– Доктор Ливис, вам нужно пройти за сцену. Мистер Хоугланд, вам тоже. И вам, доктор Брандон.

Когда она спустилась, Кайла раскладывала образцы на листе фанеры, поставленной на козлы, и три картинки с элементами дизайна, собранными вместе.

– Могу только еще раз «вау» сказать.

Говорят, когда боишься самого худшего, правильнее всего не давать своим страхам волю. Но пробираясь по переходам «Квонча» к зоне, отведенной музыкантам, я невольно представлял себе, что обвешанный аппаратурой Джанни лежит где-то там за кулисами, раскинув руки, высунув язык и закатив неподвижные глаза. Что он умер от слишком большой дозы слайса. И весь наш сказочный проект рушится в одно это безумное мгновение… Наконец, мы оказались на месте. Метались «Духи», лихорадочно о чем-то совещались служащие «Квонча», подростки в полной боевой раскраске заглядывали за кулисы, пытаясь просочиться мимо кордона охранников. Джанни, весь увешанный аппаратурой, действительно лежал на полу: без рубашки, неподвижные глаза навыкате, язык высунут, на коже, покрывшейся матовыми багровыми пятнами, капельки пота. Нелла Брандон, растолкав всех, упала на колени перед Джанни. Один из «Духов» произнес, ни к кому не обращаясь:

– Можешь сделать выбор. Те картинки и видео, что ты мне прислала, серьезно помогли. Я думала, ты хотела бы, чтобы насквозь все проходило в твоих цветах и тонах. В пределах одной семьи. Но по-моему, нужно, чтобы были зоны – отчетливые, но в этом потоке. Нужно добавить прежнего времени для исторического аспекта, и я вот такое покрытие для пола рассмотрела для туалетов и ресторанного дворика.

– Он здорово нервничал… Ну и слайсовал все больше и больше… Мы никак не могли его остановить…

– Смотрится как кирпич.

Нелла взглянула на меня. Лицо ее стало совсем бледным.

– А это легко отмываемая и нескользкая плитка. Или можно обойтись нейтральным винилом, может быть, облицевать стену узором под кирпич. Для столярки можно выбрать цвета – чтобы было весело, – но с простыми и легко отмываемыми дверьми. А железо все в деревенском стиле.

– Мертв? – спросил я.

– Мне уже нравится темно-зеленая столярка. К зеленому у меня слабость.

Она кивнула, все еще прижимая к обмякшей руке Джанни пневмошприц и надеясь с помощью инъекции вернуть его к жизни.

– Я помню. Это сочетается с белыми столами и стойками – ручная работа, и их не надо закрывать, не проржавеют. Углы можно закруглить – и выглядит лучше, и для детей безопаснее. Может быть, ручки под старинную бронзу.

Но даже в 2008 году «мертв» означает мертв.



Эдриен внимательно смотрела, как Кайла передвигает образцы.

Позже Мелисса сказала сквозь слезы:

– Разве вы не видите? Умереть молодым – это его судьба. Если он не смог умереть в 1736, ему ничего не оставалось, как быстро умереть здесь. У него просто не было выбора.

– Ты говори, говори.

А я думал о биографическом исследовании, где про Джанни среди всего прочего говорилось: «Слабое здоровье и ранняя кончина композитора объясняются, возможно, его пресловутым распутством». И в памяти моей звучал голос Сэма Хоугланда: «Никому не дано выйти из характера надолго, и настоящий Перголези возьмет верх». Да. Теперь я вижу, что Джанни так и остался на пересекающемся со смертью курсе: выхватив его из восемнадцатого века, мы только оттянули кончину на несколько месяцев. Стремление к саморазрушению осталось прежним, и перемена окружения ничего не изменила.

За время разговора Эдриен выбрала почти все материалы, отделила несколько образцов – отвезти домой и посмотреть еще раз.

Марк спустился посмотреть кое-что из выбранного.

Но если это действительно так – если, как сказала Мелисса, всем управляет судьба, – стоит ли пытаться еще раз? Стоит ли протягиваться в прошлое за еще одним молодым гением, умершим слишком рано – за По или Караваджо, или Рембо, или Китсом, чтобы дать ему второй шанс, который мы надеялись дать Джанни? А затем наблюдать, как он возвращается к уготованной ему судьбе, умирая второй раз? Взять из прошлого Моцарта, как предлагал Сэм? Или Бенвенуто Челлини? У нашего невода неограниченные возможности. Нам подвластно все прошлое. Но если мы перенесем сюда еще кого-нибудь, а он столь же своенравно и беспечно отправит себя в уготованную судьбой пропасть, что мы приобретем? Чего добьемся? Чем обернется это для нас и для него? Я думаю о Джанни, который мечтал стать наконец известным и богатым, и вижу его распростертым на полу. Неужели Шелли снова утонет? А Ван Гог прямо у нас на глазах отрежет себе второе ухо?

– То, что я вижу, мне нравится. Ты смотри! – Он ткнул Кайлу в плечо ладонью. – Да ты профессионал!

Возможно, кто-то более зрелый окажется не столь подвержен риску? Эль Греко, например, Сервантес, Шекспир? Но не исключено, что тогда нам доведется увидеть Шекспира, продающегося в Голливуд, Эль Греко, окопавшегося в какой-нибудь доходной картинной галерее, и Сервантеса, который обсуждает со своим литературным агентом наиболее ловкий способ добиться скидки с налогов. Да или нет? Я смотрю на «временной ковш». Мое отражение смотрит на меня. Сейчас уже слишком поздно рассуждать обо всем этом, друзья мои. Затрачены годы жизни и миллиарды долларов, сорваны печати с тайн времени, а странная одиссея молодого гения оборвалась на полу за кулисами «Квонча». Ради чего? Ради чего? Ради чего? Однако теперь мы просто не сможем забросить эксперимент, верно?

Брат Марка, бывший отморозок, тоже подошел посмотреть.

Верно?

– Зеленая столярка. Цепляет. – Он подмигнул Кайле и обернулся к Эдриен с тысячеваттной улыбкой. – Не знал, что ты сегодня придешь. Я бы парадную шляпу надел.

Я смотрю на «ковш». Мое отражение смотрит на меня.

Пол, вспомнила она его имя и улыбнулась в ответ.

– Я думала, эта у тебя и есть парадная.

– Вот это старье?

– Пол, ты не поможешь двум леди вынести все это к машинам?