Будро не очень-то мог управиться с коляской и лошадьми в одиночку. На ужин Дылда Джон сварганил нечто вроде пирога с бобами, о который легко можно было обломать зубы, поэтому парни не слишком расстроились, когда пришлось оторваться от еды.

Наши гости подъехали к замку покрытые пылью, но довольные. Брэквелл приветствовал нас, помахав своей огромной и уже не столь белоснежной шляпой, леди Клара молча улыбнулась, и даже на одутловатом лице герцога было написано нечто вроде горделивого удовлетворения. Исключение составлял только Эдвардс, который выглядел еще мрачнее обычного.

Очевидно, бостонец изрядно растряс кости, побившись задом о лошадь: Ули и Бу пришлось помочь ему слезть с лошади и едва ли не на руках отнести в дом. Я посмотрел им вслед, гадая, о чем будут разговаривать Макферсон с альбиносом, после того как доставят Эдвардса в его покои.

– Эй, ты! – пролаял герцог, и я, с удивлением обнаружив, что он обращается ко мне, вытянулся, будто на мне был синий мундир.

– Да, сэр?

– Скажи повару, что мы вернулись и собираемся переодеваться к ужину. Ужин подать через час. Утром мы говорили про утку по-руански, но я передумал. Ростбиф из нашей кэнтлмирской говядины превосходно подойдет. Да-да, превосходно! И передай Эмили, чтобы подала бутылку портвейна. И сигары! Самый что ни на есть подходящий вечер для портвейна и сигар, а, Брэквелл? Ну, что стоишь – все запомнил?

Я определенно запомнил далеко не все, но боялся признаться в своей непригодности на роль лакея и собирался ограничиться кивком, а дальше как придется. Но Старый меня опередил.

– Не беспокойтесь, ваша милость, – отчеканил он, беря меня под локоть и подталкивая в сторону дома. – Если он что-то забудет, я ему напомню.

Не успел старик удивиться инициативе моего брата, как мы уже оказались в замке, и теперь удивляться пришлось мне.

– С ума спятил? Бу там рассказывает невесть что Ули, а ты ломишься в замок, как к себе домой?

– Не собираюсь сидеть на заднице, когда пришло время действовать. Пока герцог и компания здесь, у нас есть шанс раскопать дело.

– Могилу нам ты раскопаешь, вот что, – проворчал я. – Не все ли равно, здесь англичане или нет? Их ведь тут и в помине не было, когда Перкинса пустили на фарш.

Старый огорченно покачал головой с грустью и даже некоторым удивлением, как будто я пытался есть суп, держа ложку не тем концом.

– Это не значит, что здесь нет связи, – пояснил брат. – Ты разве не задумывался о совпадении?..

Дверь за нами распахнулась, и в прихожую ввалился герцог со своими спутниками.

– Кажется, Эмили там, на кухне, – сказал Густав, прикладывая ладонь к уху и толкая меня в коридор. – Эй, Эмили! Э-ми-ли-и-и!

Как оказалось, горничная действительно была на кухне и отчитывала Шведа, который явно понимал ее трескотню не лучше, чем мы обычно понимали его.

– Сэр Рыжий! – воскликнула горничная, поворачиваясь к нам. Она улыбнулась и сделала книксен, а мне хватило присутствия духа, чтобы галантно поклониться.

– Миледи.

Эмили захихикала, чего я и добивался.

Мне всегда легко удавалось рассмешить девушек. Возможно, дело в том, что я не так уж обделен в смысле внешности, или в том, что рос в окружении женщин. После того как умерли мой отец и брат Конрад, а Густав отправился на заработки, пару лет на ферме оставались только мать, сестры и я. Жизнь не давала особых поводов для смеха, вот я и старался всех веселить, и с тех пор работа клоуном вошла у меня в привычку.

Старый, с другой стороны, и глазом не моргнет при виде гремучей змеи, конокрада или бешеного медведя, но поставь его перед существом женского пола, и братишка изморгается до слепоты. Он ничуть не уродливее обычного ковбоя: ярко-голубые глаза, высокий лоб, нос и уши выдающиеся, но не огромные. И все же Густав настолько робеет в присутствии женщин, что едва ли осмелится закричать «пожар!», если на девушке вспыхнет юбка.

Когда я представил брата Эмили, она присела в шутливом книксене, но Старый сумел лишь стянуть с головы шляпу и пробормотать нечто невразумительное, видимо означавшее «весьма рад познакомиться». Пришлось вмешаться, пока он окончательно не растерялся.

– Их великопижонство вернулся, и он голоден. Ты должна подать виски и сигары, прежде чем пойдешь наверх. – Я повернулся к Шведу: – А ты забудь про свои кулинарные планы на ужин. Просто сделай им стейки.

– Вы должны подать портвейн, мэм, – поправил Старый, все еще смущенно, но достаточно громко. – И герцог сказал, что хочет ростбиф.

– Ростбиф, стейк – не все ли равно? Говядина – она и есть говядина. – Я взглянул поверх головы Эмили на Шведа. – В чем дело? У тебя такой вид, будто ты сейчас заплачешь.

– Весь день готовить уток, а вот она, – он погрозил костлявым пальцем Эмили, – она говорит: «Нет хорошо! Нет хорошо для герцог!» И теперь печь ростбиф?

– Приступай, а то хуже будет, – сухо ответила Эмили деловым тоном. – Таким, как герцог, не отказывают. Он всегда получает чего хочет и как хочет, иначе наплачешься. Так что принимайся-ка за ростбиф. И не забудь подать устриц, вареную картошку и вишневый пирог с заварным кремом.

– Черт возьми! – вскричал Швед в такой ярости, что у него почти пропал акцент. – Две только руки иметь!

Эмили хладнокровно пожала плечами.

– Что ж, значит, придется управиться двумя. У меня нет времени тебе помогать: нужно идти наверх, одевать миледи к ужину.

Горничная направилась к двери, но у нее на пути возникло неожиданное препятствие в лице Старого.

– Похоже, у вас со Шведом хлопот полон рот, – сказал он на удивление уверенно. – А раз уж нам все равно нечего делать, кроме как в бараке с парнями пререкаться, мы готовы помочь.

– Вы? – Эмили скептически скривилась, но потом на губах у нее проступила озорная улыбка. – А почему бы и нет? Этот жирный козел притащил нас сюда и не взял ни одного лакея – на что он рассчитывал? Да уж! Стол сервировать умеете?

Мы, конечно, сумели бы поставить тарелки на столешницу, но горничная имела в виду другое. Тем не менее Старый принялся улыбаться и кивать, попутно ткнув меня локтем, чтобы я присоединился. Так я и сделал, и Эмили выдала еще одно «Да уж!». Она показала, где находятся посуда и столовое серебро, а остальное предоставила нам, заметив, что мыть руки не обязательно.

– Да, не любит она герцога, – заметил Старый, пока я тупо таращился на тарелки, чашки, блюдца, серебро и хрусталь.

– А с чего ей любить старика. И заодно объясни, черт возьми, что ты собираешься делать?

– Накрывать на стол, – сказал Густав. – Давай начнем с тарелок, с ними все понятно.

На то, чтобы расставить большие тарелки на столе, ушло целых десять секунд. Но оставались еще тарелки поменьше, и мы, немного посовещавшись, водрузили их поверх тех, что побольше.

– Что ж, не особенно трудно, а? – Старый явно был доволен собой. – А что думаешь про суповые? Сверху или сбоку?

– Почем мне знать. Может, они их на голову надевают. Не хочешь теперь рассказать, что мы здесь делаем?

– Мы ждем, – медленно и торжественно ответил брат, что твой проповедник, читающий с амвона Писание, – когда явится возможность.

Не объясняя, что за возможность он имеет в виду, Старый поставил суповую тарелку поверх мелкой и расцвел при виде получившейся посудной башенки.

– А что делать с ложками? – спросил он. – В тарелки совать или рядом класть?

Я сказал, куда именно ему следует сунуть ложки, но он, конечно, пренебрег моим советом. Вместо этого он распределил ложки по тарелкам, а сверху крест-накрест добавил вилки.

Сервировка Старого, без сомнения, нарушала все правила, но нельзя было не признать: получилось действительно интересно.

Когда он наконец пристроил последние блюдца – примостив их на хрустальные бокалы, – дверь у меня за спиной открылась, и Эмили воскликнула: «Да уж!»

– Видел бы это старик Оусби. На месте бы упал, и дух вон, – заявила горничная. – Хорошо, что леди сегодня решила сама закончить одеваться…

Эмили, посмеиваясь, пошла вокруг стола, сводя на нет все усилия Старого. Братец выпучил на меня глаза, и я понял, что явилась та самая возможность, которую мы ждали. Мы оказались наедине с непоседливой юной кокеткой, а чтобы от кокетства перейти к сплетням, особого заигрывания не надо. Так как общение с женщинами больше по моей части, чем по части Густава, пришлось взять инициативу на себя.

– Ну, – начал я, улыбаясь Эмили, – и кто же этот Оусби, который покоя тебе не дает?

– Самый ворчливый козел во всей Англии, вот кто. Он камердинер в Кэнтлмире. То есть в настоящем Кэнтлмире, в поместье герцога в Суссексе.

– Почему же он не приехал вместе с вами сюда?

– О-о-о, а кто же будет хозяйством заведовать? Оусби и так почти без подручных остался. Да и потом, он уже слишком старый, чтобы тащиться на другой конец света. Это для таких несчастных, как я.

– Неужели тебе не интересно посмотреть Америку?

– Интересно было бы посмотреть Колумбову выставку, наверное. В конце концов, разве мы не за этим сюда ехали? По крайней мере, так слугам сказали.

Эмили подмигнула мне, видимо намекая на секреты, ложь и всегдашнюю скрытность, присущую хозяевам.

– И вот на́ тебе, открытие пропустили. И ради чего? – продолжала она. – Чтобы приехать в Мандану, или Монтини, или как там она называется, и дать дикарям шанс содрать с нас скальпы! Да уж! Доложу я вам, герцог даже вручил мне пистолет, перед тем как мы уехали из Чикаго. Маленькая такая серебряная штучка, чуть больше карманных часов. И всем остальным тоже дали оружие: леди Кларе, Эдвардсу, Брэквеллу. Старина Дикки представил это как шутку: «А то вдруг поезд ограбят или индейцы нападут». Воображает себя Оскаром Уайльдом, не иначе. Как же. Да уж!

Старый получал именно то, чего хотел: информацию. Вообще-то, целый поток информации, и я почувствовал, что начинаю в нем тонуть. Ухватившись за подвернувшийся под руку обломок, я попытался выплыть на поверхность:

– Но если герцогу хотелось осмотреть ранчо, почему вы с леди просто не остались в Чикаго на выставке?

– О-о-о, ты не знаешь «лорда Клару». Та еще упрямица. Она настояла на том, чтобы поехать, – бьюсь об заклад, только для того, чтобы старик не сделал какую-нибудь глупость. Она лучше смыслит в деньгах, чем все мужчины в семье, вместе взятые… хотя толку-то им от этого теперь. Вот, смотрите как: вилка, вилка, вилка, потом нож, нож и ложка.

Потом Эмили стала показывать нам, куда ставить «миски для пальцев». Старый метнул на меня взгляд, чтобы я вернул ее в прежнюю колею.

– Жаль, мистер Перкинс не видит всю эту красоту, да так дивно расставленную, – сказал я. – Герцог и остальные, наверное, очень расстроены. Приехали в такую даль повидать Перкинса, а он, выходит, мертв.

– А по ним и не скажешь, что они расстроились. Давно не видала их такими радостными. Кроме разве что Эдвардса. Этот если и улыбнется, то только чтобы к миледи подмазаться. Все знают, чего он хочет, и, как знать, может, и добьется. В конце концов, мужа из благородных ей уже не сыскать. Яблочко надкушено, а аристократы за простолюдинами доедать не станут. Впрочем, знаю одного, кто не прочь попробовать. Да уж! У этого дурачка Брэквелла денег не меньше, чем у Эдвардса, но для миледи он просто игрушка. Да и семья его никогда не согласится на такой брак. Даже их паршивая овца слишком хороша для таких, как наша Клара. У-у-у, никогда не пойму этих благородных господ. Если есть респектабельность – подавай им деньги. Если есть деньги – подавай респектабельность. А если есть и то и другое, почему им всегда мало? Да уж!

Сплетни так и лились рекой, но особого смысла в них я не видел. Пытаться направить Эмили в нужную сторону было все равно что скакать на бизоне без уздечки. Обязательно доскачешь куда-нибудь, и быстро, только вот не можешь выбирать куда.

Тем не менее я надеялся снова навести горничную на разговор о дочери герцога. Думаю, светские проблемы леди Клары меньше всего интересовали Старого, но мне было наплевать. Леди сразила меня в самое сердце, а как мне защищать ее честь, не зная от чего?

Но прежде, чем я успел задать вопрос, дверь в гостиную распахнулась и вошел герцог – в таком виде, будто собрался в оперу. Он вырядился в официальный вечерний костюм – смокинг и галстук, – а в толстых пальцах держал дымящуюся сигару.

Учитывая, что перед ним предстали два грязных рабочих с ранчо, которые мусолили в лапах его столовое серебро, я ожидал, что его светлость впадет в ярость или, по крайней мере, будет ошарашен. Но старик сам ошарашил меня, поскольку между его кустистыми бакенбардами заиграла улыбка.

– Так-так, – сказал он. – Вас-то мне и надо.

Глава шестнадцатая

Светская забава,

или Мозг старого подвергается испытанию… и дает слабину

Герцог велел нам всем идти за ним в салон. Там нашу троицу ждал Эдвардс, наряженный под стать старику: в белой рубашке с высоким воротничком и черном костюме, сжимая в толстых губах, сложенных буквой «о», сигару. Бостонец неловко примостился на том самом диване, на котором так привольно развалился Мизинчик Харрис в ту ночь, когда мы с братом пробрались в замок. Как и Мизинчик, Эдвардс прикладывался к бокалу с выпивкой, правда ограничиваясь лишь рубиново-красной жидкостью.

Герцога тоже ждал полный бокал, из которого он тут же шумно отхлебнул, а потом уселся в кресло – такое большое и разукрашенное, что вполне могло бы служить троном. Сидя рядом, они с Эдвардсом выглядели как портреты одного и того же человека – один в расцвете сил, другой на склоне лет.

Нам сесть не предложили.

– Нельзя брать сразу обоих, – заявил герцог Эдвардсу. – Выбирайте одного.

Очевидно, герцог имел в виду Старого и меня. Эдвардс стал разглядывать нас, как коров на сельской выставке. Когда он взглянул на моего брата, его глаза за стеклами очков превратились в темные щелочки, и я вспомнил, как дерзко Густав говорил с ним в то утро.

– Этот, – сказал бостонец и ткнул сигарой в сторону Старого.