Она пробовала по-другому:

— Тимми — ты. Ты — Тимми.

Он смотрел на ее указательный палец и молчал.

— Ходить. Есть. Смеяться. Я — мисс Феллоуз. Ты — Тимми.

Ничего в ответ.

Это бесполезно, отчаивалась она. Бесполезно, бесполезно!

— Говорить? Пить? Есть? Смеяться?

— Есть, — сказал вдруг Тимми.

Она так опешила, что чуть не выронила тарелку с едой, которую собиралась ему подать.

— Скажи еще раз!

— Есть.

Тот же звук, не совсем понятно — что-то вроде «йессь». Последней согласной каждый раз не хватало. Но смысл был верный!

Она подняла тарелку выше, чем он мог достать.

— Йессь! — настойчиво повторил мальчик.

— Есть? Хочешь есть?

— Йессь!! — нетерпеливо повторил Тимми.

— На. На, Тимми, ешь. Ешь свою еду!

— Йессь, — удовлетворенно сказал Тимми, хватая вилку и приступая к делу.

— Вкусно? — спросила мисс Феллоуз потом. — Понравился завтрак?

Нет, уж слишком много она от него хочет. Но теперь-то она не сдастся. За одним словом могут последовать и другие. Должны последовать!

— Тимми, — показала она на мальчика.

— Мм-м, — сказал он.

А если он так произносит «Тимми»?

— Тимми хочет еще есть? Есть?

Она показала на него, потом на свой рот и сделала вид, будто жует. Он не ответил, да и зачем? Он уже наелся.

Но он знает, что он — Тимми. Знает или нет?

— Тимми, — снова показала она на него.

— Мм-м, — сказал он и похлопал себя по груди.

Тут уж ошибки быть не могло. Мисс Феллоуз захлебывалась от гордости, от радости, от изумления — от всего вместе. На миг ей показалось, что она сейчас расплачется. Потом она бросилась к селектору.

— Доктор Хоскинс! Вы не могли бы зайти сюда? И за доктором Макинтайром тоже пошлите!

31

— Это опять Брюс Маннхейм, доктор Хоскинс.

Хоскинс поглядел на телефонную трубку так, словно она обратилась в змею. Третий звонок от Маннхейма меньше чем за три недели! Но ответить попытался бодро.

— Да, мистер Маннхейм! Хорошо, что позвонили!

— Просто хотел вам сказать, что обсудил результаты нашей дружественной беседы со своими консультантами.

— Да? — уже не столь бодро сказал Хоскинс. Он не считал их беседу такой уж дружественной. По его мнению, Маннхейм совал свой нос куда не следует и вел себя бесцеремонно, просто возмутительно.

— Я сообщил им, что вы весьма удовлетворительно ответили на мои предварительные вопросы.

— Рад слышать.

— Наше общее мнение таково, что сейчас нет необходимости предпринимать какие-либо действия в связи с неандертальским мальчиком, но нам придется держать ситуацию под контролем, пока мы не изучим вопрос поглубже. Я позвоню вам на будущей неделе и перечислю дополнительные аспекты, на которые нужно обратить внимание. Вам это, думаю, будет небезынтересно.

— Да-да. Большое спасибо, мистер Маннхейм.

Хоскинс закрыл глаза и стал делать глубокие вдохи и выдохи.

Большое спасибо, мистер Маннхейм. Как любезно, что вы разрешаете нам пока продолжать работу. Пока вы не изучили вопрос поглубже. Спасибо. Большое спасибо. Очень-очень вам благодарен.

32

День, когда Тимми впервые заговорил по-английски, стал счастливым для мисс Феллоуз. Но за ним настали другие, гораздо менее счастливые.

Ведь Тимми был не просто мальчик, которого ей поручили опекать. Он был небывалый научный экспонат, и ученые всего мира дрались за право изучать его. Доктор Джекобе и доктор

Макинтайр представляли собой только гребень волны, которая вскоре нахлынула.

Джекобе и Макинтайр, само собой, остались на месте. Им повезло первыми дорваться до Тимми, и они не уступали своего первенства, но при этом сознавали, что монополизировать мальчика им не удастся. В двери «Стасис текнолоджиз» ломилась орда антропологов, физиологов, историков культуры и разных других специалистов, каждый со своей программой исследований.

То, что Тимми научился говорить по-английски, взволновало их еще пуще. Некоторые, как видно, возомнили, что теперь мальчик готов ответить на все их вопросы о жизни в палеолите: «На каких животных охотилось твое племя? Какую религию оно исповедовало? Кочевали ли вы в связи со сменой времен года? Воевали ли племена между собой? Воевал ли ваш подвид с другим подвидом? »

Тимми был единственным источником информации. Ученые умы пенились от вопросов, на которые мог ответить один Тимми. Скажи, скажи, скажи! Мы хотим узнать все о твоем народе. Какие у вас были родственные связи — тотемные животные — лингвистические группы — астрономические представления — ремесла?

Но увы — задать Тимми все эти превосходные и крайне важные вопросы вряд ли было возможно, ибо английский язык Тимми, хоть и улучшался с каждым днем, ограничивался пока фразами: «Тимми сейчас есть» и «Человек сейчас уйти».

Кроме того, мисс Феллоуз единственная более или менее понимала, что говорит Тимми. Остальные, даже те, что виделись с мальчиком практически каждый день, ничего не могли разобрать в его невнятном, сдавленном выговоре. Видимо, прежние гипотезы о неспособности неандертальцев говорить были в чем-то верны: хотя неандертальцы явно обладали необходимым умственным развитием и анатомическим аппаратом, позволяющим выговаривать слова, их язык и гортань были все же недостаточно совершенны для воспроизводства звуков, из которых состоит современная речь. У Тимми, во всяком случае, не получалось. Даже мисс Феллоуз приходилось напрягаться, чтобы понять его.

Тяжко приходилось и Тимми, и мисс Феллоуз, и особенно ученым, которым не терпелось расспросить мальчика. Еще острее стало ощущаться, на какое одиночество обречен Тимми. Даже теперь, когда мальчик учится общаться со своими тюремщиками (а кто же мы, как не тюремщики? — твердила себе мисс Феллоуз), он должен лезть из кожи вон, чтобы сказать самое простое единственному человеку, который хотя бы частично понимает его.

Как ему, должно быть, тоскливо!

И как пугает его и сбивает с толку вся эта суета вокруг него!

Мисс Феллоуз защищала мальчика, как только могла. Она не желала признавать, что ее работа — всего лишь часть научного эксперимента. Хотя бы и так, но объект этого эксперимента — несчастный ребенок, и она не позволит обращаться с ним, как с подопытным кроликом.

Физиологи прописывали Тимми особую диету. Она покупала ему игрушки. У нее без конца требовали кровь на анализ, рентгеновские снимки, даже волосы Тимми. Она разучивала с ним песенки и детские стишки. Тимми подвергали утомительным для обеих сторон тестам на координацию, на рефлексы, на остроту зрения и слуха, на сообразительность. После них мисс Феллоуз обнимала и гладила его, пока он не успокаивался.

У Тимми оставалось все меньше и меньше свободного времени.

Мисс Феллоуз настаивала на строгом ограничении этой ежедневной инквизиции и часто, хотя и не всегда, добивалась успеха. Исследователи, безусловно, считали ее цербером, преграждающим путь науке, вздорной и упрямой женщиной. Мисс Феллоуз это не беспокоило. Пусть думают что хотят — она отстаивает интересы Тимми, а не свои.

Хоскинс мог сойти за союзника. Он был в кукольном домике почти ежедневно. Мисс Феллоуз было ясно, что он пользуется любым случаем отдохнуть от своей все более трудной роли главы «Стасис текнолоджиз» и что он питает сентиментальную привязанность к мальчику, вызвавшему весь этот фурор. А еще мисс Феллоуз казалось, что Хоскинсу доставляет удовольствие поговорить с ней.

Теперь она уже кое-что о нем знала. Он разработал метод анализа отражения направленного в прошлое мезонного луча; он был одним из тех, кто изобрел метод создания стасиса. За сухими манерами делового человека он скрывал свою доброту, которой иначе пользовались бы все и каждый — и он действительно был женат и счастлив в браке.

Однажды Хоскинс застал мисс Феллоуз в тот самый момент, когда она взорвалась.

Это был плохой, очень плохой день. Прибыла новая группа физиологов из Калифорнии, желая немедленно снять с Тимми целую кучу обмеров, связанных с осанкой и строением таза. Для этого они привезли с собой разные хитрые конструкции из холодных железных палок, куда то и дело заталкивали Тимми.

А Тимми вовсе не хотелось, чтобы его куда-то заталкивали и притискивали к холодным железным палкам. Мисс Феллоуз смотрела, как они орудуют с Тимми, будто с морской свинкой, и в ней нарастала жажда убийства.

— Хватит! — вскричала она наконец. — Вон отсюда!

Ученые уставились на нее, раскрыв рты.

— Вон, я сказала! Обследование окончено! Мальчик устал. Довольно выворачивать ему ноги и напрягать спину. Не видите — он плачет? Вон! Вон!

— Но, мисс Феллоуз...

Она молча начала собирать их инструменты, и физиологи бросились отнимать у нее свои сокровища. Она указала на дверь, и они убрались, бормоча что-то под нос.

Мисс Феллоуз, вне себя от бешенства, смотрела им вслед с порога, гадая, каких еще мучителей сулит им сегодняшнее расписание, а позади рыдал Тимми. Потом она вдруг заметила, что пришел Хоскинс.

— Какая-то проблема? — спросил он.

— Как вы догадались? — огрызнулась мисс Феллоуз. Она позвала Тимми, он подбежал и повис на ней, обхватив ее ногами. Мальчик шептал что-то, совсем тихо и неразборчиво. Она прижала его к себе.

— Не слишком-то у него счастливый вид, — мрачно сказал Хоскинс.

— А вам бы хорошо было на его месте? Каждый день то кровь берут, то обмеряют, то проверяют. Вы бы посмотрели, что с ним вытворяли сейчас — видно, хотели понять, как у него ноги приделаны к туловищу. И режим питания изменили. Джекобе с понедельника посадил его на синтетическую диету — я бы этим и свинью не стала кормить.

— Доктор Джекобе говорил, что это укрепит мальчика, и он будет лучше выдерживать...

— Что выдерживать? Обследования?

— Не забывайте, мисс Феллоуз, что главная цель эксперимента— узнать все, что только возможно...

— Я-то не забываю, доктор. Не забывайте и вы, что он не хомячок, не морская свинка и даже не шимпанзе, а человек.

— Никто и не отрицает. Но...

— Но никто и не принимает во внимание, — снова прервала она, — что мальчик — человек, более того — ребенок. Вам он, наверное, представляется какой-то обезьянкой в комбинезоне, и вы думаете, что...

— Мы совсем не считаем его...

— Нет, считаете! Считаете! Доктор Хоскинс, я настаиваю. Вы говорили, что Тимми прославил вашу компанию. Если вы хоть сколько-нибудь благодарны ему за это, не подпускайте вы никого к бедному ребенку, пока он не подрастет хоть немножко для того, чтобы понять, чего от него хотят. После тяжелых обследований ему снятся кошмары, он не может спать, кричит иногда часами. И вот что, — взъярилась она, — больше я сюда никого не пущу. Никого!

Она сознавала, что говорит все громче и громче, что уже кричит, но ничего не могла с собой поделать.

Хоскинс горестно смотрел на нее.

— Извините, — сказала она немного потише, остыв наконец. — Я не хотела так орать.

— Я понимаю, вы расстроены. И понимаю почему.

— Спасибо.

— Доктор Джекобе заверил меня, что мальчик вполне здоров и ему нисколько не вредят обследования, которым он... подвергается.

— Пусть доктор Джекобе хоть раз переночует здесь, тогда он заговорит по-другому. — Хоскинс опешил, и мисс Феллоуз вспыхнула от смущения, поняв, что нечаянно сказала нечто двусмысленное. — Пусть послушает, как мальчик плачет в темноте. Пусть посмотрит, как я бегу к нему, и укачиваю, и пою ему колыбельные. Ему не вредят обследования, доктор Хоскинс? Если они ему не навредили, так только потому, что этот мальчик провел раннее детство в невообразимо тяжелых условиях и как-то ухитрился выжить. Ребенок, переживший зиму ледникового периода, переживет, возможно, и людей в белых халатах, которые его щупают и тискают. Но это не значит, что подобные истязания ему на пользу.

— Надо будет обсудить график исследований на следующем заседании администрации.

— Обсудите. Следует напомнить всем, что Тимми имеет право на человеческое обращение — на человеческое.

Хоскинс улыбнулся, и мисс Феллоуз вопросительно посмотрела на него.

— Я просто подумал, как вы изменились с того дня, когда так сердились на меня за то, что я вам подкинул неандертальца. Даже уйти хотели, помните?

— Я все равно бы не ушла, — мягко сказала мисс Феллоуз.

— «Останусь до поры до времени», сказали вы тогда. Именно так. Вы были в полном расстройстве. Мне пришлось убеждать вас, что вы будете ухаживать за настоящим ребенком, а не за маленьким приматом, которому место в зоопарке.

Мисс Феллоуз, опустив глаза, тихо сказала:

— Наверное, с первого взгляда я не поняла... — и посмотрела на Тимми, который так и висел на ней. Он уже почти успокоился. Мисс Феллоуз потрепала его по спинке и послала поиграть. Тимми открыл дверь в детскую, и Хоскинс улыбнулся изобилию игрушек, которое увидел там.

— Целый магазин.

— Бедный малыш заслужил их. Игрушки — это все, что у него есть, он их заработал своими страданиями.

— Конечно, конечно. Можно и побольше приобрести. Я вам пришлю бланк заказа. Все, что ему, по-вашему, хочется...

— Вы ведь любите Тимми, правда? — тепло улыбнулась мисс Феллоуз.

— Как же его не любить? Такой славный парнишка. Такой храбрый.

— Да, он храбрый.

— Вы тоже храбрая, мисс Феллоуз.

Она не нашлась что сказать, и они оба помолчали. Хоскинс немного ослабил узду, в которой держал себя, и в глазах появилось выражение глубокой усталости.

— Вы совсем измотаны, доктор Хоскинс, — с искренним сочувствием сказала мисс Феллоуз.

— Правда? — Он не слишком убедительно рассмеялся. — Надо будет потренироваться принимать бодрый вид.

— Происходит что-то такое, о чем мне следует знать?

— Да нет! — как будто удивился он. — Почему вы так подумали? Работа у меня ответственная, вот и все. Не то что сложная — против сложности я не возражаю. Просто нелюбимая. Мне бы назад в лабораторию... — Он потряс головой. — Впрочем, к чему это я. Ваши жалобы я учту, мисс Феллоуз. Посмотрим — может быть, мы сумеем разгрузить график обследований Тимми. Насколько имеем право, конечно, — учитывая ценность того, что можем от него узнать. Уверен, что вы меня правильно поняли.

— Разумеется, — суховато ответила мисс Феллоуз.

Интермедия четвертая

ВОИНЫ

Светало. Небо было свинцово-серым, а резкий ветер дул сразу с двух сторон. Белый ломтик луны еще висел вверху, как костяной нож. Воины племени готовились спуститься по склону к алтарю из блестящего камня, у Слияния Трех Рек.

Ведунья наблюдала за мужчинами издали, жалея, что ей нельзя пойти с ними.

Самое заманчивое всегда достается мужчинам, притом одним и тем же — молодым и полным сил. Старики вроде Серебристого Облака, Мускусного Быка и Отважного Льва выносят суждения и отдают приказы, но настоящим делом занимаются только молодые: Волчье Дерево, Расколотая Гора, Пылающее Око, Поймавший Птицу и еще трое-четверо. Только они и живут по-настоящему, думала Ведунья, отчаянно завидуя им.

Когда на равнине появлялась дичь, мужчины становились охотниками. Они острили копья и обматывали лодыжки волчьим мехом, чтобы придать себе быстроту и свирепость. А потом они шли и гнали мамонтов к обрыву, или, окружив злополучного, отбившегося от стада носорога, кололи его, пока не упадет, или бросали путы с грузом в ноги быстрому северному оленю, чтобы свалить его. А потом они несли или волокли свою добычу в стойбище, радостно распевая и приплясывая, и все выходили им навстречу, и восхваляли их, выкликая их имена, а когда варили свежее мясо, охотникам подносили самое вкусное — сердце или мозги.

Когда кто-нибудь совершал тяжелую провинность или следовало отправить в иной мир престарелого вождя, мужчины становились Теми, Кто Убивает. Они надевали маски из медвежьей шкуры, брали в руки смертные дубинки из бивня и уходили со своей жертвой подальше от глаз племени, и делали свое дело. А потом возвращались, шествуя друг за другом медленной вереницей, и пели Песнь Иного Мира, которую дозволялось петь только Тем, Кто Убивает.

Когда же поблизости появлялись враги, приходило время мужчинам становиться воинами, раскрашивать плечи синими полосами, а чресла — красными и заворачиваться в желтые львиные шкуры. Этим они и занимались сейчас, а Ведунья им горько завидовала.

Мужчины нагишом, отпуская шутки и смеясь, стояли в кругу, а старый искусник Оседлавший Мамонта готовил краску. Мужчины раскрашивали тело только в случае войны, а с тех пор как племя воевало в последний раз, прошло уже много времени, и краску пришлось замешивать заново. На это требовалось время. Но Оседлавший Мамонта умел скоблить камни и смешивать полученный порошок с антилопьим жиром так, чтобы краска хорошо держалась на коже. Он сидел, скрестив ноги, и работал, а остальные ждали его. Оседлавший Мамонта сыпал красители из полых костей, где хранил их, в каменный сосуд и растирал там жиром. Вот и готово. Оседлавший Мамонта протянул горшок с красной краской Расколотой Горе, а горшок с синей — Молодому Оленю. Все остальные стали в ряд для раскраски.

Смех и шутки стали еще громче. Мужчин пугало то, что им предстояло, оттого они и смеялись так много. Красильщики пользовались кисточками из лисьего хвоста, и всех разбирало еще пуще, потому что от кисточек было щекотно. Раскрашивать тело выше пояса было легко: одну узкую синюю полоску поперек спины, другую — поперек груди, потом синий знак Богини на горло — там, где выпирает, — и еще один над сердцем. Общее веселье возбуждала раскраска того, что ниже пояса. Сначала тело опоясывалось широкой красной полосой — спереди через низ живота, как раз над мужскими органами, а сзади по верху ягодиц; потом проводились полоски вокруг ляжек, пониже члена; и, наконец, самое смешное — полоса Богини вдоль члена и два красных мазка на том круглом, что под ним. Расколотая Гора не жалел краски, и мужчины притворялись, будто им донельзя щекотно. А может, и не притворялись.

Раскрасили бы и меня заодно, думала Ведунья. У меня нет того, что есть у мужчин, но можно провести красную полосу вокруг лона и покрасить кончики грудей, и будет то же самое. Потому что я такой же воин, как и они. Точно такой же.

Вот двое воинов почти и закончили — раскрасили всех, кроме самих себя. Теперь Расколотая Гора раскрасил внизу Молодого Оленя, а Молодой Олень раскрасил вверху Расколотую Гору. Все повязали набедренные повязки, набросили на плечи львиные мантии, взяли копья и приготовились идти в бой.

Нет, еще не совсем приготовились. Их еще должна напутствовать жрица перед тремя медвежьими черепами. Ведунья видела, что две младшие жрицы уже расставляют черепа поперек тропы, а старшая облачается в особые одежды для напутствия воинов.

Ведунья посмотрела вниз, на алтарь из блестящего камня у Слияния Трех Рек. Там никого не было.

Все кончится ничем, если Чужие куда-то ушли. Жрица заявила, что следы вокруг алтаря были свежие, но что понимает жрица? Она не охотник. Может, этим следам уже три дня, и Чужие теперь далеко.

Сейчас бы сойти поскорей к алтарю да исполнить обряды, которые Серебристое Облако почитает необходимыми; тогда им можно было бы повернуть обратно на восток, в холодную пустую страну, куда Чужие заходят редко, и жить дальше. Если воины спустятся вниз лишь затем, чтобы разнюхать, нет ли там

Чужих, и убедятся, что их там нет, то Серебристое Облако понапрасну тратит время. Лето идет, день убывает. Не сегодня-завтра может пойти снег. Людям нужно поскорей проделать то, ради чего они пришли сюда, и поискать пристанище, где пережить трудные месяцы.

Но жрица скорее всего права, и Чужие где-то поблизости. Будет война, и их мужчины погибнут — а может, и не только мужчины.

Сзади подошла Хранительница Прошлого и шепнула на ухо Ведунье:

— Богиня очень немилостива к нам последнее время. Мы пришли сюда поклониться ей, а она сначала взяла у нас мальчика, а потом завела нас в самую гущу Чужих.

— Я Чужих не видела, — вздернула плечами Ведунья. — Мы здесь уже два дня, и никто не видел Чужих.

— Но они здесь. Они затаились и поджидают нас внизу, чтобы напасть. Я знаю.

— Откуда?

— Видела сон. Они были невидимы, как духи тумана, потом стали едва видны, как тени, а потом стали возникать повсюду из-под земли и убивать нас.

— Еще один страшный сон, — скрипуче рассмеялась Ведунья.

— Еще один?

— Позапрошлой ночью Серебристому Облаку снилось, будто он мальчиком входит в море, а выйдя из него, стареет с каждым шагом и наконец становится дряхлым, согбенным и слабым. Это сон о смерти. А тебе вот снится, будто Чужие поджидают нас у алтаря.

— И Богиня, взяв Меченого Небесным Огнем, ничем не дала нам знать, довольна ли она теперь, — кивнула Хранительница Прошлого. — Нам бы следовало уйти отсюда, не вознося молений у этого алтаря.

— Но Серебристое Облако думает иначе.

— Годы сделали его слабым и робким.

— Ты что, хотела бы править вместо него? — рявкнула Ведунья.

— Я? — улыбнулась Хранительница Прошлого. — Нет, Ведунья. Мне совсем не хотелось бы стать вождем. Если и есть на свете женщина, которая желает этого в глубине души, то это ты, Ведунья. Меня же подобное бремя не привлекает. И тем не менее Серебристому Облаку, пожалуй, пришла пора сложить свою палицу, шапку и мантию.

— Нет.

— Он стар и все больше сдает. В глазах у него усталость.

— Он силен и мудр, — не слишком убежденно возразила Ведунья.

— Ты сама знаешь, что это неправда.

— Неправда? Неправда?

— Потише, женщина. Только ударь меня, и я скину тебя с горы.

— Ты назвала меня лгуньей.

— Я сказала, что ты говоришь неправду.

— Это одно и то же.

— Лгунья, которая лжет даже себе самой, не лгунья, а дура. Ты знаешь, и я знаю, и жрица знает, что Серебристое Облако больше не годится в вожди. Каждая из нас думала об этом и сказала себе так. А когда это начнут понимать и мужчины, останется призвать Тех, Кто Убивает.

— Может, и так, — нехотя согласилась Ведунья.

— Тогда почему ты его защищаешь?

— Мне жаль его. Я не хочу, чтобы он умирал.

— Нежное у тебя сердце. Только ведь вождь знает, что его ждет. Помнишь — когда вождем был Черный Снег, у него разлилась зеленая желчь, и ничего не помогло; тогда он собрал всех и сказал, что его время пришло. Разве он поколебался хоть на миг? Так было и с Высоким Деревом, отцом Серебристого Облака, когда я была маленькой, а тебя еще и на свете не было. Высокое Дерево был великий вождь, но однажды он сказал, что уже стар и не может больше править, и к ночи его не стало. Так же будет и с Серебристым Облаком.

— Нет. Не теперь еще.

— Даже если он доведет нас до беды? — холодно сказала Хранительница Прошлого. — Если уже не довел. Не нужно было нам приходить сюда — теперь я понимаю это, хотя раньше не понимала. Зачем ты за него заступаешься? Кто он тебе? Ты же всегда его недолюбливала.

— Если Серебристое Облако умрет, кто будет вождем, по-твоему?

— Думаю, что Пылающее Око.

— Вот-вот, Пылающее Око! — мстительно усмехнулась Ведунья. — Знаешь, Хранительница Прошлого, уж лучше я останусь при старом рохле Серебристом Облаке и умру под копьями Чужих, чем проживу еще десять лет при Пылающем Оке!

— Ага! Теперь я поняла. Твоя мелкая неприязнь заслоняет тебе рассудок, ты даже жизнью готова ради нее пожертвовать. Это глупо! Это просто дурь!

— Ты доведешь меня — я тебя все-таки стукну.

— Но разве ты не понимаешь...

— Нет. Не понимаю. Подожди-ка! Посмотри вниз!

Пока они разговаривали, жрица благословила воинов, и те, размалеванные и готовые к бою, спустились к алтарю из блестящего камня. Они встали перед ним плечом к плечу, потрясая копьями и свирепо поглядывая по сторонам.

И тут, словно духи тумана из сна Хранительницы Прошлого, откуда ни возьмись появились Чужие.

Где они были раньше? Наверное, таились в густом кустарнике на берегу одной из рек, невидимые сверху, а может, сами обратились в кусты путем волшебства, пока им не пришло время выйти. *

Их было восемь или десять. Нет, больше — Ведунья попыталась их сосчитать, но ей не хватило обеих рук, а Чужих оставалось еще на одну руку или больше. В племени же было только девять воинов.

Будет бойня. Серебристое Облако послал всех молодых мужчин племени на смерть.

— Экие уроды! — прошептала Хранительница Прошлого на ухо Ведунье, до боли вцепившись ей в руку. — Только в страшном сне и привидятся! Даже в моем сне они были не такие мерзкие.

— Чужие как Чужие, — ответила Ведунья. — Такие они и есть.

— Ты-то их раньше видела, а я нет. Фу, какие плоские рожи! А шеи-то какие тощие, а руки, ноги — как у пауков!

— Это точно.

— Смотри, смотри!

Теперь на взгорье над алтарем собралось все племя, неотрывно наблюдая за тем, что происходит внизу. Ведунья слышала рядом хриплое, тяжелое дыхание Серебристого Облака. Плакал ребенок, не удержались от слез и некоторые матери.

А внизу шло действо, напоминающее танец.

Воины племени так и стояли плечом к плечу у алтаря, не уступая ни пяди, как бы ни хотелось им кинуться наутек.

Чужие выстроились в ряд шагах в двадцати от них, тоже плечом к плечу — высокие, чудные и плосколицые.

Никто не нападал.

Воины той и другой стороны просто стояли и свирепо глядели друг на друга через разделяющую их ничейную землю, но никто не трогался с места — казалось, будто они не дышат, будто окаменели. Неужели Чужие тоже боятся воевать? А говорили, что они — беспощадные убийцы. И их настолько больше воинов племени, сколько пальцев на одной руке. Но все оставались на своих местах, никто и не думал начинать.

Первым нарушил молчание Пылающее Око. Он сделал шаг вперед, и все воины шагнули за ним.

Он потряс копьем и, злобно глядя на Чужих, испустил низкий долгий звук, который донесся до стоявших на горе:

— У-у-у-у.

Чужие хмуро переглянулись, не зная, видно, как быть дальше. Один из них тоже шагнул вперед, и вся шеренга последовала за ним. Он тоже потряс копьем.

-У-у-у.

-У-у-у.

— У-у-у.

Ведунья и Хранительница Прошлого изумленно переглянулись. Что за дурацкие крики? Разве так надо начинать бой? Кто его знает — может, и так. Все равно глупо.

Мужчины, вероятно, тоже не знали, как им следует начинать. Ведь эти воины еще ни разу не сражались с Чужими, сообразила Ведунья, даже в глаза их не видывали. Она единственная из племени однажды встретила Чужого у ледового озерца. Тогда Чужой повернулся и убежал от нее.

Теперь Чужие тоже стояли как неприкаянные и повторяли глупые крики воинов племени. А ведь Чужих больше, и оружие у них лучше.

Почему? Или эти страшные Чужие — из породы трусов?

-У-у-у.

-У-у-у.

— У-у-у.

— Послушайте только, — ухмыльнулась Ведунья. — Прямо как совы.

Внизу кое-что переменилось. Воины племени чуть-чуть развернули свою линию и стали теперь слегка под углом к алтарю. Чужие развернулись под тем же углом, чтобы по-прежнему стоять к ним лицом.

И те, и другие продолжали пугать друг друга криками. Обе шеренги чуть-чуть продвинулись вперед, а потом снова отступили. Воины потрясали копьями, но ни одного копья не было брошено.

— Да они боятся друг друга! — удивилась Хранительница Прошлого.

-У-у-у.

-У-у-у.

— Напасть бы им, — бормотала Ведунья. — Чужие бы мигом бросились бежать¹

-У-у-у.

-У-у-у.

— Точно совы, — сказала Хранительница Прошлого.

Зрелище было невыносимое. Такое противостояние могло длиться без конца. Ведунья не выдержала. Она подошла к Оседлавшему Мамонта, который так и сидел рядом с горшками, наполненными краской, и сбросила с себя одежду. Оседлавший Мамонта удивленно уставился на нее.

— Дай мне краски.

— Но нельзя же тебе...

— Можно.

Ведунья нагнулась, схватила горшок с синей краской и поспешно наляпала ее на обе груди. Потом взяла красную и нарисовала большой треугольник в низу живота, нанеся один мазок на темные волосы лобка. Все теперь смотрели на нее. Ведунья не стала просить Оседлавшего Мамонта нарисовать ей полосы на спине — он вряд ли согласится, а ей не хотелось тратить время на споры с ним. Спину раскрашивать не обязательно. Она не собирается поворачиваться к врагу спиной.

«Чужие! — яростно твердила она про себя. — Трусы вы, все до одного».

К ней шел Серебристое Облако, осторожно припадая на больную ногу.

— Что ты делаешь, Ведунья?

— Иду воевать за тебя на твою войну, — ответила она, снова набросила на себя шкуру и пошла вниз, к алтарю из блестящего камня.

Глава 7

СОПРОТИВЛЕНИЕ

33

Послушаем еще раз, что тебе наговорил этот ублюдок, Джерри? — предложил Сэм Айкман.

Хоскинс сунул в щель кассету, и на экране в конце стола заседаний появилось лицо Брюса Маннхейма — проигрывалась запись его телефонного разговора с Хоскинсом. Мигающая зеленая розетка в правом нижнем углу экрана указывала, что запись сделана с ведома и согласия того, кто звонил.

Маннхейм был моложавый, полнолицый, с плотно прилегающими к голове волнами густых рыжих волос и румянцем во всю щеку. Несмотря на то что бороды уже несколько лет как вышли из моды, оставшись популярными лишь у очень юных или совсем пожилых, он носил короткую аккуратную эспаньолку и усы щеточкой.

У известного детского адвоката был очень искренний, очень серьезный вид, крайне раздражавший Хоскинса.

— Наша последняя беседа, доктор Хоскинс, — сказал Маннхейм на экране, — не может считаться плодотворной, и я больше не могу верить вам на слово, когда вы говорите, что мальчик содержится в приемлемых условиях.

— Почему? — спросил Хоскинс, тоже с экрана. — Разве мое слово перестало считаться достоверным?

— Не в том дело, доктор. У нас нет оснований сомневаться в вашем слове. Но и нет оснований принимать его за чистую монету — некоторые из моих консультантов считают, что до сего момента я слишком полагался на вашу собственную оценку состояния, в котором находится мальчик. И не провел обследования лично.

— Можно подумать, что у нас тут не ребенок, а тайный склад оружия, мистер Маннхейм.

Маннхейм улыбнулся, но улыбка не отразилась в его бледносерых глазах.

— Прошу вас, войдите в мое положение. Я испытываю значительное давление со стороны того сектора общественного мнения, который представляю. Несмотря на все ваши публикации и передачи, многие люди придерживаются мнения, что с ребенком, доставленным сюда таким образом и приговоренным, так сказать, к одиночному заключению на неопределенный срок, поступают жестоко и бесчеловечно.

— Мы с вами все это не раз обсуждали, — сказал Хоскинс, — и вы знаете, что ребенок получает у нас наилучший уход. При нем дежурят круглые сутки, его каждый день осматривает врач, его диета идеально сбалансирована и уже сотворила чудеса с его здоровьем. Было бы безумием с нашей стороны обращаться с мальчиком по-другому, а мы, какие ни есть, все-таки не сумасшедшие.

— Да, я признаю — вы мне все это говорили. Но вы не допускаете к себе никого со стороны, кто мог бы проверить ваши утверждения. А меня каждый день бомбардируют письмами и звонками — люди протестуют, требуют...

— А не потому ли на вас давят, мистер Маннхейм, — без церемоний сказал Хоскинс, — что вы сами заварили эту кашу, и теперь ваша аудитория возвращает вам частицу того пыла, который вы столь щедро расточали?

— Так его, Джерри-бой! — сказал Чарли Мак-Дермотт, ревизор.

— Уж слишком в лоб, — сказал Нед Кессиди. Он был юрисконсультом и всегда стоял за благоразумие.

Запись продолжалась:

— ...никакого отношения, доктор Хоскинс. Главное заключается в том, что ребенка оторвали от дома и семьи...

— Неандертальского ребенка, мистер Маннхейм. Неандертальцы\' были примитивными дикими кочевниками. Неизвестно, имелось ли у них что-то похожее на дом и существовали ли у них даже семейные отношения в нашем понятии. Очень вероятно, что мы избавили этого ребенка от жалкого, скотского, убогого существования, а не похитили, как это представляется вам, из идиллической, прямо с рождественской открытки, семейки эпохи плейстоцена.

— Вы хотите сказать, что неандертальцы были животными? Что ребенок, доставленный вами из плейстоцена, — просто обезьянка, которая ходит на двух ногах?

— Разумеется, нет. Ничего подобного мы не утверждаем. Неандертальцы были людьми, хотя и примитивными — это несомненно...

— Ибо если вы клоните к тому, что ваш пленник не человек и поэтому не имеет человеческих прав, то разрешите подчеркнуть, доктор Хоскинс, — ученые единодушно сходятся на том, что гомо неандерталенсис является подвидом гомо сапиенс, так что...

— Господи Иисусе Христе, — взорвался Хоскинс, — да вы слушаете меня или нет? Я же только что сказал — мы согласны с тем, что Тимми человек.

— Тимми?

— Да, мы его тут так окрестили. Это было во всех газетах.

— И это, возможно, ошибка, — вставил Нед Кессиди. — Имя помогает созданию образа. Даем ему имя, публика начинает представлять его себе как живого, и случись потом с ним что-нибудь...

— Он и так живой, Нед, — сказал Хоскинс. — И ничего с ним не случится.

— Отлично, доктор, — продолжал с экрана Маннхейм. — Мы оба согласны с тем, что речь идет о маленьком человеке Нет у нас расхождений и в другом основном пункте, то есть в том, что вы взяли ребенка к себе самовольно, не имея на него законных прав. А проще говоря, просто похитили его.

— Законных прав? Каких таких прав? Скажите мне, какой закон я нарушил. Покажите мне плейстоценовый суд, перед которым я должен предстать!

— Если у жителей эпохи плейстоцена не было судов, это еще не значит, что у них нет прав, — невозмутимо ответил Маннхейм. — Как видите, я употребил настоящее время, хотя этот народ и вымер. Теперь, когда путешествия во времени стали реальностью, все времена сделались настоящими. Раз мы способны вмешиваться в жизнь людей, живших сорок тысяч лет назад, приходится признать за этими людьми те же права и привилегии, которые мы почитаем неотъемлемой принадлежностью нашего общества. Не станете же вы убеждать меня в том, что «Стасис текнолоджиз» имеет право проникнуть в современную бразильскую, заирскую или индонезийскую деревню и утащить оттуда первого попавшегося ребенка исключительно ради...

— Наш эксперимент уникален, он имеет огромное научное значение, мистер Маннхейм! — с пеной у рта завопил Хоскинс.

— А теперь, кажется, это вы меня не слушаете, доктор Хоскинс. Я обсуждаю не ваши мотивы, а законность ваших действий. Даже ради науки — было бы допустимо забрать ребенка из деревни современного отсталого племени, привезти его сюда и предоставить антропологам его изучать, невзирая на чувства его родителей или опекунов?

— Разумеется, нет.

— Ас племенами прошлого, выходит, такое дозволено?

— Аналогия неуместна. Прошлое — это закрытая книга. Ребенок, который сейчас находится у нас, мистер Маннхейм, умер сорок тысяч лет назад.

Нед Кессиди ахнул и энергично замотал головой, увидев здесь, вероятно, вопиюще неверный с юридической точки зрения ход, которого ни в коем случае не следовало делать.

— Бот как, — сказал Маннхейм. — Ребенок мертв, но тем не менее получает круглосуточный уход? Бросьте, доктор Хоскинс. Ваши рассуждения абсурдны. С наступлением эры путешествий во времени такие старые понятия, как «живой» и «мертвый», утрачивают свою ценность. Вы раскрыли ту закрытую книгу, о которой говорили, и уже не в силах самовольно закрыть ее. Нравится вам это или нет, мы с вами живем в эпоху парадоксов. Ребенок этот живехонек, раз вы перенесли его из того времени в наше, и мы оба сошлись на том, что он человек и с ним нужно обращаться так же, как со всяким ребенком. Что и возвращает нас к вопросу об условиях, в которых он здесь у нас живет. Называйте это как хотите: жертвой похищения, объектом уникального научного эксперимента, гостем, поневоле попавшим в нашу эру. Выберите любой семантический ярлык — факт останется фактом: вы самовольно изъяли ребенка из его родной среды без согласия заинтересованных лиц и держите его практически в заключении. Мы так и будем с вами ходить по кругу? Существует только один выход, и вы знаете какой. Я представляю заинтересованную общественность, и мне поручено удостовериться в том, что права этого несчастного ребенка надлежащим образом соблюдаются.

— Возражаю против слова «несчастный». Я неоднократно говорил вам, что...

— Хорошо. Беру это слово назад, если оно вам так неприятно. Но мое заявление остается в силе.

— Чего вы, собственно, от нас хотите, мистер Маннхейм? — спросил Хоскинс, не скрывая, что его терпение на исходе.

— Я уже говорил. Дайте нам провести обследование, чтобы мы сами могли убедиться, в каких условиях содержится ребенок.

Хоскинс на экране на миг закрыл глаза.

— Вы настаиваете на этом? Другой вариант вас не устроит? Вам непременно надо прийти и проверить все лично?

— Ответ вам известен.

— В таком случае, мистер Маннхейм, я перезвоню позднее. До сих пор мы допускали к Тимми только специалистов, ученых— я не уверен, что вы относитесь к этой категории. Мне тоже надо посовещаться со своими консультантами. Спасибо, что позвонили, мистер Маннхейм, приятно было поговорить с вами.

Экран погас. Хоскинс посмотрел вокруг.

— Итак, вы все поняли, в чем проблема. Он, точно бульдог, вцепился мне в штанину и не отцепится, как бы я ни старался его стряхнуть.

— А если и стряхнешь, — сказал Нед Кессиди, — он кинется снова и на этот раз, чего доброго, вцепится в ногу, а не в штанину.

— Что ты хочешь сказать, Нед?

— То, что придется разрешить ему это обследование. В виде жеста доброй воли.

— Это твое мнение как юриста?

Кессиди кивнул:

— Ты обороняешься от этого парня уже несколько недель, так? Он звонит, ты ему заговариваешь зубы, он снова звонит, ты снова как-то ухитряешься опровергнуть его аргументы, и так далее, и так далее. Но вечно так продолжаться не может. Он такой же упрямый, как и ты — вся разница в том, что его упрямство выглядит как борьба за правое дело, а твое — как сознательная обструкция. Он ведь впервые попросил, чтобы его допустили сюда, верно?

— Верно.

— Вот видишь? Он каждый раз выдумывает что-нибудь новенькое. Ты не отделаешься еще одним пресс-коммюнике или интервью с Кандидом Девени. Маннхейм выступит с публичным заявлением, что мы скрываем правду и здесь происходит нечто ужасное. Пусть придет и посмотрит мальчишку. Авось потом заткнется до окончания проекта.