Но как только мы приехали в Спасение, нас охватило разочарование. Мы оказались в числе поздних приезжих, и свободными остались лишь несколько недостроенных домов. Мэр поприветствовал нас как христиан, и в честь нашего приезда был устроен скромный обед. Но в нашем доме не было солнечных панелей или ветряных генераторов. В стенах были прорезаны отверстия для труб и проводов, но делать проводку еще не начали. У меня неожиданно появились знакомые мальчишки, но играть с ними мне было некогда — я был слишком занят. Родители загрузили меня делами. Феррис стал нашим первым другом, помогая с самой тяжелой работой. Он рассказал, как, приехав, обнаружил заброшенный город, где не было даже привычных мертвецов. Но, опять-таки, богатые грешники обычно умирали в далеких госпиталях и хосписах. Как еще можно было такое объяснить? Жизнерадостный от природы, Феррис улыбался и пел старые песенки, помогая, вместе с несколькими другими мужчинами, плотничать и прокладывать трубы и проводку в нашем доме. Но у каждого имелись обязанности и в собственных домах. Люди с реальными навыками были редки, и мэр со своими приближенными монополизировал их время. Мои родители старались как могли, учась на своих ошибках. Если мне везло, пожаров было мало и погода стояла ясная, я ездил с отцом в город. Мы искали там полезные машины или материалы, которые можно было на что-то обменять. Мне нравились эти короткие путешествия. Свою первую дичь я подстрелил в одном из городских парков, а отец помог мне освежевать кролика и приготовить его на обед.

Когда день стал клониться к закату, он сказал:

— Нам надо возвращаться домой.

— Зачем?

Он рассмеялся, покачал головой и признался:

— Сам не знаю зачем.

Я стал ему доказывать, что мы можем переночевать здесь, а вернуться завтра. Он задумался над преимуществами такого плана. Потом добавил свой веский аргумент в пользу того, чтобы задержаться:

— Нам не надо будет молиться до завтра.

Мы не помолились до того, как сели есть кролика. А я и не заметил.

— Что ты думаешь о Спасении, Ной?

Я крепко задумался, пожал плечами и сказал:

— Там вроде все нормально.

Отец промолчал.

— А тебе в городе нравится? — спросил я.

Ему не хотелось отвечать напрямую, и он решил, что лучше перечислить:

— Когда наш дом достроят, у нас будет электричество, вода и все удобства. А во дворе мы сможем выращивать овощи, чтобы растянуть запас консервов, и ты пойдешь в школу с другими детьми.

— А ты будешь нас учить?

Отец прежде был учителем. Но вопрос, похоже, застал его врасплох.

— Если захотят, чтобы я учил, то да.

Но никто его никогда не спрашивал, а у отца хватало ума не предлагать свои услуги.

После того первого года жизнь в Спасении стала обычной. Даже нормальной. Я ходил в школу и церковь и не имел причин гадать, откуда у меня завтра возьмется еда. Что было и хорошо, и плохо. К нам все приезжали новые люди, кое-кто из очень отдаленных частей страны, и, хотя некоторые задерживались, многие находили причины, чтобы ехать дальше. Большинство не были верующими, или мы не считали их таковыми. Почему гнев Божий их пощадил, оставалось для меня загадкой. Но одна не заслуживающая внимания семья была особенно упрямой, заявляя, что больше им ехать некуда. Они построили новый дом на холмах. Отец у них оказался талантливым плотником, поэтому находил работу даже у тех, кто его презирал. У него была дочка, Лола. Мать учила ее дома, и церковные службы они посещали очень редко. Но я стал заговаривать с девочкой всякий раз, когда видел ее, и мне было приятно, что она улыбалась и радостно со мной болтала.

Мать это заметила и решила, что лучше меня предупредить:

— Она нехорошая девочка, Ной. Держись от нее подальше.

— Откуда ты это знаешь?

У матери имелось много талантов. Она умела разговаривать с Богом и убеждать себя в чем угодно и становилась просто чудом, когда требовалось манипулировать другими людьми. Но лучше кого угодно она умела «читать» людей, оценивая их души и отмечая слабости.

— Родители Лолы — притворщики, — заявила она. — Они говорят правильные слова, но слова ничего не значат, если за ними не стоят чувства.

Но в нашей семье мать была не единственной проницательной личностью.

— А как насчет папы? — спросил я.

Несколько секунд она пристально смотрела на меня, потом отвела взгляд и спросила:

— О чем это ты?

— Он произносит правильные слова. Но не думаю, что он в них верит.

— Что ж, — сказала она, и ее ледяные глаза отыскали меня. — Никогда этого не повторяй. Ты меня понял?

Я-то понял, но это уже не имело значения. Мы не были единственными, кто присматривался к другим, а идеи, особенно идеи опасные, живут собственной жизнью. Подобно болезням, их может разносить ветер, и они развиваются там, где отыскивают слабое место.



Через два года после нашего приезда первый из мэров Спасения был с треском выгнан. Три девушки оказались беременны, каждая назвала мэра отцом, и, может быть, так оно и было. Может быть. Но главное, что он перестал быть мэром, а мать сделалась очень важной персоной. Она входила в ближайшее окружение нового мэра и как-то неожиданно стала посещать собрания и выполнять некие важные, но неопределенные обязанности, не имея официальной должности, но обретя тем не менее значительное влияние. Люди улыбались ей, даже если презирали. Она организовала группу по изучению Библии, и женщины боролись за возможность сидеть в нашей гостиной и читать о Божьих карах и милосердии. Когда у нас собирались эти дамы, отец куда-то исчезал. Затем он начал пропускать воскресные службы. И тут историю можно рассказать по-разному: или мать защищала отца, стараясь отводить от него угрозу как можно дольше. Или как раз она решила, что надо что-то делать с сомневающимся в наших рядах.

В любом случае однажды утром я проснулся из-за того, что рот мне накрыла отцовская ладонь. Он велел мне идти за ним, и мы вышли во двор, пройдя мимо сарая с аккумуляторами, хранящими вчерашнее солнце, и поленницы дров, хранящих сорок лет солнечного света. Так говорил бы со мной этот бывший учитель, объясняя, как устроен мир. Но в тот день уроков уже не было. У него едва хватило времени сказать, что он уезжает. Уезжает прямо сейчас, и это наше прощание.

Я не спросил почему. В этом не было нужды. Я лишь попросил:

— Возьми меня с собой.

Он покачал головой:

— Не могу, Ной. Нет.

— Куда ты едешь?

— Сам не знаю, — признался он, явно тревожась о том, что будет дальше.

Я не испытывал страха. До этого момента я не мог оценить, насколько сильно мне хотелось освободиться от этого города и его жителей — во всяком случае, от большинства этих жителей, — поэтому я и попросил его взять меня с собой, поэтому меня и душил гнев, когда я смотрел, как человек, которого я люблю, одиноко залезает в грузовик, в котором горючего вряд ли хватит и на пятьдесят миль.

Ему было жаль меня. Я это видел. Желая облегчить расставание, он сказал:

— Я когда-нибудь вернусь. Вот увидишь.

Он лгал. Я-то это видел, а он, возможно, нет. Он лгал себе, как поступал все эти годы, когда притворялся, будто верит в то, во что его заставляла верить безумная жена.

Я заплакал. А потом босиком бежал за грузовиком по дороге вдоль реки, и бежал изо всех сил, даже когда грузовик уже скрылся вдали. Затем я споткнулся, упал, ободрал колени и похромал домой. Мать сидела за столом на кухне. Она плакала, но к тому времени слезы у нее уже высохли. Мать выглядела старой и особенно строгой. Эта женщина когда-то была красивой. До того как стать матерью, она была и вовсе красавицей. Я видел ее на старых фотографиях. Но та женщина за последние несколько лет медленно умерла, а то, что сидело передо мной, было черствым существом, неспособным выдавить даже утешительную ложь.

— Он очень правильно поступил, — заявила она. — Уехал тайно, пока его любимым существам не был причинен вред…

— А как же я? — выпалил я.

— Ты? — Она уставилась на меня, пожала плечами и, устало вздохнув, признала: — Ты или выживешь, или погибнешь, Ной. В любом случае твоя судьба целиком зависит от тебя.



Трейлер стоял на выложенной из кирпича дороге, окаймляющей засеянную травой городскую площадь. Большой мотор машины был выключен, но там до сих пор что-то пощелкивало. Поблизости собралось человек двадцать взрослых, предупреждая детей и друг друга, что надо держаться на расстоянии. Они достали оружие, и, помимо ружья, у каждого наверняка имелась под рукой и парочка пистолетов. Истории о бандитах были обычной темой для разговоров, и людям хотелось проявить осторожность и благоразумие. С какой стати безымянным врагам пришло бы в голову разъезжать в старом мобильном доме, оставалось загадкой. Но, само собой, я тоже подошел к толпе, стал слушать, как остывает мотор, и всматриваться в запыленные окна.

За стеклом кто-то шевельнулся.

Тут же зазвучали молитвы, соседи взялись за руки. Но когда кто-то потянулся ко мне, я протолкался мимо всех, включая детей, и вышел вперед.

— Ной, — с упреком произнес за спиной кто-то из взрослых.

Потом девочка, судя по голосу лет двенадцати, выпалила:

— А кто этот дядя?

Я редко бываю в городе, поэтому не все меня знают.

— Это сын Элен, — пояснил старый Феррис.

Мне было как-то странно приятно узнать, что меня все еще определяют как последствие некоего мелкого биологического происшествия.

Я прошагал полпути до машины и остановился.

Из толпы выбрался Мясник Джек, подошел ко мне и нервно подмигнул.

— Ты что об этом думаешь? — шепотом вопросил он.

Гадать можно тысячу лет, так и не узнав истины. Я ничего не ответил, и мы подошли к большой передней двери трейлера, секунду помедлили, и каждый из нас похлопал ладонью по грязному металлу.

— Эй! — окликнул Джек, и тут дверь открылась.

Резкое шипение сжатого воздуха напугало нас, и мы отскочили назад. Я так нервничал, что расхохотался, и как раз это увидела, показавшаяся из двери молодая женщина.

А увидела она хихикающего придурка. Я же увидел женщину лет двадцати, бодрую и очень привлекательную. Улыбаясь так, словно это было ее естественное выражение лица, она спрыгнула на нижнюю ступеньку и ухватилась за дверную ручку, подавшись к нам. Перед нами была стройная красавица с длинными золотистыми волосами, а брючки обтягивали ее так, что дальше некуда. Не скажу, что я влюбился. Но первое, что мне пришло в голову: будь я лет на десять моложе, то безнадежно и позорно сошел бы с ума от такого зрелища.

— Хорошо-то как, — сказала она.

В ее словах ощущался акцент — теплая и дружественная манера речи, совершенно новая для меня.

— Ребята, вы не поможете бабуле? — спросила она.

Джек взглянул на меня.

Я предположил, что это может оказаться ловушкой. Прелестная девушка заманивает ни о чем не подозревающих мужчин в свой мобильный дом, делает их пленниками, а потом эксплуатирует разными мерзкими способами. Но рискнуть все же стоит, решил я. Поэтому первым поднялся в трейлер, Джек протопал следом.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарила женщина и добавила: — Папа надорвал спину, а у меня сил не хватит, чтобы сделать все самой.

То, что снаружи выглядело огромной грязной коробкой, внутри оказалось меньше, и пыли тут было меньше, чем я ожидал увидеть. Тут пахло людьми, недавней стряпней и утренним посещением туалета. Папа оказался настороженным типом лет на пять старше меня, сидящим у столика, на котором счастливый путешественник может перекусывать, любуясь проплывающими за окном видами. Я помнил достаточно, чтобы мысленно сложить эту привлекательную картинку. Так жили миллионы людей. Прежде. И жгли бензин танкерами, разъезжая по своему счастливому миру по гладким дорогам.

— Я привела помощников, бабушка, — громко и уверенно объявила девушка.

Папа все еще разглядывал незнакомцев и поблагодарил нас легким кивком, когда мы проходили мимо. Старая женщина лежала у задней стены на большой кровати, где запросто смогли бы спать двое. В жизни не видел женщины с такими пропорциями. Наверное, в молодости она была всего лишь крупной, но время и слишком обильная еда сделали ее поразительно толстой. Если верить единственным весам у меня дома, я, отъевшись на лосятине, вешу двести фунтов. Но не хотел бы я, чтобы эта леди встала на мои весы. Уж больно она толстая. А еще хуже то, что на ее круглом гладком лице имеются голубые глаза, которые смотрят на меня, на Джека, на блондинку, но остаются при этом пустыми.

Наверное, она слепая.

Но нет. Она вдруг спрашивает:

— Ты кто?

Я начинаю отвечать, но девушка меня опережает:

— Я Мэй, а ты моя бабушка.

Она выпаливает эти слова мгновенно, словно рефлекторно. Как будто произносит их сотню раз ежедневно. Она достаточно терпелива, но я замечаю, что она даже не старается говорить приветливо. Это лишь прагматичные слова, предназначенные, чтобы переждать несколько следующих секунд.

— Мэй?

— Да, бабушка.

— Где мы, Мэй?

— Дома. В твоем доме. — Потом она смотрит на меня и с той же улыбкой просит: — Не могли бы вы встать по бокам от нее и поднять? Думаю, она нам поможет. И мы сможем вывести ее на улицу.

Мне не хотелось прикасаться к этой странной женщине. Я сам изумился, насколько сильно желаю найти повод, чтобы этого не делать.

Но мясники сделаны из более крепкого материала. Джек бросился на помощь, и его пример заставил меня ухватиться за другую руку и плечо. Бабушка оказалась бледной, мягкой и очень прохладной. Жира на ней было столько, что я не ощущал под ним кости. Как и было обещано, она помогала нам по мере сил. Кряхтя, мы смогли поставить ее на огромные ноги, развернуть боком, чтобы она протиснулась в проход, и под руководством внучки, толкая и вытягивая, мы провели старую леди по трейлеру, поддерживая ее, чтобы она не рухнула на пол. Но она все-таки рухнула, у самой двери.

— Проклятье! — не удержалась любящая внучка.

Но старуха упала как знаток этого дела — просто осела на пол, без жалоб или заметных повреждений. Мужчина с больной спиной поднялся-таки со скамьи и направился к нам. Все принялись тянуть бабулю за вялые руки и толкать сзади.

— Попробуй встать, бабушка, — несколько раз сказала Мэй, без злобы, но настойчиво.

Затем повернулась и окликнула мужчину, сидящего в кабине. Я его не сразу заметил, потому что он сидел за рулем и наблюдал за разворачивавшейся драмой с полным безразличием.

— Давай поднимай задницу! — велела девушка.

Водителя едва можно было назвать взрослым — на вид он был года на два моложе ее и, судя по внешности, близкий родственник всех остальных. Но там, где у бабушки был объем, у парня были мышцы. В жизни не видывал человека крупнее и сильнее. Он целиком заполнял огромное кожаное кресло, держась за подлокотники огромными руками. И шевелиться он явно не собирался.

— Помоги, — сказал теперь уже отец девушки.

Силач лишь поджал губы, выдав дерзкий ответ совершенно беззвучно.

— Черт побери, сын! Нам нужна твоя помощь!

Моя неприязнь к парню родилась мгновенно. Но у гнева есть свои плюсы, и я совсем не слабак. Желая показать этому идиоту, что такое смелость и решительность, я подхватил бабулю под мышки, закряхтел и уперся ногами, поднимая ее дряблое тело в положение, где мне уже смогли помочь остальные. Мы тянули ее вверх, пока ноги-колоды не вспомнили, что они предназначены для ходьбы.

— Сюда, бабушка, — проворковала девушка.

— Ты кто?

— Твоя внучка Мэй.

— Где мы, Мэй?

Мы подвели ее к ступенькам. Вот где мы находимся. Теперь я принял всю нагрузку на себя, и девушка мне лишь немного помогала. Я удерживал старуху за влажные прохладные подмышки, держась на пару ступенек выше ее и направляя ее спуск.

— Это дом, бабушка, — все повторяла Мэй. — Ты дома.

Таким тоном праведные люди разговаривают со стариками. Дом — это волшебное место отдыха и безопасности, и я предположил, что девушка пудрит бабуле мозги небольшой и безобидной ложью.

Первый шлепанец коснулся земли, и старуха едва не рухнула снова. Но я резко дернул ее вверх и крепко держал, пока опускалась другая нога.

— Спасибо. Вы нам так помогли, — поблагодарила Мэй с усталой улыбкой.

Я задыхался, а спина жутко болела, но я все равно был горд собой.

— Уинстон такой козел, — доверительно сообщила она.

— Он ваш брат? — предположил я.

— Мне так сказали, — ответила она и, поскольку я был новым слушателем этой наверняка очень старой семейной шутки, от души расхохоталась.

— Меня зовут Ной, — представился я.

Мэй не просто улыбнулась. Она повторила мое имя, заставив его прозвучать лучше, чем обычно, и протянула ладошку, теплую и уютную. Пожав мне руку, она чуть задержала свою ладонь в моей.

Вдохновленная солнышком или свежим воздухом, бабуля стояла без посторонней помощи. Благочестивые жители Спасения подошли ближе и принялись разглядывать ее и трейлер. Старуха вгляделась в их лица, затем повернулась и с легким любопытством уставилась на трейлер. В ее взгляде читался невысказанный вопрос: «Что это за штуковина?»

Я уже не держал Мэй за руку, но мы стояли рядом. Бабуля совершила медленный поворот, по-своему величественный. Потом ее взгляд остановился на одном из ближайших домов — трехэтажном здании, предназначенном питаться солнечным светом и ветром и не давать отходов, — и ясным и уверенным голосом она спросила:

— Что это за город? Где я?

Ее безобидное смущение меня едва не рассмешило.

Мэй подмигнула мне и ответила:

— Это город Спасение, бабушка. Он точно такой, каким ты его описывала. И какой он чудесный, правда?..



Мой отец уехал. Он не был официально выселен и уж тем более не был изгнан, и другие взрослые стали относиться ко мне с необыкновенной предупредительностью. Участливые голоса спрашивали, как я себя чувствую. Едва знакомые люди ободряли меня, дружески похлопывая по плечам или спине. Теперь я был одним из семьи, и каким хорошим молодым человеком я стал. Но те же голоса принялись нашептывать: мол, нашей общине стало лучше без этого очень трудного ее члена. Никто не жалел о моем отце. Никто не хотел его возвращения. Проблемами были его странные идеи и поведение, но недоброжелатели предпочитали высмеивать его кривые плотницкие изделия и неумение выращивать томаты. Нынешний мир требует сотрудничества и компетентности, и как сможет выжить человек, почти ничего не умеющий делать руками?

В один из дней учительница предупредила мой класс, что легкая добыча кончается. Хорошую воду стало труднее найти, а плохая вода портит консервированные продукты. Потом она взглянула на меня и одним взглядом поведала, что думает о моем отце. А затем с победной улыбкой пообещала, что скоро, очень скоро последние из нечестивцев попадут на суд Божий.

В Спасении изначально не имелось школы. Жившие там дети учились дома с помощью Интернета и «умных» программ. Моя школа находилась в бывшем магазинчике экологически чистых продуктов, в котором демонтировали кладовые и холодильники, а освободившееся место разделили на классные комнаты. Моими учительницами стали женщины с малым жизненным опытом и случайными талантами, которые тем не менее добровольно вызвались стоять перед толпой детишек, предоставив нам возможность заняться чем-то другим, нежели прополка грядок или выполнение поручений по дому.

Одна из таких дам очень старалась преподавать нам историю. Наши раздобытые в разных местах учебники описывали кое-какие исторические периоды до тошноты подробно, в то время как большая часть прошлого оставалась пустой и неизвестной, как окраины Вселенной. Учительнице нравилось показывать нам фильмы, которые были еще старше, чем она сама. Подключая к телевизорам стареющие DVD-проигрыватели, она просвещала нас о тех давно ушедших днях, когда все курили и все умели петь и танцевать. Но еще полезнее были ее воспоминания о жизни, какой она была в недавнем прошлом. Она была одаренным рассказчиком, которому достались слушатели как раз подходящего возраста, чтобы помнить кое-что о прежнем мире, и она целыми днями болтала о своей потерянной жизни, как у них с мужем было четыре машины на двоих и как они жили в большом прекрасном доме — только вдвоем. У нее была маленькая семья — не было детей. Они с мужем пережили худшее, но он умер от сердечного приступа всего через несколько дней после их приезда сюда. Мало кто мог с такой легкостью рассказывать о конце света. Большинство взрослых лишь при упоминании этой темы становились молчаливыми и странными. По наша учительница не потеряла столько, сколько потеряли другие, и, благословленная неувядающим оптимизмом, заявляла, что совершенно уверена в Божьем милосердии и существовании рая.

Но больше всего нам хотелось знать об эпидемии и ее последствиях. Она выслушала наши вопросы и предупредила, что она не специалист-медик, но тут же старательно перечислила все симптомы: волдыри, кровь в легких, высокая температура и мучительная смерть от удушья. Китай находился на другом конце планеты, но новые болезни часто приходили оттуда. Дважды за два года китайскому правительству едва удалось сдержать вирусного монстра. Поэтому мир и цепенел от ужаса — а что, если зараза однажды проберется на борт самолета или в организм птицы и распространится по всей беззащитной планете?

Для нас стало каким-то мрачным развлечением сидеть в этой тихой комнате и слушать об ужасах, которые никогда не причинят нам вреда. Однажды учительница пришла к нам с неожиданным сокровищем. Первые жители Спасения оставили после себя одежду и мебель, а также хитроумные приспособления вроде тарелок спутникового телевидения и цифрового записывающего оборудования. В подвале одного из домов, обустроенном как убежище от торнадо, нашлась ничем не примечательная коробка. Она была полна записями выпусков новостей — сотни, если не тысячи часов. Кто-то упорно работал, чтобы задокументировать конец цивилизации. Каждый из блестящих серебристых дисков был аккуратно помечен датой и названием телеканала, передававшего новости. Не все диски оказались в рабочем состоянии, а большинство записей были на удивление скучны. Но учительница твердо решила отыскать самые интересные из тех, что уцелели.

Запускался старый проигрыватель. И полный класс терпеливых детей зачарованно смотрел, как китайская чума дважды вспыхивала и дважды угасала. Почти десять процентов заразившихся умерли, а около половины выживших остались со шрамами на лицах и с пораженными легкими. Если этот вирус вырвется на свободу, около десяти миллионов человек умрет, а еще сто миллионов останутся инвалидами. Вот почему во всем мире упорно разрабатывали вакцину. И вот почему все так радовались, когда одна фармацевтическая компания начала массовое производство вакцины, которая защитит любого, кто закатает рукав и протянет руку для инъекции.

В некоторых странах дела обстояли лучше, чем в других. Для меня Канада была большим зеленым пятном в верхней части любимой старой карты. Но это была и страна с деньгами и эффективной системой здравоохранения, поэтому канадцам удалось добиться почти стопроцентной вакцинации. Финляндия, Дания и Коста-Рика были столь же успешными. В Японии и на большей части Европы уровень вакцинации превысил девяносто семь процентов. Но Соединенные Штаты отставали в этой важнейшей гонке. Слишком многие из нас были бедны или изолированы. Огромной проблемой были глупые слухи и дурацкие предубеждения. Но в конце концов законы о чрезвычайной ситуации и Национальная гвардия смогли повысить этот процент. Каждый врач и медсестра, учитель и полицейский были вакцинированы. Каждый солдат, заключенный и пациент в больнице были вакцинированы. Но всегда оставались упрямцы, которые отказывались, и в результате мы так и не достигли даже девяноста пяти процентов.

Я помню себя в пять лет. Я сижу у себя в спальне и слушаю, как спорят родители. Мать не хочет подчиняться «закону Кесаря». Она не хочет, чтобы правительство заставляло ее что-либо делать. А отец не хочет слушать о том, как молитва и божественная благосклонность оградят нас от болезни. Но мать продолжает настаивать, отметая отцовскую логику, пока тот не находит собственный выход из этой ловушки: если все будут вакцинированы, то и нам уже ничего не будет угрожать.

И тогда мы всей семьей поехали к какому-то низенькому толстячку, который лишь выглядел врачом. Тот взял у родителей деньги и заполнил соответствующие бланки, после чего для властей штата мы стали вакцинированными. Потом мы отправились домой, и отец пришел ко мне в комнату, сел на кровать и объяснил, что так поступают женатые люди. Они находят компромисс. И хотя он знает, что следовало поступить иначе, мы можем спать спокойно, потому что очень многие люди поступили умно, правильно и благородно.

Китай, где родилась смертоносная чума, добился больших успехов, чем США. В Индии дела обстояли хуже, а некоторые страны Латинской Америки отстали еще больше. Но даже эти бедные страны сумели преодолеть отметку в девяносто процентов. Самыми беззащитными оказались беднейшие уголки планеты. В Африке и диких районах Азии добились лишь тридцатипроцентной вакцинации, и то в лучшем случае. Но благотворительные организации и врачи-добровольцы не сдавались. Отважные защитники общественного блага, они без устали вонзали иглы в маленькие коричневые руки, даже когда по миру разнеслись сообщения о том, что первые люди, получившие вакцину, — пациенты торопливых клинических испытаний — начали трястись от лихорадки, слабеть с каждым днем и недоумевать, что с ними происходит.

Судя по датам, отображенным на тех записях, судьба планеты оказалась решена в мой шестой день рождения. Перед камерой на фоне герба своей обреченной нации стоял пожилой мужчина. Усталым и печальным голосом он признал, что были допущены ошибки. Ответственные за них пока неизвестны и могут навсегда остаться неизвестными, но гонка по выпуску вакцины на рынок оказалась самой большой ошибкой, вызвавшей ужасную трагедию. И теперь каждый, кто пытался сделать нечто хорошее, инфицирован.

Эта старая запись разбудила воспоминания. Мне вдруг снова шесть лет, я сижу между родителями, которые слушают выступление президента. Я не понимал большей части его слов и не улавливал даже малой части сказанного. Но мать и плакала, и одновременно страстно молилась, отец рыдал, как никогда прежде, а я сидел, положив руки на колени, и не сводил глаз с подарков, обернутых в яркую цветную бумагу.

— Когда это закончится? — нетерпеливо спросил я. — Когда можно будет открыть подарки?



— Так откуда вы приехали? — спросил гостей мальчишеский голос, дерзкий и нетерпеливый.

— Вы с юга, если я не ошибся в вашем акценте? — добавил старый Феррис.

Взгляд бабули перескакивал с одного лица на другое. Люди подступали к ней все ближе, некоторые подбегали, все переговаривались, и старуха начала паниковать. Слегка ахнув, она начала поворачиваться, пока не обнаружила внучку, стоящую возле меня.

— Я здесь, — сказала Мэй.

Бабуля открыла рот, пытаясь вспомнить ее имя.

Девушка снова назвала себя и взяла бабушку за пухлую руку, после чего сообщила нам:

— Мы из Флориды.

Для малышни это слово прозвучало выдуманным. Бессмысленным.

— Так я и думал, — кивнул старый Феррис.

Я мысленно представил полузабытую карту. На краю континента оранжевая нога высовывалась в бледный океан.

— И как там наш Солнечный Штат? — осведомился Феррис.

— Мокрый, — заявил новый голос.

Все взгляды переместились. Даже Мэй повернулась, удивленная не менее остальных видом своего гороподобного братца, закупорившего выход из трейлера.

Кажется, он сказал что-то смешное.

— Флорида наполовину утонула, — предупредил Уинстон, с восторгом на круглом лице и скаля в ухмылке крупные зубы. — Перебирайтесь туда жить, и будете рады на шаг опережать океан.

— Неправда, — возразил его отец. — Может, Атлантика и стала на пару футов глубже, но земли там еще достаточно.

Дети начали спрашивать о Флориде, но большинство их родителей моложе меня и еще более невежественны. Поднялись руки, указывая в противоположные стороны. Кто-то упомянул аллигаторов — еще одно слово, почти ничего не значащее для собравшихся. Затем Мясник Джек наконец-то задал самый важный вопрос:

— Но что же вас, люди добрые, заставило проделать такой путь сюда?

— Моя бабушка, — призналась девушка, ткнув в бабулину руку. — Она захотела еще раз увидеть свой прежний дом.

Бабуля выслушала ее, поразмышляла секунду над сказанным и слегка кивнула.

— Так откуда она родом? — спросил Джек, как будто не поверил собственным ушам.

— Из Спасения, — подтвердила Мэй.

— И я тоже, — вставил ее отец. — Когда я был мальчишкой, мы с мамой жили вон там.

И он указал на дом мэра. Некоторые взглянули на него, но большинство не могли оторвать глаз от этих нежданных и поразительных незнакомцев.

Я снова приблизился к Мэй. Она улыбнулась совершенно без девичьей застенчивости.

— Холодно сегодня, — заметила она.

— Худшая зима за сорок лет, — вставил Джек.

— Вам уже доводилось бывать на морозе? — спросил я.

— Только последние две недели, — рассмеялась она.

— А когда вы уехали из дома? — Мне хотелось это знать.

— Прошлым летом, — сообщил ее отец.

— Во Флориде стало холоднее, чем обычно, — сказала Мэй. — У нас есть коротковолновая рация, и иногда мы разговариваем с друзьями. Было несколько ночей, когда термометр падал ниже шестидесяти[82].

— Может быть, это хороший признак, — сказал Джек, и в его глазах блеснула надежда. — Климат постепенно становится холоднее.

Уинстон громко и несогласно рассмеялся:

— Да ничего подобного. В прошлом году проснулась парочка вулканов. В Индонезии и Колумбии. И сейчас две тучи пепла висят в атмосфере, так что еще год или два будет холодно.

Мэй и ее отец обменялись быстрыми напряженными взглядами.

— Столько воды, — сказал я Мэй. — Всю жизнь хотел увидеть океан.

Но Уинстон не любил невежества, а также терпеть не мог, чтобы у кого-то оставались мечты.

— Вы уж поверьте, Атлантику вам видеть не захочется. Этот океан горячий, кислотный и наполовину мертвый. Рифов больше нет, моллюсков и лангустов с креветками тоже. Но только не медуз. Эти сволочи отлично себя чувствуют.

Я понял, что не знаю точно, кто такие медузы.

— Гольфстрим все еще течет, — продолжил он. — Может, и не в том объеме, в каком следует. Но океаны, по крайней мере, еще не задохнулись.

Мэй нахмурилась, но продолжала смотреть на меня.

— Море прекрасно, — возразила она. — В нем много рыбы и даже есть киты.

— Ага, несколько штук, — поддакнул братец.

— Значит, летом, — повторил я. — Долго же вы ехали.

— И даже не знали, сумеем ли доехать, — жизнерадостно сообщила она. — Папа с друзьями смастерили этот грузовик. Поставили отличные шины и специальную подвеску, а мотор работает почти на чем угодно. Но мостам нынче доверять нельзя. И даже если встретишь людей, нет гарантии, что добудешь у них горючего.

— Люди вам просто так давали спирт? — скептически вопросил Феррис.

— Мы его меняли на что-нибудь, — пояснила она. — Обменивали на новости и вещи из других мест. Когда мы выехали, у нас на крыше были фрукты и запас вяленой рыбы, а все кладовочки в трейлере полны какими-нибудь маленькими сокровищами.

И еще они крали горючее. Я не видел в них воров, но невозможно проехать такой путь и не взять то, с чем расставаться не желают.

Отец Мэй стоял возле бабули. Ему пришлось податься вперед, чтобы выглянуть из-за нее и спросить меня:

— Вы не будете возражать? Нам с мамой хотелось бы взглянуть на наш старый дом.

Пересечь половину континента, чтобы осмотреть одно здание. Это могло бы стать самой невероятной историей из всех мной услышанных. Тем не менее мэр не стал возражать:

— Это мой дом, и я приглашаю вас стать моими гостями.

Но бабуля оказалась не в настроении. Выдернув руку, когда сын потянул за нее, она бросила:

— Не хочу быть здесь. Хочу прилечь.

Сын, похоже, не принадлежал к людям терпеливым.

— Мама, — с недовольством произнес он, — прошу тебя, не начинай.

Но женщина снова начала падать, словно вплавляясь в красные кирпичи под ногами. К ней подскочила Мэй:

— В том доме есть хорошая кровать, бабушка.

— Что?

— Прекрасное место, где можно поспать. И там тепло.

Наверное, женщина передумала. Но вероятнее — уже забыла, что собиралась упасть.

— Пойдем, бабушка. Покажи, в какой комнате ты жила.

Вот так мы и направились к дому. Мэй держалась возле медленно вышагивающей бабушки, а я семенил мелкими шажками, чтобы оставаться рядом с ней. Нынешний мэр — уже седой сын второго мэра, старого союзника моей матери. Обычно он не может взглянуть на меня без презрения. Но в исключительных случаях ухитряется даже улыбаться мне, демонстрируя миру дружелюбие.

— У нас самый большой спиртзавод на двести миль вокруг, — похвалялся он. — И вы, конечно, можете взять столько горючего, сколько сможете увезти.

Мэй посмотрела на меня и сказала:

— Спасибо.

Можно подумать, это я проявил такую любезность. Я улыбнулся в ответ и словно воспарил. Когда в последний раз молодая женщина одаряла меня подобным незаслуженным вниманием? Конечно, это была Лола, и меня начало терзать легкое чувство вины.

— Разумеется, если не захотите остаться здесь, в Спасении, — продолжил мэр. — Мы всегда рады хорошим соседям.

Кажется, девушка была готова услышать такое предложение. Вряд ли оно ее взволновало, и у меня возникло ощущение, что она охотнее поговорила бы на сотню других тем. Мэй кивнула. Сделала вид, будто обдумывает предложение. Затем вежливо, но отработанным тоном ответила:

— Мы можем задержаться, только ненадолго.

— Мы едем на север, — добавил ее братец. — И хотим попасть туда до весны.

Любопытство сменило направление. Люди постарше стали называть вероятные места.

— Еще дальше на север, — не согласился Уинстон. Потом, уловив что-то во взгляде отца, добавил: — Кому какое дело, куда мы едем? Эти люди так и останутся здесь.

Мэй нежно подергала бабушку за руку.

— А куда вы едете? — тихо спросил я.

Отвечать ей не хотелось. Но молчание лишь усугубляло ситуацию. Не очень тихо и не совсем мне она ответила:

— В Канаду.

— Там нет никого, кроме лосей, — предупредил я.

Достигнув практически стопроцентной вакцинации, Канада обезлюдела. Немногие уцелевшие были слишком рассеяны, чтобы выжить и уж тем более создать общины. Во всяком случае, так утверждалось.

Но мое беспокойство на нее не повлияло. У меня в голове уже вертелось несколько вопросов. И тут она искусно сменила тему:

— Где твой дом, Ной?

Мэр неодобрительно хмыкнул.

Я ткнул пальцем в горизонт:

— Там, но отсюда его не увидеть.

— Ты отшельник?

Я ощутил неловкость. Мне хотелось скрыть свою жизнь, но сделать этого я не мог. И я признался:

— Я живу там с женой.

Я ожидал, что от признания мне полегчает, но не дождался. Мэр подслушал наш разговор:

— Мы видим Ноя от силы четыре раза в год.

Мэй посмотрела на меня, держа руку бабушки обеими своими. Это странное на вид шествие приблизилось к самому большому и величественному зданию в городе. Оно напоминало башню с окнами, выходящими на юг, со старыми черными солнечными панелями и пятью ветрогенераторами на крыше. Четыре из них вращались, и минимум одному из них требовались или новые подшипники, или свежая смазка, потому что он испускал раздражающий скрежещущий звук, который заставлял меня нервничать еще больше.

Но я все же остался рядом с девушкой.

— Мне вот что любопытно, — сказала она мэру. — Мы спрашивали разных людей о вас. В смысле — о вашем городе. Нам говорили, что вы христиане и что вы процветаете.

Услышав похвалу, мэр зарделся.

Не знаю, что я услышал в ее голосе. По-моему, больше подозрения, чем одобрения.

— Все наши жители — истинно верующие, — пояснил мэр. Как будто быть христианами — это недостаточно хорошо. — Наши отцы и деды знали, что Господь нас спасет. Поэтому мы и пережили «трясучку».

Всегда презирал этот неадекватный термин.

— «Трясучку»…

Мэй посмотрела на мэра, затем на меня. Уверен, она хотела спросить о моих религиозных взглядах, и я даже был готов сказать ей все, что она захотела бы услышать. Но я решил, что лучшей тактикой будет сменить тему.

— Но почему Канада? — спросил я.

Она не ответила. Ее рука скользнула за спину, достала из заднего кармана небольшую, но пухлую записную книжку, потом сунула ее обратно. Из кармана рядом с книжкой торчали две старинные авторучки.

— Мы почти пришли, бабушка. Видишь переднюю дверь?

В жизни никогда так медленно не ходил.

Мой вопрос услышал Уинстон. Протолкавшись ближе ко мне, он сказал:

— Во Флориде сейчас сущий кошмар.

Мне не хотелось разговаривать с этим существом.

— Из-за африканцев, — добавил он. — Они сейчас приплывают на кораблях. Сотнями и тысячами.

— Уинстон! — с упреком воскликнула Мэй.

— Что? — прорычал он в ответ.

— Мы не из-за этого уехали.

— Но все равно это веская причина, — возразил он и продолжил: — В Африке миллионы людей. Климат у них становится все жарче и суше. Кое-кто направился было в Европу, но там опустевшие города заняли турки и русские. Новых иммигрантов там отстреливают. Поэтому беженцы платят алмазами или золотом, чтобы попасть на корабли, все еще способные пересечь Атлантику. Сотни мужчин, женщин и детей набиваются в них как селедки в бочку, и они ни хрена не знают об Америке, кроме того, что она была богатой.

Он явно рассказывал это неоднократно, но все еще эмоционально. И гневно продолжил:

— Мы хорошо жили во Флориде. Но потом грузовые корабли начали сбрасывать живой груз на наши берега. Эти люди ожидали найти у нас дома, где можно сразу поселиться. Хотели машин и продуктовых магазинов. А им солгали, и они из-за этого злились. Но не успевали они пожаловаться, как корабль разворачивался и отправлялся за новым грузом идиотов.

Услышав пронзительный голос Уинстона, мэр, похоже, начал сомневаться в своих гостях. Но обещание есть обещание. Он слабо улыбнулся и повернул ручку на двери своего дома, приглашая гостей в большое пространство, наполненное теплым воздухом и маленькими детьми.

— Отряд, у нас гости! — сообщил он.

Войдя в залитую солнцем гостиную, отец Мэй проговорил:

— Так-так, я помню эту комнату.

Может быть, причина в моем возрасте или в моей нынешней жизни. Какой бы она ни была, я разозлился меньше, чем ожидал. Когда я последний раз был под этой крышей, мои соседи пришли на собрание и мать проголосовала вместе со всей толпой за изгнание Лолы и ее семьи.

— Помнишь эту комнату, бабушка?

Мэй, как милый ангел, легко подвела старушку к высоким окнам, смотрящим на юг. Из них открывается вид на коричневые утесы и светлое зимнее небо. Я иду вместе с ними. Мэй отпускает руку бабушки, достает записную книжку и ручку и что-то быстро записывает. Потом снова терпеливо спрашивает:

— Ты помнишь что-нибудь из этого, бабушка?

Верхние окна оригинальные, но брошенные мячи и чья-то беспечная неуклюжесть погубили все нижние стекла. Вставленные на замену стекла уже не столь качественные, и сквозь щели просачивается холодный воздух. Может быть, этот сквознячок бабуля сейчас и ощущает. Ее рука поднимается, кончики пальцев скользят по стеклу, и она как бы наклоняется навстречу солнечному свету, готовясь снова упасть. Но не падает. Ей удается выпрямиться. Большие близорукие глаза смотрят на утесы.

— Что случилось с теми деревьями, дорогая?

— Какими деревьями, бабушка?

— На том холме. Они погибли?

— Нет, бабушка. — Девушка наклоняется ближе и поясняет ровным учительским тоном: — Сейчас зима, бабушка. Деревья спят.

— Зима? — изумленно переспрашивает старушка.

— Не похоже на Флориду, верно? — спрашивает Мэй.

И тут бабуля хихикает — другим словом этот жизнерадостный девичий смех не назовешь. Она хихикает и поворачивается к внучке со словами:

— Подумать только! Зима? В самом деле?

— В самом деле.

— Значит, у нас получилось? — восторженно спрашивает бабуля. — Зима пришла. Мы спасли мир!



Мне еще не исполнилось семи, и я ищу в гараже канистры с бензином или инструменты. Или, что еще лучше, игрушки, с которыми день пролетит незаметно. Отец ищет в доме еду. Мать ждет перед домом. Ей следовало бы помогать нам, но иногда ее энергия куда-то пропадает. Может, она и выглядит строгой и суровой, но правда никогда не бывает столь же проста, как внешность. В то утро она может лишь сидеть и ничего не делать. Лицо у нее не изменилось, но морщинки стали глубже, а щеки побледнели, когда тайные мысли сделали ее больной.

Мы все бывали больны. И неоднократно, как доверительно сообщил мне отец. Больны не в том смысле, что болезнь может нас убить, а из-за ужасных вещей, которые нам приходится видеть. Но, как бы трудно это ни казалось, он настаивает, чтобы каждый из нас пытался считать наши благословения.