Она вела мальчика за собой, хотя ни в малейшей степени не давала по себе понять, что прекрасно знает о том, что Анссет идет за нею по тропке, подымавшейся к самой вершине оползня, откуда падала вниз вода. Анссет внимательно следил за наставницей, глядя, куда та идет. А она подымалась все выше и выше. Мальчишка же карабкался следом. Для него это было нелегко. Его ребячьи руки и ноги были пока еще слабыми, и Анссет скоро почувствовал усталость. Здесь были непростые места, Эссте было достаточно сделать шаг вверх, зато Анссету нужно было влезать на высоту в половину своего роста. Но он не позволял себе, чтобы учительница скрывалась с его глаз; она же, со своей стороны, старалась идти не слишком быстро. При подъеме она подобрала свою мантию, и теперь Анссет с любопытством разглядывал ее ноги. Они были белые-белые и тонкие, трудно было представить, чтобы такие тоненькие лодыжки могли удерживать ее вес. И все-таки, Эссте на своих тонких ногах поднималась весьма проворно. До сих пор Анссет никогда и не думал, что у Эссте имеются ноги. У детей ноги были, а вот учителя и мастера подметали своими мантиями полы. Вид этих ног заставил Анссета подумать вот еще о чем: похожа ли Эссте на девчонок в туалете или душе. Он представил, как она сидит над желобком с проточной водой. Ему было хорошо известно, что на это глядеть запрещено, но в мыслях позволил себе позабыть хорошие манеры и все глядел и глядел…

А потом, уже на вершине он столкнулся с Эссте нос к носу.

Она была удивлена и не скрыла этого. Затем пробормотала несколько нот, чтобы успокоить мальчика. «Я так и знала, что ты придешь сюда», говорила ее песня. Потом Эссте начала рассматривать окрестности, и Анссет занялся тем же самым. Под ними на волнообразно вздымающихся холмах рос лес. Котловина меж холмами была занята озером. Если не считать нескольких прогалин, его берега поросли деревьями. Озеро было не слишком большим, на планете случались и побольше, но для Анссета оно было наполнено всей водой мира. В нескольких сотнях метров от того места, где стояли Анссет и Эссте, озеро вытекало через каменную гряду, образуя водопад. Но здесь не было ни малейшего намека на опасность: которую несет в себе падение. Тут озеро было плоским, водные птицы плескались и ныряли в его водах, время от времени издавая свои крики.

Эссте задала мальчику вопрос мелодией, и Анссет ответил:

— Оно большое. Большое, как небо.

— Это еще не все, что ты можешь увидать, сын мой, Анссет. Ты можешь видеть еще и горы вокруг озера, держащее его в своих ладонях.

— А что делает озеро озером?

— Река приходит в эту долину, неся с собой воду. Дальше ей нет места, куда ей течь, вот она и накапливается. До тех пор, пока не прольется вниз водопадом. Озеро не может наполниться более, чем до самой нижней точки. Это и есть Самообладание, Анссет.

Это и есть Самообладание. Незрелый разум мальчика с трудом пытался увидать связь.

— Так почему же оно, озеро, похоже на Самообладание?

— Потому что оно глубокое, — ответил Анссет.

— Ты гадаешь, а не думаешь.

— Потому что, — сказал тот, — потому что оно сдерживается везде, кроме одного места, так что, если озеро и вытекает, то понемногу за раз.

— Ближе, — сказала на это Эссте. Что означало, ответ был неправильным. Анссет поглядел на озеро, пытаясь найти подсказку. Только виденное им все равно было только озером.

— Если озеро ничего не говорит тебе, не гляди на него.

Поэтому Анссет поглядел на деревья, на птиц, на склоны. Он оглядел все холмы. И он уже знал, что хотела сказать ему Эссте.

— Вода вытекает в низком месте.

— И?

Неужели это еще не все?

— Если бы это низкое место было повыше, озеро стало бы глубже.

— А если бы это низкое место располагалось бы еще ниже?

— Тогда озеро не было бы озером.

После этого Эссте прервала разговор. А точнее, сменила язык, потому что теперь она пела, и в песне ее была небольшая доля радости. Эта радость эта была сдержанной и негромкой, но она рассказывала, без слов, про счастье; о том, что ты нашел после долгих исканий, про то, что получил такой долгожданный дар; о том, что, наконец-то, наелся, когда уже думал, что еды вовсе не будет. Я так жаждала тебя, и вот ты здесь, говорила песня.

И Анссет понимал каждую нотку этой песни, а также все остальное, оставшееся за этими нотами, и он тоже запел. Колокольчиков не учили гармонии, но Анссет пел и ее. Она была неправильной, всего лишь противомелодией песни Эссте, она диссонировала с нею, но каким-то образом усиливала бьющую из песни наставницы радость, и если бы на месте Эссте был другой учитель, с меньшим умением Владеть Собой, повторение Анссетом глубинных идей песни ошеломило бы его, но у мудрой женщины было достаточно опыта, чтобы пропустить этот экстаз через собственную песню. Она становилась настолько неодолимой и мощной, а мальчик был настолько восприимчивым к ней, что мелодия овладела им, и он всхлипнул, прижался к учительнице, но все равно пытался петь сквозь слезы.

Она опустилась на колени рядом с ним, обхватила руками, зашептала его, так что вскоре Анссет заснул. Она разговаривала с ним, пока мальчик спал, говоря вещи далекие от его понимания, но Эссте все равно прокладывала тропки в его сознании. Глубоко-глубоко в его голове наставница устроила секретные местечки, и в одном из них спела песню любви, спела так, что в случае большой нужды, та прозвучит в мальчике, и он все вспомнит и наполнится этой песней.

Когда Анссет проснулся, он уже не помнил о том, как утратил Самообладание; не помнил он и того, что говорила ему Эссте. Вместо этого он подошел к ней и протянул руку, и наставница повела его вниз с вершины холма. Он чувствовал, что это правильно: держаться за ее руку, хотя такая близость между учителем и учеником запрещалась — отчасти потому, что само его тело требовало держаться за руку женщины, которой он полностью доверял, а отчасти — потому что он знал откуда-то, что и сама Эссте не будет возражать.

6

Киа-Киа была Глухой. В восемь лет она так и не поднялась выше уровня Скрипучки. Ее Самообладание было очень слабым, музыкальный слух — неразвитым. И это вовсе не было недостатком ее врожденных способностей — нашедший девочку искатель Дома ошибки не сделал. Просто, она уделяла этому недостаточно внимания. Это ее не заботило.

Во всяком случае, так говорили. На самом же деле, это ее очень даже заботило. Заботило, когда дети ее возраста, на год моложе и даже еще на год младше обгоняли ее. Все были к ней добры, отчаивался мало кто, потому что было хорошо известно, что некоторые дети начинают петь позже остальных. Еще сильнее ее озаботило, когда ей осторожно стали говорить, что нет смысла продолжать дальше. Она была Глухой, и не потому, что не слышала, но потому, что она, как говорили учителя, «Слушала, не слыша». А затем пришло другое. Другого рода учителя, иного рода обязанности, другие дети. Глухих было не много, но достаточно, чтобы собрать целый класс. Их обучали самые лучшие учителя, которых можно было найти на планете Тью. Только учились они не музыке.

Певческий Дом заботился о своих детях, думала она часто, иногда с благодарностью, иногда с горечью. Теперь я избрана заботиться о нем. Обучаться работе по обслуживанию Дома. Изучать науки, историю и языки, и в этом я чертовски хороша. Снаружи, снаружи меня считали бы одаренной. Но здесь я Глухая. И вскоре я оставлю более лучших.

Вскоре она уедет. Девушке уже исполнилось четырнадцать лет. Осталось буквально несколько месяцев. В пятнадцать она может покинуть Дом, у нее будет приличная стипендия, и перед ней будут открыты двери десятка университетов. Деньги будут поступать, пока ей не исполнится двадцать два года. А если будет необходимо, то и далее. Певческий Дом заботился о своих детях.

Но впереди оставалось еще несколько месяцев, нынешние же обязанности были довольно интересными. Киа-Киа имела дело с безопасностью, проверяя предупреждающие и защитные устройства, дающие уверенность, что Певческий Дом останется изолированным от всей планеты Тью. В давнее время такие устройства вообще не были нужны. Было такое время, когда Песенный Мастер из Высокой Комнаты правил всем этим миром. Но менее века назад внешний мир в лице пиратов, позарившихся на громадные сокровища, попытался ворваться в Певческий Дом. Так что теперь здесь имелись защитные устройства, чтобы проверить их все, нужен был целый год. Обязанность Киа-Киа заставляла ее проверять их по всему периметру, целое путешествие, длиннее, чем кругосветное, на скутере, так что часто она оставалась одна в лесах, пустынях и на морских побережьях принадлежавших Дому владений.

Сегодня же девушка проверяла следящие устройства в самом Доме. Кстати, это наполняло ее чувством превосходства — знать то, чего не знали никто из детей и большинство учителей, что стены Дома не были сплошными, что все они были пронизаны громадным количеством труб и кабелей, что все эти примитивные, на первый взгляд, камни были современными, как мало что на Тью. Схемы давали девушке такую информацию, которая бы ошарашила менее знающих певцов. Но, хотя она и чувствовала в себе гордость обладания знаниями внешнего мира, Киа-Киа силилась не забывать и того, что ее допустили к этим наукам лишь потому, что сама она совершенно не годилась для знаний и наук самого Певческого Дома. Девушка была Глухой — все секреты она смогла узнать лишь потому, что не могла петь, вот почему все это ее и не беспокоило.

Вот о чем она думала, когда вошла в Высокую Комнату. В дверь она постучала довольно грубо, потому что чувствовала себя не в своей тарелке. Никакого ответа. Прекрасно, старого Песенного Мастера, Ннива, здесь нет. Киа-Киа толкнула дверь. Высокий Зал весь промерз, все жалюзи были открыты пронизывающему ветру. Это безумие, выбирать такое место — кто может здесь работать? Вместо того, чтобы направиться к панелям, где были скрыты следящие датчики, девушка подошла к ближайшему окну и, держась за жалюзи, перегнулась вниз, чтобы поглядеть, как ей казалось, на крышу, находящуюся ниже. Она даже не понимала, на какой высоте она по-настоящему находится. Восточное крыло Дома находилось на возвышенности, так что лестница, ведущая к Высокой Комнате, не была утомительно длинной. На самом же деле Киа-Киа находилась очень высоко, и эта высота притягивала. Что будет, если она упадет? Будет ли она сама чувствовать веселье, будто летит на скутере по крутому склону? Или же это будет страх?

Девушка остановилась с уже занесенной через край ногой, руки сами были готовы выбросить ее наружу. Что я делаю? Шок осознания чуть не вытолкнул ее вперед, из окна. Киа-Киа вовремя взяла себя в руки, ладони ухватились за оконную раму, она заставила себя втянуть ногу, сойти с подоконника, после чего присела и положила голову на камень у основания окна. Зачем я так сделала? Что я вообще делаю?

Я покидаю Певческий Дом.

Эта мысль заставила ее содрогнуться. Нет, не таким образом. Я не покину Певческий Дом не таким путем. Уход из Певческого Дома не должен стать концом моей жизни.

Но она не верила в это. И поэтому, не веря, она охватила камень, не желая его даже отпускать.

В комнате было холодно. Это, из-за чего застыли неподвижные руки и ноги, а также завывания ветра, бушующего за окном, на крышах, и в комнате, вновь породили в девушке страх. Ей казалось, будто кто-то следит за ней.

Она обернулась. Никого не было. Одни только кучи одежды и книг, каменные скамьи, и еще нога, торчащая из под кучи тряпья, нога была синяя; девушка подошла к ней и открыла, что эта куча тряпок была бесформенным, невероятно исхудавшим телом Ннива, уже мертвого, замороженного бушующим за окном зимним ветром. Глаза старика были открыты, он как бы уставился на находящийся перед лицом камень. На глаза Киа-Киа навернулись слезы, но она наклонилась и потрясла тело, как бы желая его разбудить. То, что осталось от Ннива, перекатилось на спину, но рука повисла в воздухе, ноги сдвинулись едва-едва, и девушка уже поняла, что Песенный Мастер умер, и что все время, пока она находилась в комнате, он лежал тут мертвый.

Песенный Мастер редко когда умирал в Высоком Зале. Никаких других случаев Киа-Киа вообще не знала. Это Ннив окончательно распорядился ее судьбой. Это он объявил ее Глухой и решил, что она покинет Певческий Дом без песен. В самой глубине сердца девушка ненавидела его, хотя разговаривала с ним всего лишь пару раз с тех пор, как ей исполнилось восемь лет. Но сейчас же она испытывала лишь отвращение к мертвому телу, но более всего ей не нравилось, как старик умер. Неужели в комнате всегда было так холодно? Как вообще он так долго жил! А может это было в правилах, чтобы повелитель Дома жил в такой бедности и запущенности?

Если этот изнуренный, замороженный труп был вершиной того, что мог выдать из себя Певческий Дом: то Киа-Киа не была в восторге от этого. Губы на мертвом лице были полураскрыты, и оттуда высунулся синий, страшный язык. А ведь этот язык, подумалось девушке, когда-то был частью песни. Утверждали, что это была самая искусная песня в галактике, если не во всей Вселенной. Но что же заставляло песню существовать, если не гортань, губы, зубы и легкие — сейчас задубевшие и холодные; если не разум — застывший навеки?

Она сама не могла петь из-за своих губ и зубов, гортани и легких, а еще потому, что ее собственный разум не был столь однонаправлен, как того требовал Певческий Дом. Только разве в этом было дело?

Девушка не испытывала радости оттого, что Ннив умер. Она была достаточно взрослой, чтобы знать, что и она сама когда-то умрет, и даже если перед нею было лет сто жизни, это всего лишь означало, что у нее будет время закончить ее так же случайно и жестоко, как завершилась жизнь Ннива. Киа-Киа не притворялась, будто обладает необычными добродетелями. Нет, в ней имелись небанальные ценности, которых никто, кроме нее самой, не мог распознать. И еще, пришло ей в голову, ошибкой Ннива было то, что он не распознал кто она и что (а может, наоборот, распознал?), и тем самым не изменил ее.

Она оставила мертвеца и спустилась вниз, чтобы отыскать дежурного ремонтника, Слепого, пожилого мужчину по имени Хррей, редко выходящего из своей комнаты.

— Ннив умер, — сообщила ему девушка, размышляя, слышна ли радость в ее голосе (зная одновременно и то, что Хррей, будучи Слепым, не особо прочтет в ней это). Нельзя, чтобы кто-нибудь услышал, что я счастлива, подумала она, Я радуюсь не его смерти, а потому что живу сама.

— Умер? — Невозмутимый Хррей, казалось, удивился самую малость. — Ну, тогда ты должна пойти и сообщить об этом его наследнику.

И Хррей вновь занялся своей ручкой, перекатывая ее взад-вперед по листу бумаги.

— Но, Хррей… — начала Киа-Киа.

— Что «но»,

— Кто наследник Ннива?

— Следующий Песенный Мастер Высокого Зала, — ответил тот. — Естественно.

— Ничего не естественно! Откуда мне знать, кто он? Почему мне нужно гадать, если ты не говоришь?

Хррей поднял голову, на сей раз он был удивлен намного сильнее, чем когда услыхал о смерти Ннива.

— Ты что, не знаешь, как это делается?

— Откуда? Я Глухая. Я так и не вышла из Скрипучек.

— Ну, только не надо так волноваться. Не такой уж это и секрет. Если кто найдет тело, тот будет знать, вот и все. Любой, кто обнаружит, что Песенный Мастер Высокого Зала умер, будет знать.

— И как я узнаю?

— Я для тебя это будет очевидным. Всего лишь пойди и скажи ему или ей, что он или она должны заняться похоронами. Все очень просто. Но действовать ты обязана быстро. Певческий Дом не должен оставаться без кого-либо в Высоком Зале.

И он окончательно вернулся к своему занятию, дав понять Киа-Киа, что та должна уйти и заняться своим делом, и больше его не беспокоить. Девушка вышла и начала бродить по залам. Она думала о том, что через несколько месяцев не будет думать про Певческий Дом, что здесь она самая ненужная личность, как вдруг оказалось, что сейчас на нее возложена обязанность избрания нового лидера Дома. Ну и придурочная системка, думала она. Опять же, из всех присутствующих такое гнилое везение выпало именно мне!

Только это вовсе не было гнилым везением; когда она бродила по выстывшим от зимнего холода каменным коридорам, она вдруг поняла, что в высокий Зал никто непрошенным не приходил, за исключением обслуги и ремонтников, а все они были Глухие и Слепые, те, кто никогда не входил в высшую иерархию певческого народа. Они не могли петь, они не могли учить — потому-то они и могли наткнуться на мертвеца и, не входя в элиту, честно выбрать того, кто несомненно сможет быть Песенным Мастером Высокого Зала.

Кто же?

Она направилась в Общие Комнаты и поглядела на учителей, шедших в классы; ей стало ясно, что она не может вот так, неожиданно, вознести простого учителя выше его нынешнего положения; конечно, было искушение сотворить какую-нибудь причуду, отомстить Певческому Дому, поставив во главе его человека некомпетентного, только это будет жестоко по отношению к так называемому некомпетентному, а ей не хотелось бы уничтожить кого-либо таким вот образом. Киа-Киа была достаточно умной девушкой, чтобы знать, как это жестоко возвысить кого-то сверх его возможностей, равно как и силой удерживать его ниже необходимого положения. Ей не хотелось становиться причиной такого рода беды.

Но вот Песенные Мастера — по логике, самая подходящая группа, в которой можно было выбирать — она не знала никого из них, разве что по репутации. Онн, одаренный преподаватель и певец, но его всегда просили лишь проконсультировать, потому что сам он не мог жить по твердо установленному графику, встречаться с неприятными ему людьми и, самое главное, принимать решения. Лучше всего, когда он только давал советы. Нет, Онн не был тем, от кого можно было бы ожидать занятия столь высокого поста, хотя он и был самым приятным. А вот Чуффуин был старым, слишком старым. Он не надолго пережил бы Ннива.

И действительно, как Хррей и сказал, выбор был очевиден. Но ни один ей не подходил. Эссте, которая была холодна со всеми, за исключением маленького мальчика, которого она готовила в качестве Певчей Птицы для Майкела. Эссте, которая спустилась в Общие Комнаты и унизилась до того, чтобы стать учителем, в то время как была распорядителем половины Певческого Дома, и все ради мальчишки. Никто еще не жертвовал для меня стольким, горько подумала Киа-Киа. Но Эссте была величайшей певицей, единственной, кто мог зажечь огонь в сердце каждого обитателя Певческого Дома — или же пригасить такой огонь, если бы ей того захотелось. К тому же, Эссте была выше всей ревности и соперничества, что были вечными болезнями Дома. На своем посту Эссте была выше всего этого, а теперь она возвысится еще больше.

Киа-Киа остановила мастера (тот был крайне удивлен тем, что Глухая прерывает его мысли) и спросила, где можно найти Эссте.

— С Анссетом. С мальчиком.

— Но где он?

— У себя в яслях[5].

Ясли. Мальчишку повысили. Сейчас ему, должно быть, не больше шести лет, а он уже в Яслях и Капеллах. Кончики рта Киа-Киа опустились, в желудке почувствовалась тяжесть. Но через мгновение лицо ее прояснилось. Это Эссте продвигала мальчика. Он же мог жить в Певческом Доме всю жизнь, если не считать нескольких лет в качестве исполнителя. Она же сама может быть свободной, может увидеть всю Тью — более того, сможет увидеть другие планеты, сможет отправиться даже на саму Землю, где сам Майкел правил Вселенной в неописуемой славе!

Несколько вопросов, несколько поворотов. Она нашла ясли Анссета, похожие на все остальные, за исключением номера на двери. Изнутри доносилось пение. Это была беседа — Киа-Киа уже знала про песенную речь. Выходит, Эссте была внутри. Девушка постучала.

— Кто? — услышала она вопрос — заданный мальчиком, а не Песенным Мастером.

— Киа-Киа. С сообщением для Песенного Мастера Эссте.

Дверь открылась. Мальчик, который был намного меньше Киа-Киа, впустил ее вовнутрь. Эссте сидела на табурете у окна. Сама комната была суровой — с трех сторон деревянные голые стены, койка, табурет, стол и каменная стенка с окошком, открывающимся на внутренний двор. Все ясли ничем не отличались друг от друга. Но когда-то Киа-Киа отдала бы душу, чтобы иметь ясли и все, им соответствующее. Мальчишке же было всего шесть лет.

— Что ты хотела сообщить?

Эссте была холодной, как и всегда; ее мантия была обернута вокруг ног; на табурете она сидела с абсолютно прямой спиной.

— Эссте, я пришла из Высокого Зала.

— Он зовет меня?

— Он умер. — На лице Эссте не отразилось никаких чувств. У нее было Самообладание. — Он умер, — повторила Киа-Киа. — И я надеюсь, что вы займетесь похоронами.

Эссте все так же сидела и молчала, а ответила только лишь через какое-то время.

— Ты обнаружила тело?

— Да.

— Ты недобро поступила со мной, — сказала наставница, затем поднялась и вышла из комнаты.

«Ну, и что теперь?» — думала Киа-Киа, стоя у двери яслей Анссета. У нее не было никаких мыслей, кроме как передать сообщение. Но она ожидала хоть какой-то реакции, по крайней мере, ей должны были сказать, что делать. А вместо того, она стояла в Яслях со стоящим напротив нее мальчиком — ожидание успеха, а вместо него: поражение.

Анссет испытующе глядел на девушку:

— И что это значит?

— Это означает, — сказала ему Киа-Киа, — что Эссте теперь Песенный Мастер Высокого Зала.

И никакой ответной реакции от мальчишки. «Самообладание», подумала Киа-Киа, «проклятое Самообладание».

— Разве это для тебя самого ничего не значит? — стала настаивать она.

— А что это может означать? — вопросом на вопрос ответил Анссет, и голос его окутывал паутинкой невинности.

— Самое малое, это может означать, что над тобой чуток позлорадствуют, паренек, — ответила Киа-Киа с презрением, которым мелкий подчиненный пользуется свободно, когда его начальник чувствует себя беспомощным. — Эссте баловала тебя на каждом шагу. Она протаскивала тебя наверх, не давая почувствовать боль и страдания, которые испытывает каждый. А сейчас в ее руках находится вся власть. Ты станешь Певчей Птицей, малыш. Ты будешь петь для величайших людей галактики. А потом ты вернешься домой, и твоя Эссте увидит, что для тебя нечего и беспокоиться добывать тебе приятеля или наставника, для тебя это всего лишь шаг в обучении, чтобы стать мастером или даже — а почему бы и нет? — величайшим из мастеров, и не исполнится тебе двадцать лет, как ты станешь Песенным Мастером. Так почему бы тебе не позабыть про свое Самообладание и не показать всего этого? Ведь это же самое лучшее, что когда-либо случилось с тобой! — ее голос был горький и злой, в нем не было ни малейшего намека на музыку, даже мрачной музыки гнева.

Анссет спокойно выслушал ее, а затем открыл рот, но не для того, чтобы говорить, а чтобы петь. Поначалу Киа-Киа решила немедленно уйти; только вскоре она уже не могла решать ни о чем.

До того Киа-Киа слышала многих певцов, но никто еще не пел ей так. В песне были слова, только слов она не слыхала. Вместо них она слышала доброту, понимание и поддержку. В песне Анссета она никакой ошибки не сделала. На самом деле она была мудрой женщиной, оказавшей Певческому Дому величайшую услугу и за это заслужила любовь всех будущих поколений. Она испытывала гордость. Она чувствовала, что Певческий Дом посылает ее в мир, и в ней нет ни малейшего стыда за это, нет, она посылается во внешний мир как эмиссар. Я расскажу им о музыке, думала она, и из-за меня Певческий Дом будет окутан еще большим уважением и поклонением. Ведь я в большей степени порождение Певческого Дома, чем даже певцы или Певчие Птицы. Она была переполнена радостью и гордостью. И это она, которая не была счастливой многие годы, всю свою жизнь. Девушка обняла мальчика и несколько минут рыдала.

Если это то, что Анссет может делать, он стоит всех затраченных на него усилий, думала она. Но почему мальчик так переполнен любовью, даже ко мне. Даже ко мне. А после этого она глянула в его глаза и увидала…

Ничего.

Он выслушал ее спокойно потому, что всегда поступал так. Самообладание. Он просто должен был выпустить Песню, вот и все. Когда он не пел, в нем не было ничего человеческого. Он знал, чего ей хочется услышать, вот он и дал ей это, и это было все, что нужно было ему сделать.

— Тебя продвигают наверх? — спросила она у пустого лица.

— Продвигают наверх?

— Может ты и будешь певцом, — сердито сказала Киа-Киа, — но ты не человек!

Он снова начал петь, звуки уже были сладчайшими, но девушка вскочила на ноги и отпрянула от мальчика.

— Только не это! Больше ты меня не обманешь! Пой камням и заставляй их плакать, но меня ты больше дурой не сделаешь!

Она выскочила из комнаты, грохотом двери пытаясь заглушить его песню, закрыться ею от его пустого лица. Это дитя было чудовищем, в нем не было ничего естественного, и она ненавидела его.

Но вместе с тем она помнила его песню и продолжала любить мальчика, и ей так хотелось вернуться к нему в Ясли, чтобы вечно слушать, как он поет.

В этот особенный для нее день она упросила Эссте отправить ее из Дома пораньше, чтобы ей позволили уехать до того, как она вновь услышит Анссета поющим. Эссте выглядела обескураженной и попросила объяснить. Но Киа-Киа лишь настаивала вновь и вновь и даже обещала, что если ей не позволят уехать, она покончит с собой.

— Ладно, тогда можешь ехать завтра, — сказал ей новый Песенный Мастер Высокого Зала.

— Еще до похорон?

— Почему еще до похорон?

— Потому что он будет петь там, или нет?

Эссте кивнула.

— Его песня будет прекрасна.

— Я знаю, — сказала Киа-Киа, и ее глаза наполнились слезами памяти. — Только вот петь ее будет вовсе не человек. До свидания.

— Мы утратим тебя, — мягко сказала Эссте, в словах ее звучала нежность.

Киа-Киа уже уходила, но она повернулась, чтобы глянуть Эссте прямо в глаза.

— О, вы говорите так сладко. Теперь могу понять, откуда Анссет научился этому. Машина учит машину.

— Ты неправильно поняла, — ответила Эссте. Это одно страдание обучает другое. Ведь что, по-твоему, само Самообладание?

Только Киа-Киа уже ушла. Она уже не встречалась ни с Анссетом, ни с Эссте; поезд забрал ее саму, ее вещи и первую месячную стипендию от Певческого Дома.

— Я свободна, — сказала она, когда перед ней открылись ворота, отделявшие от всей Тью, и показались фермы.

— Ты врешь, ты врешь, — отвечал ей ритм колес.

7

Машина обучает машину. Эти слова оставили колющий след в памяти и сопровождали Эссте во время всего похоронного обряда. Машина. Ну хорошо, в чем-то это даже правда, но в другом — совершенно не так. Машинами были люди, у которых не было Самообладания, чьи голоса выбалтывали все их секреты и скрывали намерения. Но я держу себя в руках, а этого никакая машина сделать не сможет.

И все же она понимала, что имела в виду Киа-Киа. Да что там, ей было известно об этом и пугало, насколько полно Анссет, в столь раннем возрасте, овладел искусством Самообладания. Она следила за тем, как он пел на похоронах Ннива. Здесь он был не единственным певцом, зато самым юным, так что честь ему была оказана огромная и, практически, беспрецедентная. Когда мальчик вступил на подиум, среди собравшихся началось шевеление. Но вот когда он начал петь: уже никто не сомневался, что честь была оказана по праву. Правда, плакали только новички, Скрипучки и несколько Колокольчиков — было бы неправильно заставлять кого-либо терять Самообладание, даже и на похоронах Песенного Мастера. Но в песне слились вместе горе, любовь и тоска, глубокое уважение ко всем присутствующим, и не только к Нниву, который умер, но ко всему Певческому Дому, для которого покойный сделал столько хорошего. «О, Анссет, — думала Эссте, — ты уже мастер», но она же заметила такое, которое большинство не заметило: насколько лицо мальчика было бесстрастным до и после пения; насколько скованно он стоял; как все его тело было сконцентрировано только лишь на извлечение безукоризненного звука. «Он манипулирует нами, — размышляла Эссте, — манипулирует, но даже наполовину не столь совершенно, как манипулирует самим собой». Она отметила, как он воспринимает каждое шевеление, каждый взгляд из публики, как он упивается этим и возвращает назад во сто крат увеличенным. «Он просто увеличивающее зеркало, — думала Эссте. — Ты увеличивающее зеркало, берущее отдаваемую тебе любовь и возвращающее назад, во много раз увеличенную, но сам ты не прибавляешь к ней ни грана. Ты не целен».

Мальчик подошел туда, где сидела Эссте, и присел рядом с нею. Это было его право, раз она была его наставницей. Она не сказала ни слова, только вздохнула так, что чувствительный слух Анссета воспринял это как: «Прелестно, но с изъяном». Неожиданная и незаслуженная критика не вызвала перемен на его лице. Мальчик ответил всего лишь кивком, означавшим: «Понимаю, что тебе очень нужно что-то сказать мне».

«Самообладание, — думала Эссте. — Ты слишком хорошо овладел им».

8

Больше Анссет уже не пел в Певческом Доме на публике. Поначалу он даже не заметил этого. Просто была не его очередь выступать в Капеллах соло, в дуэте, в трио или квартете. Но когда каждый из его капеллы выступил уже дважды, а то и трижды, а Анссета так и не попросили петь, он, поначалу, был заинтригован, а потом встревожился. Он не задавал вопросов, потому что вызываться было попросту не принято. Он ждал. И снова ждал. А его выступление так и не подходило.

Это случилось вскоре после того, как он заметил, что другие в Капеллах начали обсуждать это, поначалу между собой, а затем и с Анссетом. «Может ты что-то неправильно делаешь? — спрашивали у него во время еды, при встрече в коридоре или в туалете. — Почему тебя наказывают?»

Анссет отвечал на это лишь пожимал плечами или звуком, означающим: «Откуда мне знать?». Но когда запрет на его выступление так и не прекратился, он начал отворачиваться от подобных вопросов с холодностью, которая быстро обучила любопытствующих, что данная тема к выяснению запрещена. Для Анссета это была лишь частица Самообладания, не позволявшая ему самому принять участие в измышлениях относительно этого таинственного запрета. Но то же самое Самообладание не позволяло спросить об этом самому. Так что Эссте могла тянуть это испытание столь долго, сколько ей самой бы того хотелось. Что бы это ни значило, что бы она ни надеялась довести до конца, Анссет обязан был принять это без вопросов.

Понятно, что, как и ранее, она приходила в его комнату каждый день. Должность Песенного Мастера Высокого Зала означала дополнительные обязанности, совершенно не снимающие те, что были у нее раньше. Отыскание и обучение Певчей Птицы для Майкела было делом всей ее жизни, добровольно возложенным на себя десятки лет назад. И конца ему не было видно, плод еще не был снят, но все потому, что Ннив умер, и потому, что этой проклятой дурочке Киа-Киа вздумалось доставить ей страдание, навалив еще и административную работу. Она разговаривала с Анссетом как можно больше, надеясь убедить в том, что он ее не утратил. Но тот воспринял известие без всякого знака, что сам он об этом беспокоится и проходил ежедневные уроки, как будто все было так и надо.

Да и почему бы он вел себя как-то иначе? Пока Киа-Киа не высказалась перед своим уходом, Эссте и сама особо не беспокоилась. Если Анссет великолепно владел Самообладанием, значит и во всем остальном он тоже был великолепен, потому до сих пор этого и не замечалось. Но вот теперь Эссте отмечала Самообладание, как будто каждый явный случай невнимания Анссета был для нее ударом.

Что же касается самого мальчика, то он понятия не имел, что происходит в душе наставницы. Эссте тоже прекрасно владела умением самоконтроля, и по ней никогда не было видно, что она беспокоится или размышляет об Анссете. Все идет так, как должно, решил он. «Я — озеро, — думал он, — и мои берега высоки. Во мне нет низинного места, и с каждым днем я становлюсь все глубже».

Ему и в голову не пришло, что он может утонуть.

9

Урок.

Эссте привела Анссета в голую комнату, где не было окон. Один только камень, площадью в десяти квадратных метров, и толстая, не пропускающая звуков дверь. Они уселись на каменном полу, а поскольку все полы в Доме были каменными, они посчитали пол удобным или, по крайней мере, знакомым, так что Анссет даже имел возможность расслабиться.

— Пой, — сказала Эссте, и мальчик запел.

Как всегда его тело было скованным, на лице не было знака ни малейших эмоций; зато сама песня, как и всегда, была эмоциями переполнена. На сей раз он пел о темноте и замкнутых пространствах, и песня была печально-траурной. Эссте часто поражалась глубине Анссетового понимания сути вещей, которых он, в своем возрасте, сам познать не мог.

Песня резонировала и отражалась от стен

— Звенит, — сказала Эссте.

— Мммм, — ответил мальчик.

— Пой так, чтобы звук не звенел.

Анссет запел снова, на сей раз песню бессловесную и совершенно не имеющую смысла, и та свободно двигалась в самых низких нотах (которые не были особо низкими), и наружу выходили, скорее, не ноты, но дыхание. Эта песня уже не давала эха.

— Пой так, — приказала Эссте, — чтобы для меня и для стен было громко, как ты сам это чувствуешь, но чтобы эха не было.

— Я не могу, — ответил на это мальчик.

— Можешь.

— А ты можешь?

Эссте запела, и ее песня наполнила все пространство, но отражения от стенок не было.

Так же запел и Анссет. Один час, затем другой, пытаясь отыскать самый подходящий голос для этого помещения. И в конце концов, в начале третьего часа, он сделал все так, как надо.

— Сделай это снова.

Мальчик опять запел, а потом спросил:

— Зачем?

— Ты не поешь только в тишине. Ты еще поешь и в пространстве. Ты должен петь точно в том пространстве, которое тебе дано. Ты обязан петь так, чтобы все слышали тебя безошибочно; ты должен держать ноту так чисто и без эха, чтобы любой мог слышать именно то, что производит твое тело.

— И я должен это делать каждый раз?

— Вообще-то, Анссет, это становится рефлексом.

Они посидели и помолчали. А потом, очень осторожно и мягко Анссет попросил:

— Мне бы хотелось таким вот образом заполнить и Капеллу.

Эссте понимала, о чем мальчик просит, и ей не хотелось отвечать на этот животрепещущий вопрос.

— Думаю, что сейчас в Капелле никого нет. Мы можем пойти туда.

Анссет вздрогнул на какое-то мгновение — тем не менее, Эссте отметила, что, после того, как ее ученик помолчал, на его лице ничего не отразилось.

— Мама Эссте, — сказал он наконец, — я не знаю, почему мне запрещено выступать?

— Разве тебе запретили?

— Ну, — тихо-тихо, кротко — ты же понимаешь, я должен.

Это уже была небольшая победа. Сейчас она заставила его спросить. Только победа оказалась бессмысленной. Он не потерял самоконтроля; просто мальчик понял, об этом бессмысленно молчать. Эссте откинулась, прижавшись стеной к каменной стенке, не понимая того сейчас, что сама связана своей жесткостью, чтобы теперь расслабляться.

— Анссет, а какова твоя песня?

Тот уставил на Эссте пустое лицо. Она ждала. Мальчик явно ничего не понял.

— Анссет, ты попросту возвращаешь назад наши собственные песни. Ты ухватываешь, что люди чувствуют, усиливаешь эти чувства и тем самым разбиваешь, крушишь нас ими; только вот, дитя, какова твоя песня?

— Все.

— Ни одной. До сих пор я никогда не слышал, чтобы ты пел песню, о которой бы я знала, что эта песня — только твоя.

Анссет не утратил Самообладания. Но конечно же, мог бы и рассердиться. Он только глянул на Эссте своими пустыми глазами и сказал:

— Ты ошибаешься.

Мальчишке было всего шесть лет, а он сказал: ты ошибаешься.

— Ты не будешь петь на публику до тех пор, пока не споешь для меня свою песню.

— А как ты узнаешь?

— Пока не знаю, Анссет. Но узнаю.

Мальчик с готовностью слушал ее, и Эссте, потому что и сама умела Владеть Собой, не отворачивалась от его взгляда. Некоторые дети, бывало, плохо воспринимали самоконтроль, и чаще всего заканчивали как Глухие. Не всякий легко овладевал им, но это было исключительно важным для песни. Но вместе с тем были и такие дети, как по-настоящему хорошие певцы и Певчие Птицы, которые обучались Владению Собой очень быстро и жили с ним естественно. Слишком естественно. Ведь сутью и целью самоконтроля вовсе не было полностью исключить певца от человеческого общения, но удерживать этот контакт чистым и ясным. Только вот Анссет вместо того, чтобы использовать Самообладание в качестве канала, использовал его, чтобы выстроить непробиваемую и непреодолимую стену.

Я преодолею твои стены, Анссет, молча пообещала ему наставница. Ты еще споешь мне свою песню.

Но его пустое, ничего не выражающее лицо ответило ей только: Ты сорвешься с этой стены.

10

Войдя в Высокий Зал, Рикторс Ашен кипел гневом.

— Послушайте, леди, вы знаете, что это такое?

— Нет, — ответила Эссте, и голос ее рассчитан был так, чтобы успокоить прибывшего. Это ордер на прибытие. От самого императора.

— Ну хорошо, вы прибыли. Почему же вы так волнуетесь?

— Но меня допустили только через четыре дня! А я личный посланник императора, по очень важному вопросу…

— Рикторс Ашен, — перебила его Эссте (но спокойно, тихо), — вам дали важное поручение, но дело не в том. Сейчас это всего лишь остановка на пути…

— Вы чертовски правы, — заметил на Это Рикторс Ашен, — но теперь из-за этого поручения я потерял четыре дня.

— Возможно, вам бы следовало попросить меня о встрече.

— Мне не надо просить. У меня ордер самого императора.

— Даже император просил разрешения, прежде чем он вошел сюда.

— Сомневаюсь.

— Это уже история, друг мой. Я лично завела его в эту комнату.

Теперь Рикторс уже не был столь возбужден. На самом деле он даже был смущен своей вспышкой. И не потому, что не имел на это права — Эссте понимала, это был такой человек, который применяет гнев для лучшего эффекта. Ведь не без причины он достиг столь высокого положения на флоте. Смущен он был потому, что гнев был настоящим, но не затрагивал вопросы чести. Этот молодой человек, которого научили. Эссте он нравился, даже несмотря на то, что этот юноша мог бы убить любого, чтобы достичь желаемого. Смерть таилась в его спокойных руках, за маской юного лица.

— Вся история — это чушь, — тихо заметил Рикторс. — Я здесь для того, чтобы выяснить относительно Певчей Птицы для Майкела.

— У императора нет Певчей Птицы.

— В том-то и штука, — уже не столь сурово сказал Ашен. — Вы понимаете, сколько лет прошло с тех пор, как вы пообещали ему Певчую Птицу? В этом году Майкелу исполнилось сто восемнадцать лет. Понятно, что этикет заставляет полагать, чтобы он жил вечно, но сам Майкел попросил передать вам, что он прекрасно осознает собственную смертность и надеется, что не умрет, пока не услышит, как поет его Певчая Птица.

— Понимаете ли, Певчую Птицу тщательно приспосабливают к ее хозяину. Обычно, у нас имеются Певчие Птицы, и мы просто готовим ее для нужного места. Теперь же случай неординарный, и пока что подходящей Певчей Птицы у нас нет.

— До сих пор?

— Полагаю, что у нас есть Певчая Птица, которая станет Певчей Птицей Майкела.

— Я должен увидеть его сейчас же.

Эссте решила улыбнуться. Рикторс Ашен улыбнулся ей в ответ.

— Конечно же, с вашего позволения, — прибавил он.

— Ребенку всего лишь шесть лет, — ответила на это Эссте. — Эго подготовка еще далека от завершения.

— Я обязан увидеть его, хотя бы знать, что он существует.

— Я отведу вас к нему.

И они пошли по лестницам, через коридоры и переходы.

— Здесь так много коридоров, — сказал Рикторс, — что даже понять не могу, остается ли у вас место для комнат.

Эссте ничего не ответила. Они добрались до коридора, где располагались Ясли. Здесь женщина на мгновение остановилась и пропела длинную высокую ноту. Все двери по коридору закрылись. После этого она провела посланника императора к двери Анссета и пропела несколько бессловесных нот.

Дверь открылась, и Рикторс Ашен изумленно открыл рот. Анссет был худеньким, но его телосложение и светлые волосы позволяли ему как бы светиться в проникающих через окно солнечных лучах, во всяком случае, таким было чувство. И еще, детские черты лица были прелестны, хотя и не отличались классической правильностью; такое личико заставляло таять как мужские, так и женские сердца.

— Его выбрали за голос или за лицо? — спросил Рикторс Ашен.

— Когда ребенку три года, — ответила на это Эссте, — его будущее лицо все еще остается тайной. Голос раскрывается намного легче. Анссет, я привела этого человека, чтобы он послушал, как ты поешь.

Мальчик без всякого выражения поглядел на наставницу, как будто чего-то не понял, но побоялся спросить объяснений. Зато Эссте сразу же догадалась, что тот задумал. Зато Рикторс — нет.

— Она имеет в виду, чтобы ты спел для меня, — пришел на помощь он.

— Ребенку ничего не надо повторять. Он выслушал мою просьбу, но решил не петь.

Лицо Анссета оставалось прежним.

— Он что, глухой? — спросил Рикторс.

— Сейчас мы уйдем, — ответила Эссте и повернулась к двери. Но Рикторс ждал до последнего, глядя на лицо Анссета.

— Прелестный, — повторял он снова и снова, когда они шли через новые и новые коридоры, направляясь к помещению привратника.

— Он предназначен императору в Певчие Птицы, Рикторс Ашен, а не в качестве мальчика для утех.

— У Майкела большое потомство. И его вкусы не настолько эклектичны, чтобы включать малышей. Почему мальчик не захотел петь?

— Потому что он так выбрал.

— И он часто такой упрямый?

— Частенько.

— Этим могут заняться гипнотерапевты. Хороший практик может установить ментальный блок, который запретит ему сопротивляться…

Эссте пропела мелодию, которая буквально заморозила Рикторса. Он глядел на нее, совершенно не понимая, почему неожиданно начал испытывать страх к этой женщине.

— Рикторс Ашен, я же не говорю вам, как направлять эскадры ваших космических кораблей к планетам.

— Понятно. Это всего лишь предложение…

— Вы живете в мире, где от людей ожидается только лишь послушание, но ваши гипнотерапевты и метальные блоки приведут вас окончательному краху. Здесь же — Певческий Дом, мы творим красоту. Вы не можете силой заставить ребенка найти его голос.

— В этом вы хороши, — взял себя в руки Рикторс Ашен. — Мне требуется больше усилий, чтобы заставить людей слушать меня.

Эссте открыла дверь привратной.

— Песенный Мастер Эссте, — сказал Рикторс Ашен. — Я сообщу императору, что видел его Певчую Птицу, и что дитя прелестно. Но когда я смогу сказать ему, что ребенка к нему послали?

— Ребенка пошлют тогда, когда я буду готова, — заметила на это Эссте.

— Возможно, было бы лучше, если бы ребенка послали, когда будет готов он.

— Когда буду готова я, — повторила Эссте, и в ее голосе не было ничего, кроме грации и удовольствия.

— Император желает иметь Певчую Птицу до того, как умрет.

Эссте тихо шепнула, что заставило Рикторса подойти поближе и наклониться к женщине, чтобы только он услышал, что скажет Эссте:

— Намобоим много предстоит сделать, прежде чем Майкел-император умрет. Разве не так?

И Рикторс Ашен вышел как можно быстрее, чтобы закончить дела.

11



Брю твои мозги спивает,
А Бэй — жизню отбирает.
В Вуде — женку выбираешь,
Богг же — денежку берет.
Мороз в Стивессе донимает,
Жара в Вотере — расплавляет.
Оверлук тебя желает,
В Норумне же — никто не ждет.[6]



— Что это за песня? — спросил Анссет.

— Просто прими ее во внимание. Обычно ее распевают ребятишки в Степе, чтобы насмехаться над другими крупными городами на Тью. Степ уже не крупный город. Но жители его все еще насмехаются.

— Куда мы едем?

— Тебе уже восемь лет, — ответила Эссте. — Помнишь ли ты какую-нибудь другую жизнь, других людей за порогом Певческого Дома?

— Нет.

— После нашей поездки ты вспомнишь.

— Но все-таки, что же означает эта песня? — спросил Анссет.

Но грузовичок уже остановился в месте обмена, дальше которого транспорт Певческого Дома не ездил, и где можно было пересесть на коммерческий. Эссте вела Анссета за руку, на данный момент проигнорировав его вопрос. Нужно было заняться билетами и багажом, небольшим вообще-то, но его следовало снабдить специальными метками и занести в компьютер, чтобы он никуда не попал по ошибке. Помня свой собственный первый выезд за пределы Дома, Эссте знала, что Анссет сейчас совершенно не понимает происходящего. Она попробовала объяснить ему самые необходимые вещи, и, похоже, этого ему хватило. Он очень быстро понял про деньги, очень естественно воспринял саму их идею. Вот одежду, что была сейчас на нем, он посчитал неудобной; он даже хотел сбросить обувь, но Эссте настояла на том, что ходить в обуви очень важно. Вот с привычками мальчика к еде Эссте не продумала. Так что возможна опасность поноса — в Певческом Доме он никогда не пробовал сахара.

Эссте не удивлялась тому, что Анссет спокойно принимает все окружающее. Поездка была вызвана тем, что целый год он не покидал Дома, правда, по нему не было видно никакого возбуждения или хотя бы интереса к тому, куда же они, в конце концов, едут. В последние пару лет он начал внешне проявлять какие-то человеческие эмоции, только Эссте, знавшая его лучше, чем кто-либо, не обманывалась этим. Эмоции проявлялись им только лишь затем, чтобы избежать ненужных комментариев. На самом деле, все они были ненастоящими. Они всего лишь соответствовали моменту или тому, чего от мальчика ожидали. И Эссте уже начала терять надежду. В сознании Анссета были тропки и секретные местечки, которые она сама там проложила и устроила, только сейчас она совершенно не могла пробиться к ним. Ей не удавалось хоть как-то разговорить его, проявить хоть малейшие неумышленные чувства; что же касается близости, прочувствованной ими в окружающих озеро холмах, мальчик никогда не подавал виду, что помнит об этом, и в то же время никогда не позволял наставнице сделать хотя бы несколько шажков по тропкам, на которые она могла вступить, легонько загипнотизировав его, и где она ожидала открыть хоть что-то.

Когда все дела на пересадочной станции были завершены, они присели, чтобы обождать автобус, средство передвижения, на котором могли путешествовать способные за это заплатить. Только теперь Эссте нашла время, чтобы ответить на вопрос Анссета. Если даже он был удивлен или благодарен за то, что она вспомнила об этом, по нему этого никак нельзя было увидать.

— Брю — это один из городов Моря — Хоумфолл, Чоп, Брайн и Брю — и все они знамениты своим пивом и элем. Но считается, что оттуда этих продуктов экспортируется слишком мало, потому что горожане — прославленные выпивохи. Пиво и эль содержат алкоголь. Эти напитки враждебны умению Владеть Собой, и ты не сможешь петь, когда выпьешь их.

— «А Бэй — жизнь отбирает»? — спросил Анссет, как всегда прекрасно помня песню.

— Бэй известен неприятным обычаем собирать толпы по субботам на публичные казни осужденных на смерть. Чтобы не слишком уменьшать численность своих сограждан, они казнят чужаков. Правда, этот обычай был запрещен в последние годы. В Вуде имеется нечто вроде обязательного рынка жен. Странная штука. Тью вообще очень странная планета. Только лишь потому Певческий Дом и смог существовать здесь. Мы были наиболее нормальным городом из всех остальных, потому-то остались одни.

— Городом?

— Певческий Дом начинался как город. Как город, где люди любили петь. Вот и все. Остальное выросло из него.

— Ну а другие города?

— Стивесс находится очень далеко на севере. Вотер — так же далеко на юге. Оверлук знаменит только лишь красотой своих мест, и там живут богатые люди, чьи дни подходят к концу. В Норумне проживает четыре миллиона человек. Вообще-то он рассчитан на девять, но обитатели считают, что становится слишком тесно, вот и позволяют, чтобы туда приезжало лишь несколько человек в год.

— Мы едем туда?

— Нет, не туда.

— «Богг же денежку дает». Что это значит?

— Сам узнаешь. Именно туда мы и едем.

Прибыл автобус, началась посадка, а потом он отъехал. Впервые на своей памяти Анссет видел людей, не принадлежащих к обитателям Певческого Дома. Много пассажиров в автобусе не было. Хотя от Сивотча до Богга имелась прямое шоссе, большинство пассажиров ехало экспрессом, который не останавливался на пересадочной станции у Певческого Дома — и даже в городе Степ. Этот же автобус экспрессом не ехал и останавливался везде.

Прямо перед ними сидели отец, мать и их сын, который был, самое малое, на год старше Анссета. Мальчик ехал уже слишком долго и не мог усидеть на месте.

— Мама, мне нужно в туалет.

— Ты ведь только что ходил туда. Сиди спокойно.

Но мальчишка продолжал вертеться, потом он встал на колени и стал глядеть на Эссте с Анссетом. Анссет глядел на мальчика, его взгляд не отклонялся даже на миллиметр. Мальчишка тоже поглядел в ту же сторону, нетерпеливо крутя задом. Затем он повернулся, чтобы махнуть перед лицом Анссета. Все это могло означать лишь чисто приятельский жест, но Анссет издал из себя короткую, резкую мелодию, которая тут же усадила мальчика на его место. Когда мать вела сына в зад автобуса, где располагалась туалетная кабина, тот глядел на Анссета в ужасе и старался держаться как можно подальше от него.

Эссте была изумлена тем, как перепугался мальчишка. Это правда, музыка могла быть упреком, только вот реакция мальчика была непропорциональна песне Анссета. В Певческом Доме песню Анссета мог понять каждый, но здесь мальчишка мог понять ее лишь частично — это и было целью поездки, научиться адаптироваться к людям, не принадлежащим к числу обитателей Дома. Но даже таким образом Анссет общался с мальчиком, и сделал это гораздо лучше, чем с Эссте.

Мог ли Анссет, размышляла Эссте, своей музыкой управлять отдельными людьми? Это переходило границы песенной речи. Нет, нет. Должно быть, мальчик уделил Анссету больше внимания, чем сама она, потому-то песня и ударила в него с большей силой.