— Почему я должен тебе верить? — возразил Овэйн.

В тот же миг сковывавшие его кандалы с грохотом упали на каменный пол, а железные засовы на двери сами собой отомкнулись.

— Потому что я его жена.

Вдруг на ее месте Овэйн увидел Эри. Он протер глаза — перед ним снова стояла Гласог.

— Ты ведь его друг. Разве дружба нужна не затем, чтобы помогать? И разве брачные узы нужны не для этого?

Овэйн снова протер глаза. Дверь темницы распахнулась. Гласог продолжала:

— Мой отец говорит, что гибель дракона спасет принца Гвидиона. Овэйн, сын Ллодри, ты можешь взять свою лошадь, собаку, меч и кольчугу — все, что захочешь. Но за это ты должен будешь потом исполнить одно мое желание.

Услышав стук копыт, Гвидион подошел к окну.

Он увидел, как Овэйн выезжает из ворот замка, а за ним летит ворон.

— Овэйн! — крикнул принц. — Овэйн!

Но Овэйн его не услышал. Только Мили остановилась и посмотрела на башню, в которой был заключен Гвидион.

Тогда принц подумал: «Не отставай, беги за ним, Мили! Пусть Овэйн едет домой и предупредит моего отца, что надежды нет».

Овэйн ни разу не оглянулся. У ворот он повернул не домой, а на юг, в противоположном направлении, и тогда Гвидион понял, куда направляется его друг.

— Вернись! — закричал принц. — Овэйн, нет!

Они ехали сюда, чтобы сразиться с драконом. А теперь Овэйн должен биться с чудовищем без него. Если Гвидион когда-нибудь и отчаивался, так это теперь, когда увидел Овэйна, направляющегося вместе с его женой и Мили на бой с драконом.

Гвидион еще раз попробовал пролезть в окно — не получилось. Тогда он снова бросился к двери и попытался мечом приподнять засов, на который наверняка его заперли снаружи. Он нащупал планку, но не смог поднять ее мечом — снаружи загремели цепи, которыми, видимо, был укреплен злополучный засов.



Вскоре Овэйн снова выехал к речке, что текла меж холмов. Ворон неуклюже опустился на берег и стал пить.

Овэйн завел Ласточку в воду. Он по-прежнему не доверял Гласог в любом ее обличье. Мили осторожно подошла к ворону, и вдруг вместо птицы перед ней оказалась нагая Гласог, она опустилась на колени и горстями черпала воду. Мили шарахнулась от нее и заскулила.

Овэйн спешился и тоже подошел ближе. Он увидел, что на правой руке у Гласог не хватает двух пальцев, раны едва зажили. Колдунья черпала воду здоровой рукой, а раненую держала в реке. Она посмотрела на Овэйна и сказала:

— Ты захотел спасти Гвидиона. Неужели ты ничего не хочешь для себя?

В ответ Овэйн лишь пожал плечами. Он сел на берегу и обнял подбежавшую Мили.

— Кстати, ты обещал исполнить мое желание, — напомнила Гласог.

— Чего ты хочешь? — спросил Овэйн, скрывая страх.

Девушка ответила:

— Тут неподалеку раньше было святилище одного бога. Нынче его занял дракон. Но этот бог по-прежнему может помогать страждущим и давать советы, как и большинство богов, если им правильно служить.

— Что я должен узнать у него? — поинтересовался Овэйн.

Гласог сказала:

— Я уже сама все узнала.

— И о чем тебе поведало божество? — спросила Овэйн.

— Первое, что мне открылось: жизнь и душа дракона — в его правом глазу. Второе: ни один человек не может убить это чудище.

Овэйн, кажется, понял, к чему весь этот разговор. Он потрепал у Мили за ухом и погладил ее:

— Мили — верный друг, она всегда готова помочь. А если вы, миледи, устанете лететь, могу предложить вам проехаться на моем плече.

Гласог прервала его:

— Может, тебе стоит вернуться в свое королевство? Я только прошу тебя одолжить мне свой лук, собаку и лошадь. Таково мое желание, Овэйн, сын Ллодри.

Овэйн покачал головой, потом встал, приласкал Мили и сказал:

— Ты получишь все, что просишь, и меня в придачу.

— Будь осторожен, — предупредила Гласог.

— Постараюсь, — пообещал Овэйн и вытянул руку, предлагая ворону сесть на нее. — Прошу вас, миледи.

Ворон устроился у него на плече. Овэйн вскочил в седло, и Ласточка повезла их дальше по выжженным полям, мимо голых холмов, к пещере, как велел ворон.

Ласточке явно не нравились эти места. Овэйну то и дело приходилось подбадривать ее, заставляя идти вперед. Вскоре начался подъем в гору — ту самую, в которой находилась пещера. Мили ощетинилась и зарычала. Овэйн приготовил лук и стрелы, потом поднял глаза и успел только крикнуть:

— Мили, осторожно!

Из пещеры вырвалось пламя. Ласточка в ужасе отпрянула.

Вторая волна пламени подошла к ним совсем близко. Мили взвизгнула и бросилась прочь, уводя за собой гигантского змея, выбравшегося из пещеры.

Ворон поднялся с плеча Овэйна и полетел следом за чудищем, словно стрела, пущенная из лука.



На рассвете в замке началась суета. Гвидион стоял у окна и смотрел вдаль. На юге за холмами полыхало зарево.

Он видел, как на дороге показался всадник в золотых доспехах, ярко сверкавших на солнце.

— Это дракон! — крикнул кто-то со стены.

Гвидион похолодел. Он был в отчаянии, увидев, как всадник приблизился к воротам и стража сразу впустила его. Рыцарь-дракон ехал верхом на Ласточке с опаленной гривой. Следом бежала, прихрамывая, Мили, вся в саже, с кровавыми ранами на боках. Дракон вел ее на веревке, и она покорно семенила за ним, опустив морду и поджав хвост. На плече у рыцаря сидел ворон.

Овэйна нигде не было видно.

В коридоре послышался шум. Зазвенела цепь, загрохотал засов, дверь отворилась. На пороге стояли воины Мадога.

— Король желает видеть вас, — сказал один из них.

— Придется Мадогу еще раз послать за мной, — ответил принц, вынимая меч из ножен.



Рыцарь-дракон подъехал к дворцу. Ворон вспорхнул с его плеча и, опустившись на землю, обернулся принцессой Гласог. Служанки тут же поднесли госпоже ее плащ из черного шелка с вытканными на нем заклинаниями. Все обитатели дворца не раз видели дракона прежде. Страже было приказано сразу впустить его в замок. Насчет Овэйна, в случае его возвращения, имелись совсем иные указания.

— Здравствуй, дочь моя, — сказал Мадог, спустившись по лестнице и обнимая Гласог.

Мили зарычала, ощетинилась, стала рваться с привязи.

Рыцарь-дракон отпустил собаку, и та тут же вцепилась Мадогу в горло. Из раны хлынула кровь. Король упал и сломал шею.

Слуги с криком бросились во все стороны. Воины стояли, не зная, что делать. Рыцари завоеванных королевств словно очнулись после тяжкого забытья и теперь удивленно переглядывались, пытаясь осмыслить происшедшее.

Гласог не обращала на эту суету никакого внимания. Она молча развернулась и стала подниматься по лестнице.

— Миледи! — крикнул ей вслед Овэйн.

Ведь на самом деле это он был облачен в драконьи доспехи. Но не его голос сейчас больше всего хотела услышать Гласог.

Девушка скинула плащ и, стоя на стене замка, шагнула вниз. И вот уже ворон скользнул в вышину и, резким криком огласив край, устремился навстречу ветру.



Шло время. Зимними вечерами, когда за окнами мела метель, Овэйн любил рассказывать истории о том, как Гласог клюнула дракона прямо в глаз, как они нашли в пещере доспехи и как девушка открыла Овэйну последний секрет: после гибели дракона Мадог навсегда утратит свою колдовскую силу.

Той зимой Гвидион нашел во дворе ворона, замерзшего и изголодавшего, с изодранным крылом. Птица была так слаба, что, казалось, вряд ли выживет. Гвидион заботился о вороне до весны, выходил его и отпустил на волю.

Через некоторое время ворон вернулся. Он сел на стену замка Гвидиона — теперь уже короля Гвидиона, повелителя всего Диведа. Король сказал ему:

— Ты можешь загадать еще одно желание, и я его исполню. Я помню наш уговор.

— Загадай это желание вместо меня, — сказал ворон. — Чего бы тебе хотелось?

— Пусть сбудется то, о чем мечтаешь ты, — попросил Гвидион.

С тех самых пор и по сей день ходят легенды о мудрости короля Гвидиона и о необычайной красоте его жены.

Роджер Желязны

БИЗНЕС ДЖОРДЖА[49]

Первый рассказ Роджера Желязны «Страсти Господни» («Passion Play») был опубликован в «Amazing Stories» в 1962 году. За ним последовали пятьдесят романов, более ста пятидесяти рассказов и три сборника стихов. Один из самых выдающихся представителей «Новой волны», Желязны трижды завоевывал премию «Небьюла» и шесть раз премию «Хьюго». В то время как романы «Князь света» («Lord of Light»), «Остров мертвых» («Isle of Dead») и «Двери в песке» («Doorways in the Sand») номинировались на премии, получали награды и провозглашались классикой жанра, Желязны оставался широко известен как автор десятитомного цикла «Хроники Амбера» («Amber»), открывающегося романом «Девять принцев Амбера» («Nine Prince in Amber»). Писатель скончался в 1995 году, но некоторые его работы были изданы посмертно, в том числе детективный роман «Покойся с миром» («The Dead Man\'s Brother») и шеститомное собрание рассказов.



Глубоко в своем логове, обвив длинное золотисто-зеленое тело вокруг небольшого стада овец, Дарт спал беспокойным, тревожным сном. Драконам снятся только вещие сны. Поэтому, когда ему привиделась бесконечная вереница вооруженных, совершенно одинаковых всадников, он вздрогнул и проснулся. Слегка кашлянув, Дарт осветил пещеру и проверил состояние своих сокровищ, затем потянулся, зевнул и побрел по проходу, собираясь сперва оценить силы противника. Если они окажутся превосходящими, то он попросту удерет. Черт с ним, со стадом, не в первый же раз, в конце концов.

Выглянув из пещеры, он увидел рыцаря в плохо подогнанных латах, который как раз появился из-за поворота, восседая на серой замученной кляче. Рыцарь, видимо, даже не умел обращаться с копьем: он не склонил его — и наконечник копья беспечно смотрел прямо в небо.

Убедившсь, что человек пришел один, Дарт с диким рычанием выскочил на дорогу.

— Стой! — взревел он. — Близок твой конец!

Рыцарь вежливо поклонился.

— Я как раз тебя ищу, — сказал он. — Я не…

— Зачем ты хочешь начать все сначала? — спросил Дарт. — Знаешь ли ты, сколько времени минуло с тех пор, как рыцарь и дракон в последний раз сходились в бою?

— Да, я знаю, это было давно. Но я…

— Почти всегда это кончалось весьма печально для одной из сторон. И, как правило, для той, которую представляешь ты.

— Как будто я этого не знаю! Но послушай, ты меня не понял.

— Мне снился драконий сон о юноше по имени Георгий, с которым я должен сразиться. Ты очень похож на него.

— Я сейчас все объясню. Не стоит драматизировать ситуацию. Видишь ли…

— Твое имя Георгий?

— Да. Но ты не волнуйся…

— Не волнуйся! Хорошенькое дело! Ты хочешь отобрать у меня мое маленькое, жалкое стадо. Но зачем?! Да ты и месяц не смог бы пить на те деньга, которые выручишь от его продажи. Так что и рисковать не стоит.

— Да плевал я на твоих овец! Не нужны они мне!

— И девственниц я не похищал уже больше века. Они обычно старые и жесткие, не говоря уж о том, каких трудов стоит их отыскать.

— Да тебя никто не обвиняет…

— А что касается коров, то я всегда стараюсь брать их подальше отсюда. Я, можно сказать, пожертвовал своими привычками, чтобы не создавать себе дурной репутации на собственной территории.

— Я знаю, что ты здесь никому не приносишь вреда. Я постарался собрать о тебе полную информацию.

— И ты думаешь, что эти доспехи помогут тебе, когда я дохну на тебя самым крепким, самым жарким пламенем?

— О господи, нет! Не делай этого, хорошо? Если…

— А твое копье?.. Ты даже держать его как следует не умеешь.

Георгий склонил копье.

— Ты прав, — сказал он. — Но так уж получилось, что его наконечник смазан самым сильным из всех ядов, известных Герману Аптекарю.

— О-ля-ля! Вот это уже не спортивно!

— Знаю. Но, клянусь, если ты меня сожжешь, я успею тебя ранить, прежде чем испущу дух.

— Пожалуй, не имеет смысла, чтобы мы погибли вот так вот, оба, не правда ли? — заметил Дарт, отодвигаясь на безопасное расстояние. — Это никому не принесет никакой пользы.

— Совершенно с тобой согласен.

— Так зачем же тогда мы должны сражаться?

— У меня нет ни малейшего желания сражаться с тобой!

— Кажется, я ничего не понимаю. Ты ведь сказал, что тебя зовут Георгий, а в моем сне…

— Сейчас я тебе все объясню.

— А твое отравленное копье?

— Ну, это на всякий случай. Страховка, чтобы ты не напал на меня до того, как выслушаешь мое предложение.

Дарт слегка прищурился:

— Какое предложение?

— Я хочу нанять тебя.

— Нанять меня? Для чего? А сколько ты заплатишь?

— Если ты позволишь, я на минуточку отложу копье. Но чтобы без всяких штучек.

— Хорошо. Золото — лучшая гарантия безопасности.

Георгий отложил копье и вытащил из-за пояса кошелек. Запустив туда руку, он извлек горсть блестящих монет. Подбросил их на ладони, и они зазвенели и засверкали в свете зари.

— Я внимательно тебя слушаю. А сумма у тебя там не маленькая?

— Всю жизнь собирал. Все это будет твоим, если ты окажешь мне одну услугу.

— Какую?

— Видишь там вдали замок, за двумя холмами?

— Я много раз пролетал над ним.

— В западной башне замка находятся комнаты Розалинды, дочери барона Мауриция. Она очень дорога моему сердцу, и я хочу на ней жениться.

— И у тебя возникли проблемы?

— Я не в ее вкусе… Ей нравятся такие… крепкие и мускулистые. Короче, я ей не нравлюсь.

— Действительно, положение не из лучших.

— Так вот, я тебе заплачу, а ты ворвешься туда, похитишь ее и доставишь в какое-нибудь подходящее укромное место. Там ты будешь ждать, пока я не прибуду и не вступлю с тобой в бой. Ненастоящий, конечно. Я быстренько одержу над тобой победу, и ты улетишь, а я заберу ее домой. Я уверен, что после этого буду выглядеть в ее глазах достаточно героически, чтобы в списке ее поклонников передвинуться с шестого места на первое. Что ты об этом думаешь?

Дарт вздохнул, выпустив длинный клуб дыма:

— Человек, твой род не пользуется у меня симпатией — особенно подвид в латах и с копьем, — так что, собственно, не знаю, зачем я тебе это говорю. Впрочем, если откровенно, знаю, но это не важно. Я мог бы сделать это для тебя. Но задумывался ли ты над тем, что будет потом, когда ты уже получишь руку этой девушки? Впечатление, которое произведет на нее твой подвиг, через некоторое время сгладится, а повторения ведь не будет. Уже через год, как мне кажется, ты увидишь ее прогуливающейся в обществе одного из тех хорошо сложенных типов, которые ей так нравятся. И тогда ты будешь вынужден или вызывать его на поединок и погибнуть, или же смиренно носить рога.

Георгий рассмеялся:

— Ну, чем она будет заниматься в свободное время, меня волнует меньше всего. Да у меня и у самого есть подружка в городе.

Дарт вытаращил глаза:

— Боюсь, что я тебя опять не понимаю…

— Она — единственная наследница старого барона, который недолго еще протянет. А как ты думаешь, почему такая некрасивая девушка имеет шесть кавалеров? И почему я готов отдать тебе все свои сбережения, чтобы получить взамен ее руку?

— Понятно, — протянул Дарт. — Да, алчность я могу понять.

— Я бы назвал это желанием обеспечить себе независимость и безопасность.

— Верно. В таком случае беру свой наивный совет назад. О\'кей, давай сюда золото, а я сделаю то, что ты хочешь.

Дарт вытянул вперед свое блестящее крыло:

— Первая долина в этих горах на западе находится достаточно далеко от моего дома. Она вполне подходит в качестве места для нашего поединка.

— Плачу тебе половину сейчас, остальное — когда получу девушку.

— Согласен. Только не забудь обронить деньги во время боя. Я вернусь за ними, когда вы уедете. И не вздумай надуть меня, иначе я повторю спектакль, только финал будет уже иным.

— Это я понимаю. А теперь прорепетируем наши роли, чтобы все выглядело естественно. Я нападу на тебя со склоненным копьем и буду целиться в тот бок, который не сможет увидеть девушка. Ты поднимаешь крыло, ловишь им копье и начинаешь визжать как можно громче. Да, и еще плюйся при этом огнем.

— А я перед репетицией хотел бы убедиться, что наконечник твоего копья как следует очищен.

— Разумеется. Я выпущу копье, когда ты будешь его держать, сойду с коня и брошусь на тебя с мечом. Ударю тебя несколько раз плашмя, так чтобы это не было заметно со стороны. Тогда ты снова завоешь и улетишь.

— Да, кстати, меч у тебя острый?

— Тупой, как сковородка. Это меч моего деда. Его никто не точил с тех пор, когда я был еще мальчишкой.

— Значит, гонорар ты роняешь во время боя?

— На этот счет можешь не сомневаться. Ну и как тебе все это нравится?

— План недурен. А под крыло я положу красные ягоды и раздавлю их в подходящий момент.

— Отличная мысль! Так и сделай. Теперь небольшая репетиция, и приступим к делу.

— Только не бей слишком больно.



В полдень Розалинда, дочь барона Мауриция, была похищена золотисто-зеленым драконом, который ворвался, проломив стену, в ее комнату и унес девушку в сторону западных гор.

Убитый горем отец стоял на балконе и в отчаянии простирал руки вслед похищенной дочери.

В этот момент мимо проезжал шестой поклонник его дочери (разумеется, это было чистое совпадение).

— Не волнуйтесь! — крикнул он несчастному старцу. — Я освобожу ее!

И пришпорил коня. Прибыв в долину, он сразу увидел Розалинду, которая стояла под скалой и с ужасом смотрела на охраняющего ее дракона. Георгий взял копье на изготовку.

— Освободи девушку! Не то пробьет твой смертный час! — закричал он.

Дарт зарычал. Рыцарь и дракон бросились друг на друга. Георгий выронил копье, а дракон упал на землю, не переставая, однако, плеваться огнем. Что-то красное потекло из-под крыла шипящего гада.

Широко открытыми глазами Розалинда смотрела на Георгия, который уверенным шагом подходил к дракону. Выхватив меч, он нанес тому несколько ударов.

— Получай! — воскликнул рыцарь.

Чудовище взвизгнуло, с трудом приподнялось и взлетело в воздух. Сделав над ними круг, дракон скрылся за скалой.

— Ах, Георгий! — воскликнула Розалинда. — Ах, Георгий…

И она бросилась ему на шею. Он нежно обнял ее.

— А теперь я провожу тебя домой, — сказал он ей потом.



Вечером, когда Дарт пересчитывал свое золото, у входа в пещеру послышался стук копыт. Дракон выполз по проходу наружу.

В прекрасных сверкающих латах, на великолепном белом жеребце ехал Георгий, ведя на поводу вторую, серую лошадь. Выражение его лица, однако, нельзя было назвать довольным.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер. Что привело тебя ко мне так быстро?

— Дело обернулось не совсем так, как я рассчитывал.

— Шикарно выглядишь. Разбогател, а?

— А! Средства окупились, и я даже кое-что заработал. Но это и все. Я уезжаю из города. Решил вот заглянуть к тебе на минутку и рассказать, чем все закончилось. Нам, конечно, все удалось бы…

— Но?..

— Но как раз сегодня утром она обвенчалась в замковой часовне с одним из этих мускулистых недотеп. Они как раз готовились к свадебному путешествию, когда ты им помешал.

— Мне очень жаль.

— Что поделаешь, судьба. Да еще, как назло, ее отца хватила кондрашка после твоего выхода. Теперь мой бывший конкурент — новый барон. Вот, дал мне в награду коня, вооружение, деньги и приказал местному писарю выписать мне удостоверение драконоборца. А затем весьма прозрачно намекнул, что с такой славой и отличным конем я могу далеко пойти. Ему, видишь ли, не понравилось то, как Розалинда смотрела на меня. На героя.

— Действительно, ужасно. Что же, мы сделали все, что могли.

— Да. Так что я только заглянул к тебе по дороге поблагодарить и сообщить, чем все закончилось. Замысел был хороший, и если бы мы только не опоздали…

— Не мог же ты предвидеть такого поспешного брака. А знаешь, я целый день вспоминал наш бой. Очень удачно все вышло.

— О да, без сомнения — великолепно.

— Я вот что подумал… Не хотел бы ты получить обратно свои деньги?

— Что ты имеешь в виду?

— Хм… Когда я предупреждал тебя, что ты можешь быть несчастлив в браке, я пробовал оценивать ситуацию с человеческой точки зрения. Но потом я тебя понял. Сказать по правде, ты мыслишь ну совсем как дракон.

— В самом деле?

— Да, и это поразительно. Так вот, принимая во внимание, что твой план не удался только из-за несчастливого стечения обстоятельств, он все еще имеет серьезные достоинства.

— Не совсем улавливаю твою мысль.

— Есть одна симпатичная дама моего рода, чью благосклонность я уже давно и безуспешно пытаюсь завоевать. Откровенно говоря, моя ситуация необычайно схожа с твоей.

— У нее большое стадо, не так ли?

— Большое — это не то слово.

— Она старая?

— У драконов несколько веков в ту или иную сторону особого значения не имеют. Но у нее тоже масса поклонников, и она тоже предпочитает нахалов.

— Гм. Начинаю понимать. Ты мне как-то дал один совет, Позволю себе ответить тем же. Ты никогда не задумывался над тем, что есть вещи гораздо более важные, нежели стада?

— Например?

— Хотя бы моя жизнь. Ведь твоя знакомая сама может расправиться со мной, прежде чем ты подоспеешь ей на помощь.

— Нет, у старушки совсем не воинственный характер. А кроме того, все зависит от хорошей организации. Я буду сидеть на ближайшем холме — я тебе его покажу — и дам знак, когда потребуется начать. На этот раз, естественно, победить должен я. Мы сделаем так…



Георгий сидел на белом скакуне и поглядывал то на вход в отдаленную пещеру, то на вершину холма, находившегося слева от него. Вскоре над вершиной мелькнул крылатый силуэт. Дракон опустился на холм и через минуту поднял одно блестящее крыло.

Георгий опустил забрало, склонил копье и поскакал вперед. Приблизившись к пещере, он закричал:

— Я знаю, что ты здесь, Мэгтаг! Я пришел, чтобы убить тебя и забрать твое стадо! Выходи, безбожная тварь, пожирательница детей! Пробил твой последний час!

Из пещеры показалась огромная блестящая голова с холодными зелеными глазами. Язык огня двадцать ярдов длиной вырвался из гигантской пасти и опалил скалы. Георгий немедленно остановился. Чудище было в два раза крупнее, чем рассказывал Дарт, и совсем не выглядело престарелым. Чешуя его металлически позванивала. Дракон не спеша направился в сторону Георгия.

— Я, возможно, э-э-э… несколько погорячился, — начал было Георгий, уже слыша над собой шелест гигантских крыльев.

Когда чудовище было уже совсем близко, Георгий вдруг почувствовал, что кто-то хватает его за плечи. В следующий момент он вознесся вверх с такой быстротой, что все предметы внизу в мгновение ока уменьшились до размеров детских игрушек. С высоты он увидел, как его славный конь скачет галопом назад по дороге, приведшей их сюда.

— О дьявол! Что случилось? — крикнул он.

— Я некоторое время сюда не заглядывал, — ответил Дарт. — Я не знал, что один из них перебрался к ней. Твое счастье, что у меня быстрая реакция. Это был Пелладон. — Дарт вздохнул. — Характер у него отвратительный.

— Хорошенькое дело! Тебе не кажется, что прежде ты должен был произвести разведку?

— Прошу прощения. Я полагал, что если ее не подтолкнуть, то она будет раздумывать еще лет пятьдесят. Ах, какое у нее стадо! Жаль, что ты его так и не увидел.

— Лети за моим конем. Мне совсем не хочется терять его.



Они пили, сидя у входа в пещеру.

— Где ты раздобыл целый бочонок такого отличного пива?

— Стащил с барки на реке. Время от времени я это проделываю и уже собрал неплохой погребок.

— Что ж, во всяком случае, мы ничего не потеряли. Выпьем за это.

— Согласен. Только вот что я сейчас думаю… Знаешь, ты неплохой актер.

— Спасибо. Ты тоже неплохо сыграл свою роль.

— Допустим — пока только допустим, — что ты будешь странствовать по свету. Каждый раз все дальше и дальше отсюда. Ты будешь выбирать деревеньки на континенте и на островах. Причем такие, где живут состоятельные люди и наблюдается отсутствие своих, местных героев.

— Так-так…

— Ты им показываешь свое удостоверение драконоборца и описываешь свои подвиги. Потом возвращаешься со списком мест. И картами.

— Продолжай.

— Попутно ты выбираешь подходящие места для мелких, безобидных краж и хорошие места для проведения боя…

— Тебе еще налить?

— Сделай одолжение.

— Держи.

— Ты появляешься в нужный момент и за умеренную плату…

— Шестьдесят процентов мне, сорок — тебе.

— Именно так я предполагал. Только наоборот.

— Пятьдесят пять и сорок пять?

— Идет. Выпьем!

— Твое здоровье! Нам не стоит торговаться.

— Вот теперь я понимаю, почему мне снилось, что я сражаюсь с бесчисленным количеством рыцарей и каждый из них имел твое лицо. Георгий, а ведь ты, ко всему прочему, еще и прославишься.

С. П. Сомтоу

СУП ИЗ ПЛАВНИКА ДРАКОНА[50]

«International Herald Tribune» назвала его «самым известным в мире эмигрантом-тайцем». Сачариткул Сомтоу (С. П. Сомтоу) родился в Таиланде в 1952 году. Он учился в Итоне, затем в Кембридже, где получил дипломы бакалавра и магистра. Авангардный композитор и дирижер, в 1977–1978 годах он возглавлял Бангкокское оперное общество, в 1978 году проводил Конференц-фестиваль азиатских композиторов в Бангкоке и написал ряд музыкальных произведений, включая «Гонгула-3» («Gongula 3») и «Создатель звезд — антология вселенных» («Star Maker — An Anthology of Universes»).

В конце 1970-х он перебрался в США и начал публиковать научную фантастику как Сачариткул Сомтоу и темное фэнтези как С. П. Сомтоу. С 1991 по 2003 год писатель выпустил более пятидесяти романов, четыре сборника и более пятидесяти рассказов. Среди его произведений научно-фантастические серии «Мир универмага» («Mallworld»), «Дознаватель» («Inquestor») и «Акила» («Aquila»), а также цикл вампирских романов «Валентайн» («Valentine»). Сомтоу был четырежды номинирован на Всемирную премию фэнтези и получил ее в 2001 году за повесть «Ловец птиц» («The Bird Catcher»). В числе недавних работ автора роман «Видят ли кометы сны?» («Do Comets Dream?»).



В самом сердце бангкокского Чайна-тауна, в районе Яоварай, есть ресторанчик под названием «Кафе „Радуга“», в котором каждую среду подается особое горячее блюдо, значащееся в меню как «суп из плавника дракона». Малоизвестное, несмотря на свое почти вековое существование, кафе в начале девяностых постиг краткий роман со славой — после статьи в «Бангкок пост», превозносящей особенности заведения. Статью написал загадочный Йенг-Анг Талай, об истинной личности которого приходилось лишь догадываться. Только я и несколько близких друзей знали, что Йенг-Анг на самом деле — американец из Честертона по имени Боб Холидей, бывший пианист, книжный обозреватель и критик «Вашингтон пост», бежавший от обыденного безумия западного мира в куда более фантастическое, передовое безумие Востока. И только в Бангкоке, незаконнорожденном отпрыске феодализма и футуризма, Боб наконец получил возможность быть самим собой, хотя каков он на самом деле, видимо, знал лишь он сам.

Но мы говорим о супе из плавника дракона.

Наверное, стоит процитировать соответствующий отрывок статьи Йенг-Анга:

«Наваристый! Ароматный! Нежный! Острый! Совершенный! Запредельный! Вот лишь немногие определения, которые ваш язвительный ведущий рубрики о вкусной и здоровой пище слышал от клиентов „Кафе „Радуга““ в Яоварае, воспевающих загадочное блюдо, известное как суп из драконьего плавника, готовящееся только по средам. В прошлую среду вашему покорному слуге довелось его отведать. Найти ресторанчик чрезвычайно трудно, поскольку он находится на третьем этаже единственного здания, пережившего бунты сорок пятого года в Чайна-тауне. Вывески у него нет, ни на английском, ни на тайском, а так как я не читаю по-китайски, не могу сказать, существует ли вывеска хотя бы на этом языке. Однако по средам в обеденное время множество солидных служебных „мерседесов“ и „БМВ“ стоят здесь, на узкой улочке, в два ряда, и десятки облаченных в униформу водителей дожидаются своих пассажиров, осторожно прислонившись к машинам. Так вот, не разобравшись с поспешно нацарапанным планом, который получил по факсу от приятеля, служащего в Министерстве образования, я решил направиться туда, куда приведет меня череда роскошных машин… и мой собственный нюх. Дорожка становилась все уже и запущеннее. И вдруг, внезапно, завернув за угол, я обнаружил, что оказался в хвосте длинной очереди отлично одетых людей, крохотными шажками, гуськом поднимающихся по шаткой деревянной лестнице к маленькому, лишенному кондиционеров и определенно непритязательному ресторану. Я все равно что вернулся в прошлое на машине времени. Передо мной был не тот Бангкок, который мы все знаем, Бангкок сумасшедших дорожных пробок, разнообразнейших сексуальных ориентации, радужных небоскребов и затхлых каналов. Люди в очереди ждали терпеливо; когда же я наконец ступил внутрь, то обнаружил, что в ресторане тихо и божественно возвышенно, как в буддистском храме. Старики с бородами до самого пола играли в маджонг; женщина в чонсаме[51] проводила меня к столику под единственным потолочным вентилятором; в меню не было ни слова по-тайски или по-английски. Тем не менее, без каких-либо заказов с моей стороны, мне вскоре подали дымящуюся миску со знаменитым супом и чашку обжигающего хризантемового чая.

Сначала я ощутил лишь горечь блюда и подумал, не мистификация ли вся его слава, или же мне, как единственному наивному бледнолицему новичку в комнате, предложили миску разогретого в микроволновке робитуссина.[52] Но внезапно мне открылось, что горечь супа — это своего рода покров или фильтр, сквозь который можно наслаждаться истинным вкусом, слишком ошеломляющим, чтобы воспринимать его напрямую… нечто вроде темных очков, которые надеваешь, глядя на солнце. Что же до самого вкуса — его действительно невозможно описать. Поначалу я решил, что ем один из вариантов всем известных акульих плавников, возможно замаринованных в каком-то старом вине. Но суп содержал и едва уловимый привкус китайского деликатеса — ласточкиных гнезд, которые, как известно, селящиеся среди скал птахи лепят с помощью собственной слюны. Еще я ощутил холодок в конечностях и суставах, этакое покалывание, знакомое тем, кто пробовал фугу — изворотливую и дорогостоящую японскую рыбу, которая, будучи неправильно приготовленной, в считаные минуты вызывает паралич и смерть. Вкус супа напоминал все эти блюда — и ни одно из них, и я обнаружил, что впервые в жизни мой острый язык смущен, озадачен и поставлен в тупик. Я осведомился у симпатичной длинноволосой официантки в чонсаме, не может ли она ответить мне на несколько вопросов, касающихся блюда; она сказала: „Конечно, если только мне не придется называть какие-либо ингредиенты, ибо рецепт супа — древний фамильный секрет“. Она говорила на таком старомодном и грамматически замысловатом тайском, словно никогда не смотрела телевизор, не слушала поп-музыку, не проводила время ни в одной из бесчисленных городских кофеен. Заметив мое удивление, девушка перешла на английский: „Видите ли, тайский не мой родной язык; мне гораздо проще изъясняться по-английски“.

— Беркли? — поинтересовался я, уловив в ее речи намек на северокалифорнийский акцент.

Она широко улыбнулась:

— Вообще-то, Санта-Крус. Встреча еще с одним американцем для меня большая радость; с тех пор как я вернулась из колледжа, меня не выпускают из дому.

— Так ты гражданка США?

— У меня двойное гражданство. Но мои прапрадед и прапрабабка — люди сорок девятого года. Ну, из тех китайцев, кто пережил золотую лихорадку в Калифорнии в тысяча восемьсот сорок девятом. Меня зовут Джанис Лим. Или Лэм, или Лин, как вам больше нравится.

— Тогда скажи, — попросил я, — если уж не можешь открыть, что положено в суп… почему вы готовите его только по средам?

— Среда по-тайски „Ван Пхутгх“… день Будды. Мои предки считали, что плоть дракона следует подавать лишь в день недели, посвященный Великому Будде, когда мы можем размышлять над преходящей природой нашего существования».



Здесь надо бы пояснить, что я, ваш скромный рассказчик, — та самая женщина с длинными волосами и в чонсаме и что Боб Холидей в своей статье несколько преувеличил мое очарование. Что касается его самого, тут преувеличить трудно. Боб — оч-ч-чень крупный человек; благодаря своему пузу он заработал в кругу тайских друзей прозвище Слон. Он интеллектуал; он говорит на венгерском и камбоджийском так же хорошо, как и по-тайски, а перед завтраком слушает «Лулу» и «Воццека».[53] Чтобы расслабиться, он читает Умберто Эко, и отнюдь не романы, а академические труды Эко по семиотике. Боб бешеный агорафоб и смывается с вечеринки, едва там собирается больше десятка людей. Его друзья без устали сплетничают и гадают о его сексуальной жизни, но, кажется, таковая у него отсутствует напрочь.

Поскольку он был единственным американцем, отыскавшим дорогу в «Кафе „Радуга“» с тех пор, как я вернулась в Таиланд из Калифорнии, и поскольку мой отец (моя мать умерла, едва подарив мне жизнь) счел его достаточно безобидным, случилось так, что я стала проводить с Бобом довольно много времени, свободного от работы в ресторане. Тетушка Лин-Лин, не знающая ни слова ни по-тайски, ни по-английски, выступила в роли официальной компаньонки: если мы, например, заходили спокойно выпить по чашечке кофе в «Реджент»,[54] она всегда возникала в паре столиков от нас, потягивая из стакана хризантемовый чай.

Именно Боб показал мне, что такое Бангкок на самом деле. Понимаете, я дожила до восемнадцати, не высовывая и носа из фамильного дома. Английскому меня учил приходящий репетитор. Один час в день мы смотрели телевизор — новости; так я знакомилась с тайским. Мой отец одержим вопросом чистоты родовой крови; он никогда не пользовался нашей недешево доставшейся, пожалованной королем тайской фамилией Сунша-рапорнсуншорнпанич, добившись права подписывать все документы как Се Лим, словно и не было Великой Интеграции китайцев, и наш народ по-прежнему нация внутри нации и по-прежнему верен обширному и далекому Срединному царству. Дивным новым миром была для меня Калифорния, а на долю Боба выпала участь продемонстрировать мне, что еще более дивный мир всю мою жизнь лежал у моего порога.

Бангкоки в бангкоках. Да-да, на ум тут же приходит очаровательно банальная метафора о китайских коробочках. Тихие дворцы с павильонами, выходящими на отражающие небеса пруды. Галереи постмодернистского искусства. Кофейни в японском стиле, с дынным мороженым и маленькими, на одну персону, пиццами с креветками. Безобразные лотки с лапшой под легкими навесами над открытыми сточными коллекторами; космически прекрасные французские кондитерские и итальянские мороженицы. Боб знал их все и с радостью делился этими маленькими секретами, хотя тетушка Лин-Лин вечно околачивалась поблизости. Спустя некоторое время мне показалось, что теперь моя очередь открыть какие-нибудь тайны, так что однажды воскресным днем, бездельничая в кафе с видом на атриум торгового центра Сого, я решила рассказать Бобу величайший из всех секретов.

— Ты действительно хочешь знать, — начала я, — почему мы готовим суп из драконьего плавника только по средам?

— Да, — ответил он, — и обещаю, что не стану этого печатать.

— Видишь ли, — сказала я, — для регенерации ткани требуется как раз неделя.



Ровно столько, ни больше ни меньше, я могла сказать, не выложив при этом всю подноготную. Дракон пребывал в нашей семье со времен династии Мин, когда мой пра-пра-пра-и-так-много-раз-дядюшка, евнух, императорский посредник в торговле между Пекином и Сиамским королевством Аюттхая,[55] обманом заставил его следовать за своей джонкой по реке Чао-Прая, и заточил его близ узких каналов у маленькой деревни, ставшей впоследствии Бангкоком, Городом ангелов, Резиденцией Вишну, Великой столицей девяти драгоценностей и так далее, и так далее (загляните в Книгу рекордов Гиннесса и узнаете полное название нашего города), который его обитатели ласково называют просто Городом ангелов и так далее. А все потому, что дракон открыл моему многократно-прадяде, что кажущееся неуязвимым Королевство Аюттхая однажды будет захвачено королем Пегу и столица Сиама переместится сюда, в непритязательную деревеньку в дельте Чао-Прая. Дракон рассказал ему это, потому что, как всем известно, смертельно раненный дракон, должным образом подчиненный, обязан правдиво ответить на три вопроса. Два других вопроса мой многократно-пра-дядя истратил, выясняя, удастся ли ему когда-нибудь восстановить свое мужское достоинство и испытать оргазм; на это дракон лишь расхохотался, и смех его вызвал небольшое землетрясение, разрушившее летний дворец лорда Кейкендаала, голландца, женатого на представительнице низшей ступени сиамской аристократии, что косвенным образом отложило «опиумную войну» тысяча шестьсот семьдесят седьмого года почти на двести лет,[56] — факт, естественно, не занесенный в исторические книги, но передающийся в нашей семье из поколения в поколение.

В нашей семье существует и такая традиция: каждый член семьи имеет право рассказать о существовании дракона одному — и только одному — чужаку. Если чужак выбран правильно, члена нашей семьи ждет счастливая жизнь; если же выбор неразумен и чужак оказывается не заслуживающим доверия — неудачи будут преследовать и того, кто открыл секрет, и того, кому он открылся.

Я еще не была уверена в Бобе на все сто процентов, и мне не хотелось зря растранжирить свой единственный шанс. Но тем вечером, когда я руководила ритуальным отсечением драконьего плавника, средь ясного неба грянул гром: отец преподнес сногсшибательную новость.

Нашего дракона, конечно, невозможно увидеть всего целиком. Здесь, на кухне «Кафе „Радуга“», в стене темнело отверстие около девяти футов диаметром. Один виток дракона выходил через эту дыру из стены, тянулся вверх и скрывался в точно таком же потолочном отверстии. Не знаю, где дракон кончался — или начинался. Могу лишь предположить, что у нас находился участок из района хвоста, поскольку он был довольно тонок. Дракона я видела только во сне и на картинках. По слухам, этот дракон тянулся до самого Нонтхабури,[57] гибкое тело извивалось в древних канализационных трубах и под фундаментами вековых зданий. К нашему семейству его привязывало старинное заклятие, начертанное на свитке, возлежащем на алтаре богов-хранителей нашего домашнего очага — как раз над кассовым аппаратом ресторана. Дракон был невообразимо стар и невообразимо изнурен, оглушен и измучен тремя тысячелетиями людской магии; его чешуя так потускнела, что мне приходилось наводить на нее глянец полиролем для мебели, чтобы придать хоть какое-то подобие драконьего великолепия. И конечно, он все еще был смертельно ранен, еще с того боя с многократно-пра-дядей; тем не менее, чтобы умереть, ему требовалось много, очень много времени, тем более что он оставался рабом свитка, которым владели мы.

Впрочем, о том, что он еще жив, мы знали. Дракон дышал, хотя дыхание это было весьма редким. Даже не дыхание — скорее, по телу его пробегала рябь и вдалеке слышался хрип, точно где-то оседал старый дом. И естественно, плавник отрастал заново — происходила регенерация. Если бы не это, ресторан не продержался бы в бизнесе так долго.

Плавник, который мы периодически «пожинаем» и готовим, — брюшной плавник, свисающий над главной угольной печью ресторанной кухни. Чтобы его отрезать, требуются определенные усилия. Наш новый повар А-Квок — он только что с Пенанга[58] — справился далеко не сразу.

— Надо нагреть нож получше, — объяснила я ему. — Он должен быть раскален докрасна.

А-Квок снова сунул разделочный нож в угли. Сегодня дракон выглядел особенно вялым; я часами не улавливала его дыхания; и плоть была тверда как камень. Наверное, больше всего на свете наша семья страшится того момента, когда дракона наконец постигнет смерть.

— Муой, муой, — сказал он, — мясо просто не поддается.

— Не называй меня «муой», — фыркнула я, — я тебе не младшая сестра, я дочь босса. И вообще не говори на диалекте Цзиньчжоу.[59] Английский куда проще.

— О\'кей, о\'кей, мисс Джанис. Но по-китайски или по-английски — мясо не режется, ла.

Он опять принялся рубить и кромсать плавник. Да, плоть была каменной, непокорной. Не хотелось мне прибегать к заклятию уз, но пришлось. Я бросилась в ресторан — закрытый до поры, лишь несколько стариков играли в зале в маджонг, — схватила с алтаря свиток, ураганом ворвалась на кухню и хлестнула пергаментом по чешуйчатой коже, прошептав слово власти, которое вправе произносить лишь члены нашей семьи. Глубоко в драконьей утробе что-то дрогнуло. Я прижала ухо к холодному боку и, кажется, услышала в беспредельной дали глухое биение драконьего сердца, шорох ледяной крови, текущей километр за километром по свинцовым венам и артериям.

— Беги, кровь, беги! — воскликнула я и принялась стегать дракона хрупкой бумагой.