Дональд Уэстлейк

Победитель

(фантастический рассказ)

Уордмэн стоял у окна и смотрел, как Ревелл шагает прочь от зоны.

— Идите-ка сюда, — позвал он репортера. — Сейчас вы увидите Сторожа в действии.

Репортер обошел письменный стол и остановился рядом с Уордмэном.

— Кто-то норовит сбежать? — спросил он.

— Совершенно верно, — Уордмэн расплылся в довольной улыбке. — Вам повезло. Нечасто они рыпаются. Может, этот парень специально для вас расстарался.

На лице репортера появилось выражение тревоги.

— Разве он не знает, что произойдет?

— Разумеется, нет. Пока не испытает на собственной шкуре. Смотрите.

Ревелл, вроде бы, никуда не торопился; он шел к лесу на дальнем краю пустоши. Прошагав ярдов двести за пределами зоны, он чуть наклонился вперед, а еще через несколько шагов обхватил руками живот и согнулся пополам вроде как от боли, но тем не менее продолжал идти своей дорогой. Он спотыкался все чаще и чаще, однако ухитрялся не падать и добрался таким манером до опушки леса, где, наконец, рухнул наземь и застыл без движения.

Благодушие Уордмэна вдруг куда-то улетучилось. В теории Сторож нравился ему гораздо больше, чем в практическом приложении. Подойдя к столу, он позвонил в лазарет и сказал:

— Пошлите людей с носилками в восточном направлении. Там на опушке леса лежит Ревелл.

Услышав это имя, репортер встрепенулся.

— Ревелл? — переспросил он. — Так вот кто он. Тот самый поэт?

— Если можно величать его писанину поэзией, — ответил Уордмэн, презрительно скривив губы. Ему доводилось читать так называемые «стихотворения» Ревелла. Бред, сущий бред.

Репортер снова выглянул из окна.

— Я слышал, что он арестован, — задумчиво проговорил он.

Высунувшись из-за плеча репортера, Уордмэн увидел, что Ревеллу удалось подняться на четвереньки, и он с великими мучениями ползком тащится к лесу. Но санитары с носилками уже трусцой нагоняли его. Уордмэн наблюдал, как они поднимают ослабевшее от боли тело, пристегивают его ремнями к носилкам и несут обратно в зону.

Когда они скрылись из поля зрения, репортер спросил:

— Он поправится?

— Полежит пару суток в лазарете. Думаю, он потянул несколько мышц.

Репортер отвернулся от окна.

— Это было очень наглядно, — с опаской проговорил он.

— Кроме вас, такого не видел еще ни один посторонний, — сказал Уордмэн и снова самодовольно ухмыльнулся. — Как это у вас зовется? Сенсация?

— Да, — садясь, ответил репортер. — Сенсация.

Интервью возобновилось. За год, прошедший с тех пор, как Уордмэн приступил к воплощению благотворительного проекта «Сторож», этих интервью было уже несколько десятков. И вот теперь он в пятидесятый, наверное, раз объяснял, что такое этот самый Сторож и в чем его ценность для общества.

Основной деталью Сторожа была крошечная черная коробочка — по сути дела, радиоприемник, который хирургическим путем вживлялся в тело каждого заключенного. Посреди зоны стоял передатчик, непрерывно посылавший сигналы на эти приемники. Если заключенный не удалялся от передатчика более чем на 150 ярдов, все было в порядке. Но стоило ему покинуть пределы этого радиуса, и черная коробочка под кожей начинала отправлять в нервную систему болевые импульсы, которые усиливались по мере удаления заключенного от передатчика и в конце концов достигали такой мощи, что лишали человека способности двигаться.

— Понимаете, заключенный не может спрятаться, — объяснил Уордмэн. — Даже сумей Ревелл добраться до леса, мы все равно нашли бы его благодаря воплям.

Использовать Сторожа предложил сам Уордмэн. В те времена он служил заместителем начальника самой заурядной тюряги общегосударственного значения. Однако так называемые «сердобольные» подняли хай, и внедрение новшества было отложено на несколько лет. Но теперь, наконец, проект запущен, и Уордмэну обещано пять лет полной свободы действий, чтобы провести испытания, руководить которыми он должен был самолично.

— Если моя уверенность в отменном результате оправдается, — сказал Уордмэн, — то все государственные тюрьмы перейдут на такой режим охраны.

Сторож исключал всякую возможность побега, позволял легко по-давить любой мятеж (достаточно было на минуту-другую отключить передатчик) и превращал работу часовых в легкое и приятное времяпрепровождение.

— По сути дела, у нас тут даже нет охранников как таковых, — под-черкнул Уордмэн. — Здесь нужен только обслуживающий персонал: столовая, лазарет и так далее.

В новой тюрьме сидели не простые уголовники, а лишь государственные преступники.

— Можно сказать, — с ухмылочкой объяснил Уордмэн, — что мы собрали под своим крылышком всю непримиримую оппозицию.

— Иными словами, это политзаключенные, — вставил репортер.

— Нам не нравится это выражение, — ответил Уордмэн, и в его голос закрались ледяные нотки. — Слишком уж по-коммунистически оно звучит.

Репортер извинился за оговорку и поспешил закончить интервью. Уордмэн снова подобрел и проводил гостя до выхода.

— Видите, — сказал он. — Никаких вам стен или вышек с пулеметами. Наконец-то у нас есть тюрьма, отвечающая требованиям времени.

Репортер еще раз поблагодарил тюремщика и зашагал к машине. Дождавшись его отъезда, Уордмэн отправился в лазарет проведать Ревелла. Но тому уже вкатили укол, и теперь поэт крепко спал.



Ревелл лежал на спине, пялился в потолок и повторял про себя: «Я не думал, что будет так погано. Я не думал, что будет так погано». Он мысленно взял здоровенную кисть и начертал черной краской на безупречно белом потолке: «Я не думал, что будет так погано».

— Ревелл.

Поэт слегка повернул голову и увидел стоявшего возле койки Уордмэна. Он смотрел на тюремщика так, словно не узнавал его.

— Мне сообщили, что вы проснулись, — сказал Уордмэн.

Ревелл молчал.

— Когда вы поступили сюда, я попытался дать вам понять, что бежать бессмысленно, — напомнил ему тюремщик.

Ревелл разомкнул губы и сказал:

— Все в порядке, вам нет нужды терзаться. Вы исполняете свои обязанности, а я — мой долг.

— Не терзаться?! — Уордмэн вытаращил глаза. — Мне-то с чего терзаться?

Ревелл уставился в потолок. Слова, выведенные на нем всего ми-нуту назад, уже исчезли. Как жаль, что нет бумаги и карандаша. Слова утекали, будто вода из решета. Остановить их, поймать. Но для этого нужны карандаш и бумага.

— Могу я получить бумагу и карандаш? — спросил Ревелл.

— Чтобы опять строчить непристойности? Разумеется, нет.

— Разумеется, нет, — эхом откликнулся Ревелл. Он закрыл глаза и принялся следить за ускользающими словами. Человек недостаточно расторопен, он не может и сочинять, и запоминать одновременно. Надо выбирать, и Ревелл сделал свой выбор уже давно: он будет сочинять. Но слова убегали, потому что у него нет бумаги, и распадались в пыль в огромном мире.

— Боль в коленках, боль в руках, — тихо пробормотал он. — Боль в печенках и мозгах. То затихнет, то накатит. Может, хватит? Может, хватит?

— Боль проходит, — ободрил его Уордмэн. — Минуло трое суток. Она уже давно должна была стихнуть.

— Она вернется, — ответил Ревелл и, открыв глаза, начертал эти слова на потолке: «Она вернется».

— Не валяйте дурака, — буркнул тюремщик. — Не вернется, если вы не ударитесь в бега еще раз.

Ревелл молчал. Легкая улыбка на лице Уордмэна сменилась хмурой миной.

— Нет, — сказал он.

Ревелл удивленно посмотрел на него и ответил:

— Да. Еще как да. Разве вы не поняли?

— Никто не бежит отсюда дважды.

— Я никогда не успокоюсь. Неужели вы не уразумели? Я никогда не оставлю попыток бежать, никогда не перестану существовать, никогда не разуверюсь, что я — тот, кем должен быть. Вы не могли не знать этого.

Уордмэн вытаращил глаза.

— Так вы готовы еще раз пройти через это?

— Еще много, много раз.

— Вы просто хорохоритесь, — Уордмэн сердито наставил на Ревелла палец. — Что ж, помирайте, коли есть охота. Вы хоть понимаете, что подохнете, если мы не принесем вас обратно?

— Смерть — тоже бегство.

— Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не пошлю за вами, обещаю.

— Значит, вы проиграете, — сказал Ревелл и, наконец, взглянул на тупую и злобную физиономию тюремщика. — Вы сами установили правила. И, даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждаете, что ваша черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я убегаю, вы будете терпеть поражение за поражением, а если черная коробка убьет меня, значит, вы проиграли окончательно.

— Та, по-вашему, это игра? — возопил Уордмэн, воздевая руки к потолку.

— Конечно, — ответил Ревелл. — Что еще вы могли изобрести?

— Вы сошли с ума, — заявил Уордмэн и шагнул к двери. — Вас надо отправить в дурдом.

— Это тоже было бы вашим поражением! — гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже хлопнул дверью и был таков.

Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особенно теперь, когда знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но был и другой страх, более отвлеченный и умозрительный, однако ничуть не менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумолимо толкал Ревелла на новый побег, а значит, был еще острее.

Звероловы

— Но ведь я не думал, что будет так погано, — прошептал поэт и вновь мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже — красной кистью.

Роберт Силверберг. Звероловы



[= Отряд собирателей]. Пер. – В. Вебер.

Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тюремщик караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вроде бы постарел. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: «Прощайте, Уордмэн» и зашагал на восток.

Robert Silverberg.

Уордмэн не поверил.

Collecting Team (1968). – _

— Вы блефуете, Ревелл! — гаркнул он.



Поэт молча шел вперед.

С высоты пятидесяти тысяч миль планета выглядела очень привлекательно. Земного типа, с преобладанием зеленых и голубых тонов, без видимых признаков цивилизации. Что же касалось фауны…

Уордмэн уже и не помнил, когда в последний раз был так зол. Больше всего ему хотелось броситься вдогонку за Ревеллом и придушить его голыми руками. Но Уордмэн сжал кулаки и напомнил себе, что он — человек разумный, здравомыслящий и милосердный. Как Сторож. Ведь Сторож требовал всего-навсего послушания, и он, Уордмэн, хотел того же. Сторож карал лишь за бессмысленное своеволие, и он, Уордмэн, тоже. Ревелл — антиобщественный элемент, склонный к самоуничтожению, и его следует проучить. Ради него самого и ради блага общества.

Я повернулся к Клайду Холдрету, приникшему к термоскопу.

— Чего вы хотите добиться? — заорал Уордмэн, прожигая взглядом удаляющуюся спину Ревелла и жадно вслушиваясь в безмолвие по-эта. — Я не стану посылать за вами! Сами приползете сюда на карачках!

– Ну, что ты можешь сказать?

Он смотрел вслед Ревеллу, пока тот не покинул пределы зоны. Поэт брел, обхватив руками живот и подволакивая ноги, голова его безвольно поникла. Наконец Уордмэн скрипнул зубами, развернулся и отправился в свой кабинет составлять месячный отчет. Всего две попытки к бегству. Раза два или три за день он подходил к окну. Ревелл полз на четвереньках через пустошь, направляясь к деревьям. Под вечер поэт скрылся из виду, но Уордмэн слышал его вопли и лишь с большим трудом смог сосредоточиться на подготовке отчета. В сумерках он снова вышел на улицу. Из леса доносились слабые, но непрерывные крики Ревелла. Тюремщик застыл, обратившись в слух, сжимая и разжимая кулаки. Он был исполнен угрюмой решимости не давать воли состраданию. Ревелла надо проучить ради его же пользы.

– Температура подходящая, много води. Мне кажется, надо садиться.

Спустя несколько минут к Уордмэну приблизился один из врачей.

В рубку вошел Ли Давидсон. На его плече сидела одна из тех голубых мартышек, которых мы поймали на Альферазе.

— Мистер Уордмэн, его необходимо вернуть.

– У нас есть свободные вольеры? – спросил я.

Начальник тюрьмы кивнул.

– На целый зоопарк!

— Знаю. Но я должен убедиться, что он усвоил урок.

– Я за посадку, – вмешался Холдрет. – Нельзя же возвращаться на Землю лишь с парой мартышек и муравьедами.

Кроме поисков внеземных животных для Зоологического управления Министерства межзвездных дел мы попутно занимались и картографированием планет, а в эту систему еще не залетали земные звездолеты. Еще раз взглянув на голубой шар, медленно вращающийся на обзорном экране, я занялся расчетом посадочной траектории. Из вольеров доносились сердитые вопли голубых мартышек, которых Давидсон привязывал к противоперегрузочным креслам, и недовольное похрюкивание муравьедов с Ригеля…

— Господи, да вы только послушайте! — воскликнул врач.



Не успел корабль коснуться поверхности планеты, как вокруг начали собираться представители тамошней фауны.

Лицо Уордмэна омрачилось.

– Посмотрите, да тут не меньше тысячи видов! – воскликнул Давидсон. – О таком можно только мечтать!

– Кого же из них взять с собой? – немного растерянно спросил я, прикинув, сколько у нас свободного места.

— Ну, ладно, несите его сюда.

– Я считаю, мы должны отобрать самых необычных животных и вернуться на Землю, – ответил Холдрет. – Остальных оставим до следующего раза.

– Эй, посмотрите сюда! – позвал нас Давидсон.

Врач отвернулся, и в этот миг крики прекратились. Уордмэн и врач как по команде встрепенулись и прислушались. Ни звука. Врач опрометью бросился к лазарету.

Из густого леса появилось существо ростом не менее двадцати футов, похожее на жирафа, с миниатюрной головой на грациозной шее. Оно передвигалось на шести длинных ногах. Поражали глаза, огромные фиолетовые шары, чуть выступающие вперед. Животное подошло к кораблю и, казалось, взглянуло прямо на нас. У меня возникло ощущение, будто оно пытается нам что-то сказать.

– Великовато, а? – прервал молчание Давидсон.



– Уж ты-то не отказался бы взять его с собой.

Ревелл лежал и орал. Мысль была только одна — о боли и о том, что надо кричать. Время от времени ему удавалось издать особенно громкий вопль, и тогда он выгадывал ничтожную долю секунды и отползал еще немного дальше от тюрьмы, преодолевая несколько дюймов. За последний час Ревелл сумел проползти два с лишним метра. Теперь его голову и правую руку можно было видеть с проложенной через лес проселочной дороги.

– Возможно, нам удастся уместить детеныша, – Давидсон повернулся к Холдрету. – Как по-твоему, Клайд?

На одном уровне сознания существовали только боль и вопли. Но на каком-то другом Ревелла постоянно и неотступно преследовал окружающий мир: он видел былинки перед глазами, неподвижный тихий лес, ветви в вышине. И маленький грузовичок, который остановился рядом с ним на дороге.

– Попробуем, – пробурчал тот.

У человека, вылезшего из кабины и присевшего возле Ревелла на корточки, было морщинистое обветренное лицо. Судя по грубой одежде, он был фермером. Человек тронул Ревелла за плечо и спросил:

Жираф, похоже, удовлетворил свое любопытство и, подогнув ноги, опустился на траву. Маленький, собакообразный зверек недовольно залаял, но тот даже не повернул головы.

— Вы ранены?

– Ну, как анализ атмосферы? – спросил Давидсон.

— Восток! — крикнул Ревелл. — Восток!

– Отличный, – возвестил Холдрет. – Пора на охоту.

— А вас можно переносить?

Я вдруг почувствовал смутную тревогу. Слишком тут было хорошо…

— Да! — взвизгнул страдалец. — Восток!

– Никогда ничего подобного не видел, – повторил Давидсон по крайней мере в пятнадцатый раз. – Сущий рай для звероловов.

— Отвезу-ка я вас к лекарю.

Подошел Холдрет, держа в руках собаку с блестящей, без единого волоска кожей и выпуклыми, как у насекомых, глазами.

Когда фермер поднял Ревелла и уложил в кузов грузовика, боль не усилилась. На таком расстоянии от передатчика ее величина уже не могла измениться.

– Как дела, Гас?

Скрутив тряпицу, фермер запихнул ее в разинутый рот Ревелла и сказал:

– Нормально, – ответил я без особого энтузиазма.

— Сожмите зубами, тогда полегчает.

– Ты что-то не в духе. В чем дело?

Ревеллу не полегчало. Но тряпица хотя бы приглушала его крики. И то слава богу: собственные вопли пугали его.

– Мне здесь не нравится.

Ревелл пребывал в сознании, когда фермер в сгущающихся сумерках внес его в здание, внешне похожее на поместье колониальной поры, но приютившее вполне современную больницу. Поэт видел склонившегося над ним врача, чувствовал его руку у себя на лбу, слышал, как врач благодарит фермера. Они наскоро обменялись несколькими словами, по-том фермер ушел, а врач снова склонился над Ревеллом. Это был молодой человек в белом халате, с пухлыми щеками и рыжей шевелюрой. Он казался сердитым и напуганным.

– Почему?

— Вы из тюрьмы, верно? — спросил врач.

– Животные сами идут в руки. Будто рады, что их возьмут на корабль. Я вспоминаю, как нам пришлось погоняться за муравьедами…

Ревелл грыз свой кляп и орал, но сумел кивнуть. Точнее, судорожно дернуть головой. Казалось, кто-то взрезал его подмышки ледяным но-жом, шею будто терли наждаком, суставы выворачивало. Так разделывают крылышко цыпленка за обедом. В желудок словно налили кислоты, а в тело понатыкали иголок, да еще жгли его паяльной лампой, одновременно сдирая кожу, вспарывая бритвой нервы и колотя молотками по мышцам. Чьи-то пальцы выдавливали ему глаза. Но эту боль придумал гений, вложивший в ее создание все свое умение. Разум продолжал работать, и Ревелл все сознавал. Ему никак не удавалось лишиться чувств, впасть в забытье.

– Перестань, Гас. Если хочешь, мы быстро погрузимся. Но для нас эта планета – золотая жила.

— Иные двуногие — те еще скоты, — рассудил врач. — Попытаюсь извлечь из вас эту штуку. Не знаю, получится ли: нам не положено разбираться в механизме ее действия. Но попробую.

Холдрет беззаботно рассмеялся и потащил собаку к вольерам. Чувствуя себя лишним, я решил обследовать окрестности и через полчаса поднялся на высокий холм. Оказалось, мы сели на огромном острове или сильно вытянутой косе. По обе стороны вдали виднелось море. Справа до самого берега темнел лес, слева простиралась степь. У подножия холма блестело небольшое озеро.

Он куда-то ушел и вскоре вернулся со шприцем.

Не остров, а рай для всякой живности.

— Это вас усыпит.

Я не считал себя зоологом, мои знания ограничивались лишь беседами о Давидсоном и Холдретом. Но и меня не могло не поразить удивительное многообразие всех этих странных существ и их поразительное дружелюбие. По дороге мне встретился еще один жираф. И снова у меня возникло ощущение, будто он пытается мне что-то оказать.

Ооооооооо!

Вернувшись на звездолет, я увидел, что вольеры забиты до отказа.



– Как дела? – поинтересовался я.

— Его там нет. Мы обшарили весь лес.

– Заканчиваем, – ответил Давидсон. – Теперь приходится выбирать, кого взять, а кого оставить.

Уордмэн злобно зыркнул на врача, хотя понимал, что ему придется принять эту истину.

Он вынес из вольера двух собакообразных и заменил их пеликанами.

— Ладно, — сказал он. — Кто-то его увез. Там ждал сообщник, который помог ему смыться.

– Зачем они тебе? – спросил Холдрет.

— Никто не посмел бы, — возразил врач. — Любой пособник и сам угодит сюда.

– Одну минуту, – вмешался я. – Какая странная птица. У нее восемь ног!

— И тем не менее, — ответил Уордмэн. — Я позвоню в полицию штата, — добавил он и отправился в свой кабинет.

– Ты становишься зоологом, – хмыкнул Холдрет.

– Нет, но у меня возникают сомнения. Почему у одних животных восемь ног, у других – шесть, а третьи обходятся четырьмя? – Холдрет и Давидсон смотрели на меня, не понимая вопроса. – Я хочу сказать, что процесс эволюции, как правило, отличает определенная логика. Для животного мира Земли характерны четыре конечности, а для четвертой планеты Беты Центавра – шесть…

Спустя два часа полицейские перезвонили ему. Они опросили всех, кто обычно ездил по лесной дороге, местных жителей, которые могли что-то видеть или слышать. Один фермер подобрал раненого неподалеку от тюрьмы и отвез его в Бунтаун, к доктору Эллину. Полиция была убеждена, что фермер сделал это по неведению.

– Ну, всякое случается, – возразил Холдрет. – Вспомни симбиоз Сириуса-3 или червей Мизера. Но, вероятно, ты прав. Налицо очень странное отклонение. Мне кажется, нам стоило бы остаться и провести некоторые исследования.

Я понял, что допустил серьезную ошибку, и предпринял обходной маневр.

— Но не врач, — угрюмо буркнул Уордмэн. — Этот должен был сразу смекнуть, что к чему.

– Не согласен. Наоборот, мы должны вылететь немедленно, а потом вернуться с более подготовленной экспедицией.

— Да, сэр, я тоже так думаю.

– Перестань, Гас, – возмутился Давидсон. – Такой случай выпадает раз в жизни.

— И он не сообщил о Ревелле.

– Ли, звездолетом командую я. Нам положено сделать короткую остановку и лететь дальше. Запасы продовольствия строго ограничены. Никаких научных исследований, иначе нам придется есть тех, кого мы поймали.

— Нет, сэр.

– Против такого довода не поспоришь, – после некоторого молчания ответил Холдрет.

— Вы уже забрали беглеца?

– Ну, ладно, – неохотно согласился Давидсон.

— Еще нет. Рапорт только что поступил.

Я решил рассчитать режим взлета и пошел в рубку. Там меня ждал сюрприз. Кто-то выдрал из гнезд пульта управления все провода. Несколько минут я не мог прийти в себя, а потом кинулся к вольерам.

— Я поеду с вами. Дождитесь меня.

– Давидсон! – позвал я.

Уордмэн отправился в карете «скорой помощи», которой предстояло доставить Ревелла обратно в тюрьму. К больнице тихонько подъехали две патрульные машины, и полицейские ввалились прямо в операционную, где доктор Эллин мыл хирургические инструменты.

– Что случилось, Гас?

Врач невозмутимо оглядел пришельцев.

— Я подозревал, что вы нагрянете.

– Срочно в рубку!

Уордмэн указал на стол посередине комнаты, на котором лежало бесчувственное тело.

Он появился лишь через несколько минут, недовольно хмурясь.

— Это Ревелл, — сказал он.

– В чем дело? Я занят и…

Эллин удивленно взглянул на своего подопечного.

– Посмотри на пульт!

— Ревелл? Тот самый поэт?

Давидсон замер с открытым ртом.

— А вы не знали? Зачем же тогда помогали ему?

– Немедленно позови Холдрета!

Врач повнимательнее вгляделся в лицо тюремщика и спросил:

Пока он привел Холдрета, я снял панель и внимательно все осмотрел.

— Неужто сам Уордмэн?

Мое настроение несколько поднялось. За пару дней повреждения можно было устранить…

— Да, это я.

– Ну что? Чьих рук это дело? – набросился я на Давидсона и Холдрета, когда они вошли в рубку.

— Тогда, надо полагать, это принадлежит вам, — сказал Эллин и протянул тюремщику окровавленную черную коробочку.

– Если ты намекаешь на то, что это сделал кто-то из нас, – начал Давидсон, – то…



– Я ни на что не намекаю. Но мне кажется, что вы с удовольствием продолжили бы исследования. И наилучший способ сделать это – заставить меня чинить систему управления. Вы своего добились!

Потолок упрямо оставался белым. Ревелл мысленно выводил на нем такие словечки, от которых впору было покраснеть даже штукатурке, но ничего подобного не происходило. Наконец он зажмурился и багровыми, похожими на паучков буквами начертал на своих веках: «Забытье».

– Гас, – Давидсон положил руку мне на плечо, – мы этого не делали. Ни он, ни я.

Он услышал, как кто-то входит в палату, но не сразу открыл глаза: не было сил, весь их запас ушел на то, чтобы зажмуриться. Наконец он разомкнул веки и увидел возле своей койки злого и угрюмого Уордмэна.

Я понял, что он говорит правду.

— Ну, как вы, Ревелл? — спросил тот.

– Кто же тогда?

— Я размышлял о забытьи, — сообщил поэт. — Сочинял об этом стихотворение. — Он взглянул на чистый потолок.

Давидсон пожал плечами.

— Помнится, вы просили карандаш и бумагу, — сказал Уордмэн. — Мы решили дать их вам.

Они ушли к животным, а я постарался сосредоточиться на ремонте. Через несколько часов работы мои пальцы стали дрожать от усталости, и я решил отложить ремонт до следующего дня.

Ревелл посмотрел на него, но надежда в его душе вспыхнула лишь на миг. Потом он все понял.

В ту ночь я спал плохо. Из вольеров доносились стоны муравьедов, визг, шипение, блеяние и фырканье других животных. Наконец около четырех утра я провалился в глубокий сон. Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел бледные лица Холдрета и Давидсона.

— А… — ответил он. — Вот оно что.

– Вставай, Гас!

Уордмэн нахмурился.

— Что-нибудь не так? Я же говорю: вы получите карандаш и бумагу.

– Какого черта!… – но меня уже тащили в рубку. Там я мгновенно пришел в себя.

— Если пообещаю больше не уходить.

Все провода, ведущие к пульту управления, опять лежали на полу!

Руки Уордмэна стиснули спинку койки.

Необходимо охранять рубку, – сказал я. – Один из нас должен постоянно бодрствовать. Кроме того, всех животных следует немедленно удалить из звездолета.

— Да что с вами? — сердито спросил он. — Вам не выбраться от-сюда. Пора бы уже уразуметь.

— Вы хотите сказать, что я не сумею победить. Но я и не проиграю. Это ваша игра, по вашим правилам, на вашем поле, с вашим снаряжением. Если мне удастся сести ее вничью, и то неплохо.

– Что? – негодующе воскликнул Холдрет.

— Вы по-прежнему считаете это игрой! — взорвался Уордмэн. — Думаете, все понарошку. Хотите полюбоваться своими деяниями? — Он отступил к двери, махнул рукой, и в палату ввели доктора Эллина. — По-мните этого человека? — Спросил Уордмэн.

– Он прав, – согласился со мной Давидсон.

— Помню, — ответил Ревелл.

Весь день я чинил пульт, а к вечеру первым заступил на вахту, с трудом подавляя желание вздремнуть. Когда Холдрет вошел в рубку, чтобы сменить меня, он ахнул и указал на пульт. Провода вновь валялись на полу…

— Он только что поступил к нам. Через час ему вживят Сторожа. Можете гордиться, Ревелл.

Ночью мы все остались в рубке. Я чинил этот проклятый пульт. Но к утру оказалось, что все труды пропали даром. Никто не заметил, как это произошло.

— Простите меня, — сказал поэт врачу.

Я вылез из звездолета и уселся на большой камень. Одна из собакообразных подошла ко мне и потерлась мордой о колено. Я почесал ее за ухом.

Тот улыбнулся и покачал головой.

— Не за что. Я надеялся, что открытое судебное разбирательство поможет избавить мир от Сторожа и ему подобного хлама, — улыбка Эллина сделалась грустной. — Но суд оказался не таким уж и открытым.

На одиннадцатый день животные перестали интересоваться нами. Они бродили по равнине, подбирая комочки белого тестообразного вещества, каждую ночь падавшего с неба. Мы назвали его манной небесной. Провизия кончилась. Мы заметно похудели. Я уже давно не подходил к пульту управления.

— Вы оба слеплены из одного теста, — заявил Уордмэн. — Вас волнуют одни лишь чувства толпы. Виршеплет Ревелл долдонит об этом в своих так называемых «стихах», а вы — в той дурацкой речи на суде.

К вечеру Давидсон набрал ведерко манны, и мы устроили пир.

— О, так вы сказали речь? — с улыбкой спросил Ревелл. — Жаль, что я ее не слышал.

– Надо сказать, – заметил Холдрет, – звездолет мне порядком надоел.

— Она не очень удалась, — ответил Эллин. — Я не знал, что суд продлится всего один день, и мне не хватило времени подготовиться.

Хорошо бы вернуться к нормальной жизни.

– Пошли спать, – предложил я. – Утром мы еще раз попробуем выбраться отсюда. Надеюсь, нам это удастся, – моим словам явно не хватало былой уверенности.

— Ладно, довольно! — гаркнул Уордмэн. — Еще успеете наговориться. У вас будет на это не один год.

Утром я встал пораньше с твердым намерением починить пульт. Войдя в рубку, я взглянул на обзорный экран и замер. Потом вернулся в каюту и разбудил Холдрета и Давидсона.

– Посмотрите в иллюминатор, – попросил я.

На пороге Эллин обернулся.

Они кинулись смотреть.

— Не уходите, пока я не оклемаюсь после операции, — попросил он Ревелла.

– Похоже на мой дом, – пробормотал Холдрет. – Мой дом на Земле!

— Собираетесь со мной? — спросил поэт.

Мы вышли из звездолета. Вокруг собрались животные. Большой жираф подошел поближе и печально покачал головой. Дом стоял посреди зеленой лужайки, чистенький, сверкающий свежей краской. Ночью чьими-то заботами его поставили около звездолета, чтобы мы могли в нем жить.

— Естественно, — ответил врач.

– Совсем как мой дом, – изумленно повторял Холдрет.

Тюремщик сник.

– Естественно, – буркнул я. – Они воссоздали его по твоей памяти.

– О ком ты говоришь? – спросили в один голос Холдрет и Давидсон.

– Неужели вы до сих пор не сообразили, в чем дело? – я облизал пересохшие губы, поняв, что остаток жизни нам придется провести на этой планете. – Неужели не ясно, что означает этот дом? Это наша клетка. Нас, звероловов, здешний разум умудрился загнать в свой космический зоопарк!

Я взглянул на безоблачное, теперь уже недостижимое небо, поднялся на веранду и тяжело опустился на стул. Я смирился и представил себе табличку на изгороди: