— Суарес, я не хотел. Оно само так вышло. Приношу свои извинения… — начал я.

— Не переживай, — оборвал он меня. — Я знаю, что ты тут ни при чем. Это целиком и полностью моя вина. Я слишком либерально отношусь к своим запасам спиртного.

Он сел в кресло за столом, которое до этого занимал Фабиан. Кресло рассказчика.

— Выпьешь еще, Анти? — спросил Суарес, разглядывая содержимое бутылки, вернее, жалкие остатки текилы.

Я ничего не ответил. Суарес взял рюмку и плеснул в нее.

Я собрался по второму разу извиниться, но не стал, потому что мне показалось, что Суарес в большей степени опечален, нежели разозлен.

Я стал ждать, когда он заговорит. Суарес сидел, оттопырив нижнюю губу, и задумчиво глядел на лужу блевотины на полу, видимо, оценивая сложившуюся ситуацию.

— Фабиан, похоже, сейчас чем-то сильно расстроен, я угадал? — наконец произнес он.

Я немного помолчал, а затем ответил:

— Да. Верно.

Я был слишком пьян, чтобы говорить неправду.

— Мне порой бывает трудно угадать момент, когда ему становится плохо. Обычно я стараюсь дать ему время, возможность побыть наедине с собственными мыслями. Я не сторонник подавления свободы, особенно если принять во внимание то, что я его дядя, а не отец.

— Сегодня мы говорили о его родителях. Вот он и напился.

— Расскажи мне, что ты от него узнал, — попросил Суарес и выпрямился в кресле. — Я давно уже не разговаривал с ним на эту тему так, как следует.

Я не стал спешить с ответом. Назревал не особенно приятный разговор, и, кроме того, запах рвоты в комнате сделался почти невыносимым и заглушал все остальные запахи.

— Фабиан считает, что вам безразлично то, что случилось с его матерью. Он полагает, что она исчезла, что ее могли похитить. Ему кажется, что она бродит где-нибудь в горах, потеряв память, — выпалил наконец я.

Не знаю, почему я добавил последнее предположение. Подобный вариант совершенно неожиданно пришел мне в голову, еще когда Фабиан рассказывал мне о том, что случилось с его родителями. Это было мое, а не его предположение.

— Извините, — добавил я, чувствуя неуместность моего извинения.

— Поверь мне, Анти, ничто не доставило бы такого удовольствия, как возможность снова увидеть мою любимую сестру, — произнес Суарес. — Известие о ее гибели, можно сказать, перечеркнуло всю мою жизнь.

Мне стало ужасно неловко от столь искреннего ответа взрослого человека, особенно такого, как Суарес, — уравновешенного и самодостаточного.

— У тебя не должно быть никаких сомнений, — добавил он. — Она погибла. Это абсолютно точно.

Я с трудом проглотил застрявший в горле комок.

— Если бы у меня было бы хотя бы крошечное доказательство того, что она жива, — продолжил он, — то, поверь мне, я перевернул бы все Анды, потратил бы все мои деньги до последнего гроша, лишь бы только отыскать ее. Но повстанцы не похищают людей просто так, не прося за них выкупа. Ты ведь знаешь, она ведь не какая-нибудь там десапа-ресида, без вести пропавшая. Она не то, что ваш лорд Лукан. Сначала лорд Байрон и вот теперь лорд Лукан. — У Суареса, похоже, сложилось особое мнение об английских лордах. — Моя сестра мертва. Это факт. Мне, как и бедняге Фабиану, хотелось бы верить, что она жива, но, увы, это не так. Он никак не может смириться, потому что ее тело так и не нашли.

— Что же с ней случилось?

— Он тебе, наверное, говорил об этом. Автомобиль его родителей слетел в пропасть с горной дороги. Погибли оба: и отец, и мать. Моя сестра никак не могла остаться в живых. Фабиан считает, что она пропала без вести, потому что ее тело не нашли в обломках машины. Но такое ведь часто случается. Автомобиль несколько раз перевернулся после того, как совался вниз с дороги. Ее тело могло угодить в какую-нибудь расщелину и… — Суарес закашлялся, прочищая горло, и отвел взгляд в сторону.

— Послушайте, Суарес. Мне очень жаль, — смущенно произнес я.

— Все в порядке, Анти. В самом деле. Надеюсь, ты понимаешь, почему Фабиану хочется верить, что все произошло не так, как трактует официальная версия. Но другого объяснения просто не существует. Есть свидетели, видевшие, как машина сорвалась с дороги. Это и дорогой назвать было нельзя — раскисшая после дождя грунтовка, края ее были сильно размыты. Полиция посчитала, что дверца возле пассажирского сиденья была плохо закрыта и моя сестра могла вывалиться из машины. Ее искали по всему склону горы, но так и не нашли, потому что он зарос густым лесом. В любом случае шансов остаться в живых у нее не было.

Суарес допил свою рюмку и вытащил пачку «Даунхилла». Закурив, придвинул пачку с торчащей из нее сигаретой ко мне.

— Только сегодня я тебе это разрешаю, — пояснил он. — Твоя мать вряд ли обрадовалась бы, узнав, что я предлагаю закурить ее сыну-астматику. Завтра я устрою для вас, ребята, новый режим. — Суарес подмигнул мне и продолжил: — Нет, Анти, мою сестру никто не похищал. И в беспамятство она тоже не впала. Она никогда не вернется. Мне гораздо легче жить, думая, что на середине дороги она просто решила не ехать до места назначения, а перенестись в какое-то новое место. Полагаю, она до сих пор парит в этом новом месте и очень счастлива. Вот потому-то мы ее и не нашли. Вот такого мнения я придерживаюсь.

В эти мгновения Суарес, наверное, видел свою сестру парящей в каких-то недосягаемых высотах, там, куда устремлялся дым его сигареты.

— Скажите, Суарес, — спросил я, — вы ведь говорили, будто она выпала с пассажирского сиденья, верно?

— Конечно. За руль всегда садился отец Фабиана. Моя сестра так и не научилась водить машину.

— Но ведь его отец был серьезно ранен и не мог сесть за руль, так ведь?

— Серьезно ранен? Кто тебе это сказал? Они отправились на экскурсию в горы. Это единственное, что нам известно. Фабиану же не дает покоя именно то, чего мы не знаем. В тот уик-энд, когда все случилось, он остался со мной. Родители не стали брать его с собой. Незадолго до этого Фабиан болел, и ему не хватило бы сил весь день ходить по горам, даже если бы он и захотел. Родители уехали вдвоем, и спустя какое-то время мы узнали, что они погибли. Такое часто случается, Анти. Люди вдруг уходят из нашей жизни.

Суарес потянулся к пластмассовому подносу, на котором стояла бутылка с текилой и рюмки, и стряхнул в него пепел с сигареты. Затем посмотрел на меня и продолжил:

— Если бы Фабиан не был болен, он мог оказаться вместе с ним в машине в те трагические минуты. Я постоянно ему об этом напоминаю. Он должен радоваться по этому поводу, а не терзаться чувством вины. Я хочу сказать, что раз он остался жив, то и они продолжают жить в его памяти.

— Значит, никакой корриды там не было, — подытожил я.

— Корриды? Фаби никогда не бывал на корриде. Я как-то раз брал его с собой в горы, посмотреть на крестьянский праздник урожая. Там какие-то мальчишки бегали по полю, уворачиваясь от быков, но назвать это настоящей корридой можно лишь с большой натяжкой.

— Понятное дело, — отозвался я.

— Кстати, а ты сам не хотел бы посмотреть корриду? — продолжил Суарес. — Вместе с Фаби? Может, это его немного взбодрит? Я не уверен, что тогда ему понравилось. Одного паренька бык поднял на рога, и Фабиан ужасно расстроился. Но если ты считаешь, что настоящая коррида ему понравится, что ж, я могу организовать для вас это зрелище.

— Нет, не думаю. Вряд ли это поможет, — ответил я. — Скорее наоборот, снова напомнит об отце.

— Знакомая история. Старый добрый Феликс Моралес. Прекрасный парень, но совершенно никудышный тореро. — Суарес погасил сигарету о поднос и стряхнул с рук сигаретный пепел.

— Что он был за человек, отец Фабиана? — спросил я, больше не желая разоблачать рассказ моего друга.

— Видишь ли, — начал Суарес, — кое-кто считает, что он был не пара моей сестре, будто он был слишком одержим идеей социальной справедливости, совсем как параноик. Как это вы, англичане, обычно говорите, всегда готовый кулаками махать, я правильно сказал? Я утвердительно кивнул.

— Но я никогда не был согласен с этой точкой зрения, — продолжил Суарес и налил себе еще текилы. — Мой собственный отец, да упокоит Господь его душу, как-то сказал о Феликсе, когда стало ясно, что он женится на моей сестре: «Он похож на ребенка, который не хочет спать ночью, потому что боится, что игрушки неожиданно оживут».

Сделав глоток из рюмки, Суарес подмигнул мне.

— У сына Феликса, моего племянника, та же беда, он тоже не хочет спать ночью. Но не потому, что боится оживающих игрушек, а потому, что страстно надеется на то, что они оживут, и хочет наблюдать за этим.

Я встал.

— Суарес, я все-таки хочу здесь немного прибрать. Здесь стоит жуткий запах. Такое нельзя оставлять до завтра.

— Можешь оставить это Фабиану, если хочешь. Пусть сам убирает за собой, — сказал Суарес.

— Я сам все сделаю, — ответил я.

Несколько раз попав не в те комнаты, в том числе и в ту, где во множестве хранились чучела животных, часть которых мне раньше никогда не встречалась, я наконец нашел шкаф, в котором Евлалия хранила моющие средства. Я взял там резиновые перчатки, ведро, какой-то дезинфектант и вскоре опустился на колени на шахматный пол и принялся за уборку. Негромко скрипнула дверь. Это вернулся Суарес — по-видимому, решил выпить последнюю рюмку перед сном. За это время он успел переодеться в красный плюшевый халат. Он прошел через всю библиотеку, приблизился к столу и сел в кресло. Мне показалось, будто Суарес слегка пошатывается, но я отнес это на счет моего собственного опьянения.

— Будь добр, расскажи мне, что ты сегодня услышал от Фабиана, — обратился он ко мне он. — Меня не на шутку встревожили сегодняшние его откровения. Хотелось бы знать, что у парня сейчас на уме.

Стало ясно, что Суарес загнал меня в угол. Я стащил с рук резиновые перчатки, бросил щетку в ведро с водой и снова сел за стол.

И насколько мог подробно пересказал историю с корридой. Поскольку я все еще был нетрезв, то по какой-то необъяснимой причине обмолвился о том, что мать Фабиана могла пропасть без вести, потеряв память. Я стал терять нить разговора, забывая, кто именно только что говорил.

Когда я закончил, Суарес ничего не сказал, и я подумал, что своими откровениями навлек на Фабиана неприятности.

— Я уверен, что Фабиан сам во все это не верит, — произнес я. — Наверное, он просто пытался найти разумное объяснение случившемуся, хотел рассказать мне правдоподобную и занятную историю. Вам не стоит так беспокоиться по этому поводу.

— Самая главная проблема Фабиана заключается в том, — начал Суарес, — что невозможно понять, верит ли он сам в то, что говорит. Иногда мне становится тревожно — он настолько убедительно несет всякий вздор, что сам начинает в него верить. — Суарес нахмурился. — Наверное, мне нужно с ним поговорить. У меня такое ощущение, что племянник начинает отбиваться от рук.

Я запаниковал. Если наш разговор дойдет до Фабиана, ярости его не будет предела.

— Вы на самом деле думаете, что это нужно? — рискнул я задать вопрос.

— А разве нет? — спросил Суарес.

— Готов поспорить, в глубине души Фабиан знает всю правду; другое дело, что время от времени он дает волю фантазии, — ответил я. В этот момент я был готов сказать все что угодно, лишь бы скрыть свое предательство.

— Ты прекрасно знаешь, я не из тех, кто будет указывать другим людям, во что им верить, а во что нет, — сказал Суарес. — По крайней мере до тех пор, пока их фантазии не идут во вред им самим. Как ты считаешь, Фабиан перешел уже эту черту?

Я представил себе, что подумает Суарес, скажи я ему, что Фабиан якобы видел на Пасху лицо своей матери в стеклянном ящике, который катили на платформе с колесами. Нет, от меня он, разумеется, этого никогда не узнает. С меня и без того хватало неприятностей.

— Вроде бы нет, — произнес я.

— Точно? Ты уверен?

— Точно.

Моя уверенность придала ему бодрости. По-видимому, Суаресу просто хотелось, чтобы кто-то успокоил его, сказал, что на самом деле все не так серьезно. Причем он явно — хотя непонятно почему — желал, чтобы этим человеком был именно я. Как вы понимаете, ответственность подобного рода была мне совершенно ни к чему.

— Ты, конечно, прав, — продолжал Суарес. — Иногда это не так уж мучительно — позволить людям верить в то, что им по душе. Я до сих пор помню, насколько мне было паршиво, когда я узнал о гибели сестры. Мне потребовалось время, чтобы смириться с тем, что ее больше нет, когда я узнал, что ее тела в машине не оказалось. — Суарес на мгновение умолк, вздохнул и заговорил снова: — Иногда реальная жизнь бывает ужасно тяжелой, ты согласен со мной?

Мне вспомнился Фабиан. Что сказал бы человек, лишенный воображения!

— Оглядываясь в прошлое, — продолжил Суарес, — я никоим образом не осуждаю душевное состояние Фабиана. Если я не смог в свое время признаться в этом самому себе, то вряд ли оказался бы в состоянии признаться в этом ему.

— Но теперь ведь вы это признаете, — предположил я, испытывая еще большое смущение.

— Сейчас признаю. А вот Фабиан — нет. Наверное, ему для этого потребуется еще какое-то время. Давайте помнить слова моего друга Мигеля де Торре: «Горе задает всем нам разные вопросы». Если, как ты считаешь, мне не следует нажимать на Фабиана, — произнес Суарес и, к моему удивлению, улыбнулся, — то постарайся сделать так, чтобы он и дальше верил в свои фантазии. Но до известной степени.

Я собрался ответить, однако он не дал мне заговорить.

— А сейчас я уверен, что тебе лучше забыть про наш разговор. Отправляйся спать. Ты сегодня тоже перебрал текилы, и тебе нужно проспаться. — Он протянул руку и шутливо взъерошил мне волосы.

— Вы ведь не скажете ему? — поинтересовался я. — Не скажете о том, что только что от меня узнали?

— Обещаю, что никогда не обмолвлюсь ни единым словом. Наверно, ты прав, мне не надо ничего говорить Фабиану. И еще я верю в то, что ты обязательно расскажешь мне, если ситуация изменится.

У подножия лестницы он остановился и игриво ткнул кулаком мне в плечо.

— Трудно что-то утверждать наверняка. Кто знает, вдруг Фабиан может оказаться прав в том, что он говорит о своей матери.

Последнее, что я запомнил, прежде чем погрузиться в сон, были глаза Суареса, сверкнувшие в темноте каким-то безумным блеском.

На следующее утро меня разбудили яркий солнечный свет и какой-то отвратительный шум. Я забыл перед сном завесить шторами окна, а по ту сторону дверей моей спальни Евлалия энергично пылесосила ковер. Пластмассовый наконечник шланга позвякивал и постоянно ударялся о металлические перила, издавая нестройные звуки, словно ребенок, настойчиво тыкающий пальчиками в клавиши пианино.

Суарес оказался в веселом настроении. Когда я спустился вниз, то увидел его за обеденным столом. На нем была рубашка с коротким рукавом. Он пил кофе и курил свой любимый «Данхилл». Фабиан, сжавшись в комок, сидел рядом. Когда я вошел в комнату, он едва удостоил меня взглядом. Наверное, понял, что я слышал, как его на рассвете беспрестанно рвало.

Суарес с видимым удовольствием подал нам гаргантюанский завтрак: огромное блюдо с яйцами-пашот и кровяной колбасой, залитой пронзительно красным океаном соуса чили.

— Насколько мне известно из собственного опыта — ведь я и сам когда-то обожал подобные вечеринки, — после вчерашней ночи вы, должно быть, жутко проголодались, — сказал он. — Нет-нет, я уже поел, это все для вас. Вы должны съесть это все, до последней крошки.

Суарес снова сел, довольно ухмыльнулся и, взявшись за сигарету, наблюдал за нами на протяжении всей этой пытки. Он не позволил нам открыть окно, несмотря на царившую в комнате ужасную духоту. Избежать завтрака было невозможно. Вчерашний гнев Суареса улетучился, однако он решил компенсировать былое недовольство высокой ценой: мы были обязаны искупить свое ночное безрассудство, кутеж за его счет, съев предложенный им завтрак.

Яйца казались мне огромными выколотыми глазами. Колбаса была нещадно приправлена специями. Я так и не смог одолеть свою порцию, но все равно преуспел в этом больше, чем Фабиан. Тот съел совсем немного и, пробормотав: «Это просто издевательство над людьми!», бросился прочь из столовой, чтобы извергнуть из желудка все, что только что проглотил.

Когда с завтраком было покончено, я сел в автобус и поехал домой. Добравшись на грузовом лифте до нашей квартиры, я сразу же юркнул в постель.

Глава 7

Прошла целая неделя, в течение которой мы с Фабианом практически не общались. Я предположил, что он стесняется случившегося и вновь заговорит со мной, как только будет морально готов. Я оказался не единственной жертвой его изменчивого настроения. В среду он отколол номер на уроке химии. Нас обычно заставляли с кем-нибудь в паре проводить опыты, и напарницей Фабиана была на этот раз Верена Эрмес. Когда это случилось, я находился в другом конце классной комнаты и не видел, что именно произошло, — до меня донесся лишь хлопок взрыва и испуганные крики. Позднее я расспросил обо всем Верену.

— Он в последние дни ходит сам не свой, — доверительно сообщила она. — Когда мы стали делать опыт, у него явно поехала крыша — он вдохнул нашатыря, выглянул в окно, посмотрел на небо и пробормотал какую-то чушь. Я попыталась не обращать на это внимания, но он начал шептать мне на ухо, а нам нужно было работать. Я из-за него получила двойку.

— Ты исправишь оценку. Так что он тебе нашептывал?

— Он все время повторял: «Ты видишь ее?» Все-таки он ненормальный.

Но это было не все. Вскоре до меня дошли слухи, будто Фабиан затеял драку с каким-то парнем во время футбольного матча, который состоялся после уроков, и гипсом ударил своего противника по голове. Потом я увидел его с довольно большого расстояния. Стоя на дальнем конце спортплощадки, Фабиан разглядывал горы с таким интересом, будто видел их в первый раз. В пятницу, после окончания уроков, мы оказались с ним возле ворот, ведущих в школьный двор.

— Ты еще не готов снять эту маску таинственности? Может, впустишь меня в свой мир? — поинтересовался я.

Фабиан не удостоил меня ответом.

— Ну? Что с тобой происходит? — не отставал я.

Его враждебный тон явился для меня неожиданностью.

— Что ты имеешь в виду? Интересуешься моей жизнью только по пятницам? Пытаешься снова добиться приглашения в гости?

— Господи, конечно, нет. Что с тобой? Какая муха тебя укусила? Я просто хотел узнать, как твои дела.

— Со мной все в порядке. За меня не беспокойся.

Я с хрустом раздавил валявшуюся на земле фисташковую скорлупку.

— Я скоро возвращаюсь учиться обратно в Англию, — сообщил я. — Просто хотел сказать тебе об этом. — Лицо Фабиана сохраняло все то же хмурое выражение. — Послушай, я разговаривал с Суаресом после того, как ты пошел спать…

— Рад за тебя. В следующий раз, когда захочешь прийти в наш дом, то звони прямо ему, раз вы с ним такие большие друзья.

— Подожди…

— Байрон уже приехал за мной, — ответил Фабиан. — Увидимся в понедельник.

Ожидание минуты, когда за тобой приедут и отвезут домой, еще никогда не казалось мне столь тягостным, как сегодня. Нужно было сделать что-то такое, чтобы все снова стало как прежде.

В те выходные отец вошел в мою комнату, держа в руке конверт с британской почтовой маркой. По выражению его лица я понял, что дела мои плохи.

— Проверка способностей, — пояснил он, пожав плечами. — Я должен дать тебе ограниченное время для выполнения этих заданий, а потом отослать их обратно в школу в специальном запечатанном конверте. Это крайне ответственное дело.

Матери дома не было, она отправилась играть в теннис, поэтому пришлось высказывать протест отцу. Я тяжело вздохнул и в мелодраматическом жесте вскинул руки. Заниматься подобными вещами в присутствии отца я ужасно не люблю — даже на искренние вспышки моего дурного настроения он реагирует хуже, чем мать. Тем не менее я решил довести до его сведения факт моего несогласия.

— Послушай, — сказал отец. — Если тебе действительно не хочется уезжать отсюда, мы обсудим это позднее, ближе к отъезду. Но, как мне кажется, ты сам пока еще не решил, что для тебя будет лучше.

Я поднял бровь в надежде, что эта гримаса удачно передает мое скептическое презрение.

— Ну давай, дружище. Сегодня прекрасный день, ты можешь заполнить все эти бумажки прямо сейчас, на балконе. А я пока приготовлю что-нибудь перекусить.

Я направился из комнаты, понуро опустив плечи. Я старался двигаться как можно более медленно, словно едва волочил ноги, и даже на всякий случай изобразил учащенное дыхание, предшествующее приступу астмы.

— Послушай, — произнес отец, — у меня есть мысль. Если ты действительно вознамерился убедить нас, что не желаешь ехать в Англию, то мог бы… ну… провалить эти испытания, не справиться с ними.

Я остановился и обернулся.

— Разумеется, я тебе ничего такого не предлагал. Подозреваю, они лишь потому прислали эти тесты, чтобы убедиться, что берут на учебу нормального парня, а не какого-то недоумка, который за два года растерял все свои мозги, просиживая штаны в международной школе. — Затем отец заговорщически понизил голос: — Тебе достаточно лишь изобразить из себя такого придурка.

Я улыбнулся, облегченно вздохнул, открыл балконную дверь и сел за выставленный на балкон столик.

— У тебя есть цветной карандаш? — спросил я.

— Мне кажется, они воспримут ответы, написанные цветным карандашом, как издевательство.

Я принялся разглядывать город. Быстрой молнией вниз нырнула ласточка, устремившись в гнездо, прилепленное к карнизу какого-то стоящего ниже дома. Вдали виднелась панорама Кито, беспорядочно теснившего у подножия гор и на склонах величественных вулканов. Прежде чем отправиться на поиски карандаша, отец положил на стол какую-то брошюру. Я открыл ее — интересно все-таки, куда тебя отправляют. Одетые в твидовые пиджаки мальчишки с жиденькими волосами за бильярдным столом; небритый тип с огромным родимым пятном и в невероятных защитных очках таращится на пламя бунзеновской горелки. Какой-то близорукий, жалкого вида паренек трусит по грязной спортивной площадке с мячом для игры в регби в руках на фоне редких деревьев с облетевшей листвой. Я снова посмотрел на город. Солнечный свет воспламенил вершины Котопахи, отражаясь живым золотом от застекленной двери нашего балкона. Я слегка откашлялся, налил себе кофе из стоявшего на столе кофейника. Когда отец вернулся из кухни, я в последний раз попытался воззвать к его великодушию, однако встретил стойкое непонимание. Помнится, в кульминационный момент моей ламентации я воскликнул:

— Значит, будем считать, что у меня нет отца!

Это слова Люка Скайуокера, произнесенные им в тот момент, когда Дарт Вейдер отказался признать Темную Сторону. Ответ отца был одновременно и предсказуемым, и резонным:

— Довольно разыгрывать мелодраму!

Занеся ручку над листом бумаги, дыша разряженным высокогорным воздухом, сдобренным сладковатым смогом, я вновь посмотрел на далекий город, на возвышающиеся над ним вершины вулканов и вспомнил о Хуаните. Вот у кого никогда не возникало таких проблем, как у меня.

Отец, разумеется, был прав. Мне ничего не стоило смухлевать с ответами, выставив себя полным недоумком, и еще на какое-то время остаться в этом удивительном городе. Но он слишком хорошо меня изучил и потому знал, что я вряд ли клюну на его удочку. Я, конечно, мог бы сказать, что в ту пору так переживал за Фабиана, что не думал ни о чем другом, и потому задачей номер один для меня было разделаться с тестами. Однако сказать так — значит покривить душой.

В конце концов гордость взяла верх, и к тому времени, как я закончил первый тест, стало ясно, что я сознательно лишаю себя Эквадора. Было в этом — сегодня, обладая благоприятной возможностью бросить взгляд в прошлое и гораздо лучше зная самого себя, я могу с легкостью в этом признаться — некое мазохистское удовольствие от собственноручно подписанной экстрадиции, предполагавшей мучительное расставание с этой замечательной страной и городом, который лежал в те мгновения передо мной. Я намеренно выдворял себя из страны, где обитают гигантские черепахи, где находят Ледяных принцесс, и винить в этом мне следовало только самого себя.

Увы, проблема Фабиана начала заново всплывать в моем сознании прежде, чем я до конца заполнил тесты. Нужно было каким-то образом снова завоевать его доверие, особенно если учесть, что мне, судя по всему, оставалось провести в Эквадоре считанные недели. Однако независимо от того, как много я размышлял об этом, любой мысленный поступок вновь возвращал меня к словам Мигеля де Торре и к смутному, расплывчатому образу Суареса в последние выходные. Иногда это не так уж мучительно — позволить людям верить в то, что им по душе. В конце концов, реальная жизнь подчас приносит одни лишь разочарования.

Наконец тесты были положены в конверты и приготовлены к отправке по почте, а мы с отцом, устроившись на балконе, принялись за еду — отваренную в соленой воде кукурузу — и нашу с ним излюбленную игру. Состояла она в следующем: мы молча ожидали, когда в городе раздастся какой-нибудь громкий звук, после чего по очереди пытались угадать, что это такое.

— Это был таксист. Он резко затормозил, потому что пассажир отказался платить за поездку. После чего грохнул выстрел. Таксист отплатил скупердяю, воспользовавшись пистолетом с серебряной насечкой, который он на всякий случай носит привязанным к лодыжке, — заявил отец.

— Чушь, — возразил я. — Это не пронзительный визг тормозов, это кондор. Он улетел этим утром из городского зоопарка в надежде вернуться назад горы к своему родовому гнезду. Хлопок, который ты слышал, — выстрел стрелы с транквилизатором, который выпустил смотритель кондора Пепе. Пепе боится, что его погонят с работы, потому что он и так уже упустил двух кондоров.

— Так поймал Пепе этого кондора? — поинтересовался отец, вытирая салфеткой подбородок.

— Нет, кондор улетел.

— Замечательно. Просто замечательно.

— Пепе, сам того не подозревая, позволил ему улететь, потому что верит, что в прошлой жизни был кондором.

— Пепе дурак.

Мы на какое-то время замолчали, вслушиваясь в ту разновидность белого шума, который издает большой город: размеренное, монотонное дыхание уличного движения, время от времени прерываемое сдавленными, как будто доносящимися из-под толщи воды звуками автомобильных клаксонов.

Я первым нарушил молчание:

— Я хотел тебя кое о чем спросить.

— Спрашивай.

— Как ты думаешь, что случается с теми, кто, допустим, заблудился где-нибудь в горах, потеряв память, и никто не заявил об их исчезновении? То есть, случись такое в Англии, такой человек наверняка бы попал в клинику, а тем временем полиция бы пыталась установить его личность, такое ведь? Но здесь, в Эквадоре, еще осталось немало мест, куда практически не ступала нога человека. Как ты думаешь?

— Пожалуй, ты прав.

— Значит, не исключено такое, что кто-то пропал, и его не могут найти целые годы, а он тем временем сидит, положим, в какой-нибудь горной деревушке, и никто не знает, где он, и считается, что такой человек давным-давно умер. Тебе что-нибудь известно про такие случаи?

— Я читал истории про людей, которые жили совершенно новой жизнью, потому что забыли собственное прошлое, потеряв память, но чаще всего это плод авторского вымысла. Вряд ли такое случается в реальной жизни.

— Меня не интересует реальная жизнь. Она часто бывает ужасно неинтересной. Нет, ты скажи, в принципе такое возможно?

— В принципе да. Но почему ты спрашиваешь?

— Это нужно для одного школьного задания, — соврал я. — Я сочиняю одну историю.

— Историю? Вот уж не думал, что у тебя склонность к подобного рода вещам. Ну я, конечно, не знаю точно, что происходит с теми, кто потерял память и кого потом нашли. Но мне кажется… мне кажется, что должна быть специальная клиника, рассчитанная на лечение людей, страдающих амнезией, — что-то же нужно с ними делать. В такой клинике им будет хорошо. За ними там наверняка хороший уход. Если ваш знакомый человек потерялся, можно попытать счастья и поискать его в специальной лечебнице. Это был бы идеальный вариант, ты согласен?

Неожиданно мы увидели самолет. Он заходил на посадку в узкую долину, словно ныряя городу прямо в горло — зрелище, к которому я, живя здесь, так и не привык.

— Верно, идеальный вариант. Как ты думаешь, а существует где-нибудь такая клиника?

— Сомневаюсь. Она бы имела чересчур узкоспециализированный характер. А кто станет платить за содержание таких пациентов, если никто не знает, кто они такие? — усмехнулся отец. — Знаешь, я прихожу к выводу, что мать по-своему права, когда говорит, что обучение в Эквадоре сказывается на тебе не самым лучшим образом. Если не ошибаюсь, — продолжил он, когда раздался скрежет поворачиваемого в замке ключа, — я слышу триумфальную поступь возвращающейся домой чемпионки по теннису. Не хочешь сообщить ей о том, что ты выполнил все тесты? Или, может, предоставишь эту честь мне?

— Предоставляю ее тебе. Только ответь еще на один вопрос: ты можешь достать чистую газетную бумагу?

Моим родителям было известно про Фабиана и его погибших родителей, однако я, к счастью, не пополнил их знания тем, что выяснил из рассказа, услышанного в тот день в доме Суареса. Причина заключалась в том, что сам я еще не решил, можно ли во все это верить. Так что когда я коротко поведал отцу о корриде в горах, за которой последовала автомобильная катастрофа на горной дороге, мое повествование не вызвало у него особых подозрений. Скорее напротив. Отец ограничился фразой: «Просто фантастическая история!» Однако в конечном итоге с его помощью, но не вызвав у него никаких подозрений, я написал нечто смутно похожее на газетную статью. Затем мне пришлось придать моему опусу более или менее приличный вид.

Достать газетную бумагу — лишь первый шаг. После этого на ней нужно было соответствующим шрифтом в самой убедительной манере напечатать сам текст. Я вряд ли могу назвать себя опытным фальшивомонетчиком, однако, имея в своем распоряжении хороший принтер, нужную бумагу, слегка пожелтевшую в результате вылитого на нее чая (про этот трюк я знал давно, прочитав где-то о том, как были сфальсифицированы дневники Гитлера), я, к великому своему удивлению, достиг желаемой цели. Мне даже удалось фотокопировать на обратную сторону страницы изображение устаревшего автомобиля, чтобы возникло ощущение, будто это действительно вырезка из газеты тех лет. В результате я сотворил достаточно убедительное подобие газетной вырезки. Опытный эксперт в два счета раскусил бы мою уловку, но я рассудил, что стремиться к идеальному правдоподобию не имеет смысла: королю из известной сказки не рассказывали о его новом платье в мельчайших подробностях, потому что он в целом поверил, что оно у него есть.

К счастью, Фабиан первым пошел на сближение — это случилось в тот день, когда он морально созрел для этого шага, то есть мне даже не пришлось искать повод, чтобы показать ему мое полиграфическое творение. В следующий четверг он подошел ко мне во время большой перемены, после утренних уроков.

— Так что ты там говорил про свой отъезд? — спросил он.

— Он может и не состояться. Но если все-таки придется уехать, то на каникулах я сюда вернусь, чтобы там не сойти с ума от скуки.

— Понятно, — как-то рассеянно произнес Фабиан. — Извини меня, я по-свински вел себя на прошлой неделе. Это рассказ про моих родителей виноват. Мне после него было хреново.

Извинение. Нечто новое. Пожалуй, мне даже не нужно будет придерживаться моего плана. Тем не менее полностью отступать от задуманного я не мог.

— Я хотел с тобой кое о чем поговорить, — сказал я. — Я нашел одну вещь, которая, как мне кажется, тебя заинтересует. Она оказалась в стопке старых газет, которые принес с работы отец.

В этот момент мы с Фабианом находились в школьной столовой, где было жарко и влажно от выставленных на прилавок огромных чанов с горячим рисом и бобами. Когда мы набрали себе в тарелки еду и сели за отдельный столик в углу, я достал вырезку и положил перед моим другом. Вырезка была мятая, вся в пятнах и выглядела так, будто много лет пролежала в папке с бумагами.

Фабиан несколько раз перечитал ее. На какой-то миг его глаза подозрительно сощурились, затем в них вспыхнул сердитый огонек, тотчас сменившийся растерянностью. Лицо его приняло недовольное выражение. Через несколько секунд Фабиан, должно быть, понял, что выдержка изменяет ему, и постарался напустить на себя спокойствие, изобразив лишь легкое удивление.

Признаюсь честно, я порядком струхнул. До меня дошло, что в эти мгновения страшно рискую — я как-то не задумывался о том, как Фабиан отреагирует на газетную вырезку. Невинная, казалось бы, затея вполне могла поставить жирный крест на нашей с ним дружбе.

Фабиан в очередной раз посмотрел на вырезку, затем на меня.

— Что ты, черт тебя возьми, задумал? — произнес он.

— Я…

— Ты что, проверяешь меня?

Я выдержал короткую паузу и осторожно ответил:

— Я хотел доказать, что верю тебе.

Мы обменялись неуверенными взглядами, не зная, что будет дальше.

— Понятно, — произнес наконец Фабиан.

Содержание лежавшей перед нами газетной вырезки было следующим:

«Эль Диарио», 29 февраля 1989 года

ДВЕ ЖЕРТВЫ ТРАГИЧЕСКОГО ПРАЗДНИКА

ИБАРРА: Мужчина и женщина стали жертвами катастрофы, слетев в автомобиле с горной дороги в пятницу близ асиенды Ла-Рена. Они спешили в больницу, чтобы обработать рану мужчины, которую он получил в результате импровизированной корриды, устроенной во время праздника запаро на асиенде Ла-Рена. Его тело было обнаружено в обломках машины. Останки его жены до сих пор не найдены, и поэтому невозможно с уверенностью утверждать, погибла ли она во время автокатастрофы. Имена жертв трагедии остались неизвестными.

ОТКРЫТИЕ НОВОЙ КЛИНИКИ ДЛЯ ЛИЦ,

СТРАДАЮЩИХ АМНЕЗИЕЙ, РАСКОЛОЛО ЖИТЕЛЕЙ ПРИБРЕЖНОГО ГОРОДКА НА ДВА ЛАГЕРЯ

ГУАЯКИЛЬ: Со смешанными чувствами жители прибрежного городка Педраскада восприняли вчера заявление местной знаменитости, доктора Виктора Меносмаля, о том, что он открывает новую частную клинику для лиц, страдающих амнезией. Меносмаль, не имеющий специального медицинского образования помимо ученой степени магистра психологии, давно проявлял интерес к проблемам потери памяти. Получив внушительное наследство от покойного отца, он поклялся посвятить свою деятельность изучению этой темы. По словам Меносмаля, клиника — он так и назвал ее — клиника «Амнезия» — будет отчасти исследовательским институтом, отчасти приютом для больных амнезией. «Не сомневаюсь, — заявил вчера Меносмаль, — что нам придется столкнуться с приживалами, которые не потеряли память, а просто желают воспользоваться бесплатным жильем и питанием, однако мы уверены, что строгие тесты, которым мы подвергнем всех поступающих к нам пациентов, позволят сразу выявить подобных симулянтов. Мы также намерены вести наблюдение на постоянной основе за нашими пациентами, если у них восстановится память, но они не пожелают сообщить нам об этом».

В настоящее время пациентов в клинике «Амнезия» пока нет.

— Да, — произнес Фабиан. — Я все понял.

Я опустил глаза и устремил взгляд на тарелку с бобами.

— Так ты говоришь, что получил это от отца? — продолжил Фабиан.

— От него, — признался я.

— Я ни разу не видел газет тех лет. Не знал, что об этом писали.

— Как видишь, писали. Вот оно, напечатано черным по белому.

— Вижу.

— Ну вот.

Я повернул вырезку к себе и указал на нее вилкой.

— Вот эта статья о клинике для жертв амнезии тоже интересная, — набравшись смелости, заявил я.

— Да, — согласился Фабиан, глядя в тарелку. — Хотя имя этого чудака звучит забавно. Меносмаль. Разве может человек носить такое имя? Это все равно что если бы у англичанина была бы фамилия, ну, допустим, Просто так или что-то в этом роде.

— Мне кажется, я слышал это имя раньше. Он, этот Меносмаль, наверное, француз.

— Пожалуй. Спасибо, что показал эту вырезку. Можно мне ее взять?

— Конечно. Я же специально для тебя принес.

Фабиан аккуратно сложил ее и засунул в бумажник. Затем, немного поковырявшись в тарелке с едой, сказал:

— Ну, так чем мы с тобой займемся в этот уик-энд?

Глава 8

Это было задумано мной как своего рода жест. Элегантный, недоговоренный способ извиниться перед Фабианом за то, что усомнился в нем, знак того, что я верю его рассказу. Ничего более. Я подозревал, что допустил немало неточностей в обеих статьях, не говоря уже об абсурдном имени, которое придумал для главного врача клиники. Скорее всего и мое авторство, и намерения будут абсолютно очевидны, но сказать об этом вслух — значит пойти наперекор духу приключений и уничтожить мой замысел в зародыше. Поэтому когда Фабиан отнесся к моей фабрикации с явным доверием, ничуть не усомнившись в содержании статьи, а выразив лишь удивление странным именем главы клиники, я предположил, что мои извинения должным образом оценены и приняты. Во всяком случае, мы сделали вид, будто верим в то, что написано в вырезке. То есть доктор Меносмаль и его клиника для потерявших память действительно существуют, и этот самый Меносмаль вошел в пантеон вымышленных героев, которые — когда мы были моложе — спокойно уживались в нашем сознании с реальными историческими фигурами, такими как Черчилль, Боливар и Пеле. Мы в равной степени верили в Дракулу, Бэтмена и Хэна Соло не потому, что они были реальными личностями, а потому, что заслуживали право на существование в качестве таковых.

Похоже, мы приблизились к прощанию с детством на опасное расстояние, однако благодаря моему фальсификаторскому искусству получили возможность, как в добрые старые времени нашего детства, жизнерадостно нести всякую чушь. Довольный собой, я даже на короткое мгновение не подумал о том, что Фабиан мог поверить моей фальшивке.

В пятницу Суарес вернулся домой поздно. Он буквально лучился сарказмом, едко комментируя события двухнедельной давности, произошедшие в его библиотеке. Следовало отдать ему должное, он ни разу не обмолвился о нашем с ним отдельном разговоре, который состоялся после того, как Байрон отнес Фабиана в спальню.

— Анти, я рад снова видеть тебя у нас. Если бы я только знал, что вы, проказники, снова соберетесь вместе, то непременно заказал бы по этому случаю ящик текилы или пригласил проституток. Жаль, что сейчас у меня нет времени позаботиться об этом деле. Впрочем, еще не все потеряно. Ты не передашь мне телефонный справочник?

Последовало еще нескольких реплик подобного рода, после чего мы удалились в комнату Фабиана смотреть телевизор.

Если поглядеть со стороны, то вечер выдал вполне заурядный, именно такой, какого я боялся лишиться после моей короткой размолвки с Фабианом и о каком непременно тосковал бы больше всего, уехав из Эквадора. Сначала мы с моим другом обсудили достоинства низкопробного ужастика и фильма в жанре мягкого порно, которые недавно показывали по кабельному телевидению, после чего обменялись парой жалких лживых историй о девушках из нашей школы. Правда, в нашем поведении сквозила апатия, как будто кто-то попросил нас сыграть наши привычные роли, но нам не хватило воодушевления. Я уже был близок к тому, чтобы ретироваться из знакомой комнаты, где стены увешаны плакатами с полуобнаженными красотками и высятся груды давно надоевших видеокассет, но случайно заметил, что Фабиан листает дорожный атлас.

— Ну, куда поедем? — спросил он.

— Ты что имеешь в виду?

— Я думал, ты намерен побыть здесь какое-то время, прежде чем тебя навсегда засадят под замок в твоей Англичанин.

И тогда я поведал Фабиану о том, как застрял в лифте, когда у нас отключили электроэнергию. Поведал, конечно, не все — о слезах, разумеется, умолчал, — но кое в чем признался.

— Передай мне тогда, пожалуйста, атлас, — попросил я. — Хочу посмотреть кое-что.

Я предполагал, что мы отправимся в однодневное путешествие в обществе Суареса — прогуляемся по склону Котопахи или в лучшем случае совершим тайную вылазку в какой-нибудь бар в горной деревушке. Я полистал атлас и предложил Фабиану несколько мест на выбор неподалеку от Кито, куда было бы легко добраться. Отавало. Куэнка. Кайамбе. Он лишь посмеялся в ответ.

— Неужели ты ничего еще не понял? — произнес он. — Мы поедем в Педраскаду.

Воображаемую клинику для больных амнезией я поместил в Педраскаду по нескольким причинам. Во-первых, само название показалось мне экзотическим и немного таинственным. Плюс слава этого местечка среди любителей серфинга. Какой-то уголок моего юношеского воображения воспаляла также возможность заняться поиском затонувших сокровищ Френсиса Дрейка. Четвертая, менее очевидная причина состояла вот в чем: несмотря на то что этот крошечный городок упоминался в энциклопедии, стоявшей в библиотеке Суареса, ни на одной географической карте Эквадора мне так и не удалось его отыскать. Что показалось мне идеальным решением проблемы: расположить несуществующую клинику в месте, которого нет в реальном мире. Я даже похвалил себя за несвойственную мне изобретательность. Мне еще предстояло узнать, что в Южной Америке имеется немало мест, не обозначенных на карте.

— Думаешь, нам следует отправиться в Педраскаду?

— А почему бы и нет? Зачем выбирать что-то наугад?

— Ну… пожалуй, верно. Но в атласе, похоже, такого названия нет.

— Я знаю, где это. Говорят, там прекрасный пляж, куда приезжают любители серфинга.

— Но…

— Ты хотя бы на секунду задумайся. Клиника, в которой полно людей, потерявших память, людей, которые не знают, кто они и откуда родом. Неужели тебе не хотелось бы заглянуть туда?

Моя растерянность, должно быть, не ускользнула от Фабиана. Он выхватил у меня атлас.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Но я не сумасшедший. Я знаю, что никакой клиники там может и не быть, если она вообще там когда-то была. И даже если она по-прежнему там, шансы найти в ней мою мать равны нулю. Но, согласись, все-таки стоит попытаться съездить туда. Что ты на это ответишь?

Фабиан явно проверял меня. Он хотел убедиться, что я не спасую перед первым же препятствием, чего я сам никак не мог допустить. Мой промах свел бы на нет все мои усилия.

— Наверное, стоит, — осторожно ответил я. — Иначе зачем я показал тебе вырезку?

— И правильно сделал. В общем, решено, едем в Педраскаду. Нужно же смотаться куда-нибудь, пока предки не сплавили тебя назад в Англию. И вообще, — добавил Фабиан, понизив голос, — мне здесь до смерти надоело. Суарес меня уже просто достал, все время подкалывает меня нашей тогдашней пирушкой. Спрашивает, всели со мной в порядке, не хочу ли я о чем-то поговорить. Этот старый извращенец даже предложил сходить с ним на корриду.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, и поспешил отвести взгляд в сторону. Фабиан же не обратил на это внимания и продолжал говорить. Он или никак не связывал предложение Суареса относительно корриды со мной, или ему известно о моем предательстве. Возможно, теперь он пытается вовлечь меня в какой-то неведомый мне замысел.

— Хочу немного отдохнуть от него, — добавил он в заключение. — Вот было бы здорово. Мыс тобой могли бы снять себе проституток.

Короче, увильнуть мне никак не удалось. Оставалось лишь надеяться, что подобно прочим планам, которые мы строили вместе, этот утратит свою свежесть по причине своей полной невыполнимости. Прогулять уроки это одно, а вот найти убедительное объяснение длительному отсутствию — совершенно иное дело. Что ж, придется что-то соврать Суаресу. Правда, искусный выдумщик моментально учует неладное, как тот гурман, которому повар подсунул кусок несвежего мяса. Памятуя об этом, я решил, что самым разумным с моей стороны будет подыграть Фабиану сейчас, не рискуя пасть в его глазах позднее, когда станет очевидной нежизнеспособность его намерений.

— Заметано. Едем. Вот только как мы туда доберемся?

— Я знаю как. Автобусом-поездом-автобусом. Или же автобусом-поездом-автобусом-автобусом-такси-лодкой. Об этом можешь не беспокоиться. Это не проблема, добраться можно куда угодно, были бы деньги. Материально-техническое снабжение я беру на себя.

Наш разговор прервал стук в дверь. Фабиан сунул атлас мне в руки. Я в спешном порядке убрал улику под покрывало, а сам поспешил занять небрежную позу перед экраном телевизора. В комнату вошел Суарес. Он явно заметил, что мы что-то поспешно прячем. Однако дал нам время принять более убедительные позы и только после этого заговорил:

— Я пришел предложить вам перемирие. Внизу есть две бутылки холодного пива. Можете взять их, если хотите. Но сначала хотя бы придите ко мне и расскажите, что за дьявольский план вы задумали.

Мы встали и отправились вслед за ним.

Тогда мне казалось, что нам лучше довериться Суаресу. Ему не меньше, чем нам с Фабианом, понравилась бы идея с клиникой для больных амнезией. Причем по тем же самым причинам: по притягательности замысла плюс по тому, что нечто такое непременно должно существовать где-нибудь в мире. Расскажи мы ему тогда о нашей задумке, он, возможно, не имел бы ничего против. Но Фабиан воспринимал своего дядюшку совсем иначе. Хотя именно я подсказал Фабиану идею клиники, теперь эта идея стала его исключительной собственностью. Он спрячет ее подальше от Суареса вместе с другими своими тайнами, придуманными, чтобы скрыть унылую, неприглядную истину. Несмотря на это, мне казалось, что общение с Суаресом вкупе с двумя бутылками холодного пива сильно осложнит Фабиану задачу, если тот задумал обмануть дядю. Я надеялся, что Фабиан, как обычно, пойдет расслабиться в библиотеку, столь дивно сочетающуюся с интересными историями, а его мысли тем временем перенесутся из Педраскады в другое место, как уже не однажды случалось. Увы, я в который раз недооценил его.

— Итак, молодые люди, — произнес Суарес, топая подошвами своих жукодавов по скользкому полу холла, а затем кухни, — что вы там такое задумали? Если что-то вроде военного переворота, то позвольте сообщить вам, что в этом деле есть свои правила, которые важно знать.

— Мы вообще-то не собирались тебе ничего рассказывать, — признался Фабиан, когда мы с ним вошли в кухню.

— Так о чем вы мне не собирались рассказывать? Да вы садитесь, — сказал Суарес и поставил на стол перед нами по бутылке пива.

— Мы… — начал Фабиан и с беспомощным видом посмотрел на меня. — В принципе мы могли бы ему рассказать… Как ты считаешь?

Я пожал плечами, восхитившись в душе актерскими способностями моего друга. Я не знал, что последует дальше.

— На следующей неделе мы всей школой отправляемся на экскурсию. Поедем смотреть развалины городов древних инков. Участвовать в индейском празднике. Короче, бессмысленная поездка, якобы имеющая целью пробудить в нас культурное самосознание. Мы всего лишь строили планы насчет того, как увильнуть от этой бодяги. Анти говорит, его родители ни за что не согласятся написать в школу записку, что он якобы болен. Но я ему сказал, что ты иногда делал мне липовые справки. Ты не поможешь нам в этом деле?

Даже по стандартам Фабиана это был высший пилотаж обмана. Ответ Суареса не оставил нам никакой надежды. Прежде всего он упрекнул племянника за то, что тот раскрыл их махинации с липовыми справками о болезни, после чего заявил, что в дальнейшем крепко подумает, прежде чем в очередной раз откликнуться на подобную просьбу. После он принялся мерить шагами комнату и, обращаясь к нам, каждый раз тыкал пухлым пальцем в нашу сторону, отчего в такт словам и выразительным жестам на пол каждый раз летел пепел его сигареты.

— Мой тебе совет: в следующий раз даже не пытайся просить меня о том, чтобы я пошел наперекор собственной совести лишь затем, чтобы ты остался дома и смотрел американские телепрограммы, вместо того чтобы знакомиться с богатейшей культурой мира. Культурой, которая по-прежнему определяет уклад жизни в твоей родной стране вопреки усилиям тех, кому это не по вкусу. Такое поведение двух одаренных богатым воображением юношей представляется мне просто недостойным. Я вам заявляю со всей серьезностью. Тебе нужно проявлять больше активности, Фабиан, в получении образования, иначе ты рискуешь вылететь из школы и угодить прямиком в какой-нибудь ресторан мойщиком посуды. Что касается тебя, Анти, то что ты ответишь, вернувшись в Англию, тем, кто спросит тебя: «Ну и как там было в Южной Америке?» Неужели ответишь, что самое интересное о тамошней жизни ты узнавал исключительно из передач канала Эйч-би-оу, который смотрел в Кито?

Под конец своей обличительной речи Суарес категорично заявил, что непременно поехал бы вместе с нашей школой на эту экскурсию и не сомневается, что лично ему она очень понравилась бы. Более того, когда мы вернемся, он ожидает от нас обоих полного отчета о поездке плюс выводов о полезности подобных мероприятий. Затем поинтересовался датой отъезда.

— В эту среду, а вернемся в воскресенье ночью, — ответил Фабиан, с трудом пытаясь скрыть улыбку. Он был доволен тем, что его уловка удалась. Дядюшка клюнул на наживку. Что касается меня, то надо было не подать виду, что я трушу. Разве мог я предполагать, какой непредсказуемый оборот примет моя затея с газетной вырезкой.

— Я вас умоляю, будьте мужчинами и не смотрите на меня с таким несчастным видом, — сказал Суарес. — Вы прекрасно проведете время.

— Ну, если ты так считаешь, — отозвался Фабиан, — то мы постараемся.

Я мог бы легко оправдать свое малодушное молчание, хотя именно оно привело в конечном итоге к непоправимым последствиям.

Я мог бы сказать, что просто не верил, что мы с Фабианом на самом деле отправимся в Педраскаду.

Я мог бы сказать, будто пребывал в полной уверенности, что Фабиан воспринимал газетную вырезку как очередной прикол и потому не возражал, если бы мы действительно туда отправились и он узнал, что никакой клиники доктора Меносмаля в природе не существует.

Я мог бы сказать, что мой друг вновь производил впечатление счастливого человека, и мне этого было достаточно.

Я мог бы даже сказать, что в некотором роде следовал совету Суареса, который он дал мне в тот вечер, когда мы с Фабианом напились в библиотеке.

Любое из этих заявлений правдиво лишь до известной степени. Ни одно из них нельзя назвать истинной причиной, почему я тогда ничего не сказал. Истина же состоит в том, что я завидовал Фабиану, сотворившему свой собственный мир, в котором его видение во время пасхальной процессии соседствовало с трагической корридой в далекой горной деревушке. Это был мой последний шанс отправиться в путешествие в его иллюзорный мир. Мне хотелось проникнуть в него и, покуда существовала такая возможность, которой я скоро навсегда лишусь, занять в нем свое место.

Я был настолько напуган, что тело отказывалось повиноваться мне.

Глава 9

Чем старше я становлюсь, тем большую важность приобретают для меня имена. Возьмем, например, мореходный район Финистерре, который ныне не существует. Его название образовано латинским словами finis terrae — древние мореходы назвали это место так потому, что были уверены: они достигли края земли. Автобусная станция в Старом Кито называлась Терминал Террестре, что сейчас, по прошествии лет, навевает любопытные ассоциации с Финистерре. Уже само название наводит на мысль о том, что вы достигли конечного пункта назначения. Однако когда мы с Фабианом в среду после уроков оказались там и я в первый раз увидел эту автобусную станцию, то ни на мгновение не усомнился в том, что мы достигли края света, ибо это было очевидно. Молодые женщины-индианки не то с детьми, не то со своими братьями и сестрами сидели в углах зала в ожидании подаяния — денег или пищи. Прокаженные махали культями изъеденных болезнью конечностей. Туристы и предприниматели не обращали на них никакого внимания, словно нищие были чем-то вроде рисунков на стенах. Как будто в ответ на их безразличие какая-то девочка примерно моих лет села, прислоняясь спиной к стене и, расстелив перед собой свою бирюзового цвета юбку, энергично постукивала монеткой о грязную металлическую коробочку, которая лежала у нее на коленях. Трудно сказать, на что была рассчитана эта пусть малая, но все-таки решительная акция: то ли девчонка вознамерилась тем самым привлечь внимание потенциальных филантропов, то ли напомнить самой себе, что она все еще жива. Но может, у нее вообще ничего такого не было в мыслях, может, ей просто хотелось чем-то заняться, чтобы скоротать время. Правда, вскоре я понял, что лично мне не до умозаключений, отчего пребывание в столь опасном месте еще сильнее щекотало нервы. Мы были готовы к прыжку в неизвестность.

Ну и название, Терминал Террестре. В принципе оно могло означать нечто большее, чем край земли. Он могло означать и «конец всего сущего». В этом названии ощущается жизнь и надежда. Здесь центр событий, схождение нитей в одной точке, решение, которое еще только предстоит принять. Тут даже воздух кажется густо насыщенным надеждой, а не только запахами жарящейся пищи, грязных тел и громкими голосами.

Немало хороших названий имеется и внутри самого здания. Автобусные компании «Флота Имбабура» и «Макучи» — в звучании этих слов слышится клекот кондоров и рокочущее извержение вулканов — продавали пассажирам билеты из бетонных киосков, тянувшихся чередой вдоль внутренних стен. По главному вестибюлю вокзала бродили зазывалы с логотипами фирм на рубашках и выкрикивали названия маршрутов, будто пребывая в уверенности, что чем громче выкрикивать название маршрута, тем больше желающих будет туда поехать. Чего стоят одни названия — Тулкан, Риобамба, Гуаякиль!

Фабиан отправился за билетами. Я остался в вестибюле, все еще не веря, что мы отправляемся в путешествие. И хотя я слегка волновался, настроение мое было отнюдь не паническим. Если завтра, пройдя половину пути, мы решим отказаться от нашего замысла, нам ничего не стоит вернуться домой. Для этого достаточно лишь сформулировать более или менее удовлетворительное объяснение отказу от поездки в Педраскаду. Мои родители без каких-либо расспросов восприняли историю о том, что мы всей школой отправляемся на экскурсию; оставалось лишь обезопасить тылы, чтобы в школе не забили тревогу по поводу того, что мы не появились на занятиях в четверг и пятницу. Фабиан сфабриковал липовую записку о болезни, которую пообещала доставить в школу Верена. Я же сослался на то, что вместе с родителями на несколько дней уезжаю из Кито. Если память мне не изменяет, я промямлил что-то про день рождения английской королевы, и это не вызвало ни у кого удивления. Даже не верится, как такое хлипкое объяснение сошло мне с рук. Как бы то ни было, но до понедельника у нас имелось прикрытие, и мы могли ехать куда угодно.

Мне ничто не мешало попросить у родителей для поездки портплед или чемодан, однако по какой-то причине, видимо, не желая выдать себя, я решил взять с собой школьный холщовый рюкзак, в который запихнул несколько смен белья и одежды. Фабиан, напротив, утром появился в школе с настоящим туристическим рюкзаком. Я с опаской ожидал, что его станут расспрашивать о том, куда он собрался. Было нечто волнующее в этом первом путешествии со столь малым багажом. Теперь, по прошествии лет, я почти маниакально стремлюсь брать с собой минимум вещей и путешествую налегке.

Я заметил, что ко мне, слегка сгорбясь под тяжестью ребенка, которого она несла на спине в ярко-зеленой шали, приближается какая-то индианка. Лицо ее было грязным и обветренным. Я принялся шарить в карманах в поисках мелочи, чтобы подать ей, и до меня не сразу дошло, что она не просила милостыню, а лишь поинтересовалась, который нынче час. Тем не менее я высыпал ей в ладонь пригоршню мелочи, а сам отправился выпить чашку кофе. На пути к кафетерию мне попался продавец билетов с веером разноцветных карточек в руке.

— Аааааа Ибарра ибарраибарраибарраибарраааа! — не то пропел, не то прорычал он, яростно пытаясь перехватить мой взгляд, как будто мне были не ясны его намерения.

— No voy a Ibarra, — не останавливаясь, ответил я по-испански и смущенно улыбнулся, как будто испытывал неловкость от того, что мне не нужно в Ибарру.

Потерпев неудачу со мной, он не менее яростно принялся предлагать тот же маршрут другим потенциальным пассажирам. Я же направился к стойке кафетерия. Кофе оказался растворимым и горьковатым, но, к счастью, горячим. Я снова вышел в вестибюль и увидел там Фабиана — он пробирался ко мне через толпу. Он возвышался над головами остальных людей внутри автобусной станции, как будто предвкушение путешествия, которое все-таки состоится, добавило ему роста. Мой друг слишком давно ожидал этого момента, и вот он настал.

— Автобус отходит через десять минут, нужно успеть на него, — сообщил он, подойдя ко мне. — Спасибо, что принес мне кофе.

— Бери, — ответил я и протянул ему стаканчик. Фабиан отпил глоток.

— Давай купим несколько банок кока-колы и какой-нибудь еды. Ехать придется несколько часов.

Я ожидал, нет, даже надеялся, что мы поедем на одном из ярко раскрашенных автобусов, которые здесь можно увидеть повсюду, — готовых в любой миг развалиться от дряхлости, изрыгающих вонючий дым дизельного топлива, набитых людьми так, что, кажется, они вот-вот лопнут по швам. Однако, когда мы вышли наружу, Фабиан повел меня к новенькому, чудовищных размеров «мерседесу» с тонированными стеклами, массивными двойными задними колесами и низко посаженными передними фарами, напоминающими глаза хищника. Я мечтал совсем о другом и посмотрел в сторону настоящих автобусов, битком набитых индейцами в широкополых шляпах и пончо. Пассажиры везли с собой клетки с живыми цыплятами, а их обшарпанные чемоданы тем временем путешествовали на крыше.

— Я подумал, что лучше проехаться с шиком, — пояснил Фабиан. — Если мы собираемся найти сегодня местечко для ночлега, нам нужна хорошая скорость.

У меня возникло подозрение, что Фабиан захватил с собой денег намного больше той суммы, которую мы с ним предварительно оговорили. Я же взял в дорогу практически все, что мне удалось к этому времени скопить.

Двери «мерседеса» с шипением отворились.

— Бери рюкзак в салон, — сказал Фабиан, не обращая внимания на жесты водителя, указывавшего на багажное отделение в подбрюшье автобуса. — Тогда не придется беспокоиться о вещах.

Я бросил прощальный взгляд на автобусную станцию. На торговые ряды, где под желтым светом электрических ламп, ставшим как будто еще ярче в надвигающихся сумерках, продавали недозревшие бананы.

— Давай, — подбодрил меня Фабиан, — заходи и шагай к нашим местам.

Я повиновался и, преодолев незримую стену кондиционированного воздуха, вошел внутрь.

Мы опустились в обтянутые серым кожзаменителем кресла. Наконец салон заполнился пассажирами и двери с шипением закрылись. Автобус тронулся и вскоре влился в сумасшедший поток вечернего уличного движения, типичный для этого дня недели. Мимо проплыли красные крыши Старого Кито, затем автобус набрал скорость и вырвался на загородное шоссе. Я посмотрел на держатель для стаканов, прикрепленный к спинке переднего кресла рядом с чисто вымытой пепельницей. Он ритмично подскакивал вверх-вниз, как будто махая кому-то на прощание. Мы выехали на окраину города и примерно через полчаса оказались в самой настоящей сельской местности, стремительно летя по панамериканской магистрали, именуемой Авенида де лос Волканес.