Не спится. Все–таки эта история не дает мне покоя… Где–то только что открылась дверь… Кто–то идет. Кто–то Кто–то Кто–то — решено: открываю. Никого. В коридоре — пусто. А я, однако, уверена, что слышала шаги. Он не привидение. Значит, спрятался. Конечно же, спрятался. Но где? Под комодом, что ли? Я непременно должна была его увидеть. Здесь творится что–то ненормальное.
Его просто нет — это единственно возможное объяснение. Я не могу увидеть его потому, что его не существует, — больше это ничем не объяснишь. Просто это — я. Чокнулась и все выдумала. Может быть, даже я их всех и поубивала.
И между тем никого не было. Но с чего я взяла, что он шел именно сюда? Может, в туалет или из другого конца коридора к спальням родителей… Или, может, в стенке растворился. Этакий вездеход. Пойду–ка взгляну. Чего мне терять, в конце–то концов?
Жизнь?
Говорю шепотом, потому что не хочу, чтобы кто–нибудь услышал. Только что заглянула в комнату Джека — пусто. Постель разобрана, а мальчишки нет. Заметила, что и в других комнатах двери не заперты, а приоткрыты; распахивала их одну за другой — никого, все постели пусты, невероятно; а двери комнат доктора и его жены, наоборот, плотно прикрыты, и я не осмелилась их трогать.
Где же мальчишки? Что такое творится здесь по ночам? Наверное, внизу, но спуститься духу не хватает; глупо, может быть, но я боюсь. С другой стороны, это было бы верным способом узнать… Не знаю, что и делать… Сюда идут: внизу раздаются шаги, свет гаснет; они поднимаются по лестнице, я вижу их там; скорее дверь на защелку, они возвращаются, пересмеиваются — что еще затеяли? Проходят мимо моей двери, что–то касается моей ступни — листок бумаги, они подсунули под дверь какую–то бумажку; они или — как знать — он?
Не нравится мне все это. Кларисса… Этого нельзя допустить… Что они делали внизу? Мне нужно уснуть, отдохнуть, ведь у меня температура, нужно придумать какой–нибудь фортель, финт ушами, чтобы спасти Клариссу, и, даже если все это шутка, нужно принять меры предосторожности… Боль в башке с ума меня сведет!
Дневник убийцы
Уверен — ты была наверху, на лестничной площадке. Разве не так, подлая любительница порыться в чужих вещах? Видел, как твоя тень на всей скорости исчезла за дверью комнаты… Почему ты остерегаешься нас, ангел ты мой кухонный? Ну придет же такое в голову! На людях я не опасен, тебе это прекрасно известно. Ты, наверное, совсем потеряла голову и сама не знаешь, что творишь. Сегодня сочельник, нынче вечером забьют индейку, — догадайся, как ее зовут? Индейку зовут Кларисса; уверен, что в ближайшем будущем ты опять придешь в плачевное состояние.
Дневник Джини
Не такое уж плачевное, как ты думаешь, голубчик, потому что я спросила у твоей мамы, могу ли я кого–нибудь пригласить; отказать она не смогла — все вы тут слишком благовоспитанны для того, чтобы отказывать в таких вещах бедненькой служаночке вроде меня; так вот утром, прочитав твою писульку, я кое–кому позвонила, вы были на улице — кувыркались в снегу, а я позвонила…
Помнишь того лейтенанта, немножко тощего и очень вежливого? Я спросила у него, не хочет ли он провести вечер с нами, давно уже заметила, что я в его вкусе (да, да, бывает такое даже с толстухами вроде меня), к тому же он при мне как–то упомянул о том, что нездешний и никого здесь не знает.
Лейтенант ответил, что, к несчастью, будет как раз дежурить, но после ужина зайдет пропустить стаканчик и послушать ваше пение, — похоже, оно того стоит. Вот тебе, сопляк, мой рождественский сюрприз — доволен?
Все это я, сидя в кухне, нацарапала на оборотной стороне листка со списком покупок и сейчас отнесу ему наверх. Приставать со своими приглашениями к несчастному лейтенанту мне было стыдно; он, должно быть, принял меня за нимфоманку… Между прочим, он довольно хорош собой — немножко тощий, но послушай, папа, не могут же все мужчины весить сто кило. А он, по крайней мере, не выпивоха какой–нибудь… К тому же плевать я на все это хотела — как только он выполнит свою задачу… Что же мне надеть–то сегодня вечером? Новый передник? Какая уж тут соблазнительность… Впору вешать на шею табличку: «Хоть кузов несколько и трахнутый, но модель коллекционная, не боится подобных передряг — требуется водитель сорвиголова».
Дневник убийцы
В деревню за подарками мы отправились все вместе… Джини осталась дома одна — все, наверное, перерыла… Ты как следует все перерыла, Джини? Тебе подарка не будет, ты не член семьи. Мы разошлись в разные стороны, каждый покупал по отдельности: ведь неинтересно, если заранее знаешь, что тебе подарят. В одной витрине висела джинсовая куртка с золотыми пуговицами — Шэрон в свое время сказала, что хотела бы получить такую же на Рождество, но Господь призвал ее к себе…
Плевать мне на Шэрон.
Я зашел к оружейнику.
Теперь мы все в своих комнатах — упаковываем подарки. Папа с мамой получат прелестный сюрприз, мы приготовили его нынче ночью.
Прочитал твои глупости относительно лейтенанта Как Бишь Его. С каких это пор полиция в силах помешать садисту орудовать где угодно и как угодно? С тех пор, как ей стала оказывать содействие Джини Воровка? Со смеху лопнешь…
Оружейник продал мне охотничий нож с выдвигающимся лезвием; хорошее лезвие — острое. Очень острое. Ладно, дорогая, я покидаю вас, потому что вечереет, а мне еще нужно много чего организовать… Уже пять! Как время бежит. До вечера!
Дневник Джини
5.30. Только что заскочила туда, чтобы узнать, прочитал ли он мою записку. Прочитал. А я прочитала то, что оставил он. Должно быть, мы едва не столкнулись.
Очень острое лезвие. Смотрите–ка, он якобы вот так вот, среди бела дня, не скрывая лица, явился к оружейнику в местечке, где только что произошло убийство, и хочет, чтобы я в это поверила? Да его в десять минут отыскали бы, нет проблем! Совсем дурехой меня считает. К чему это вранье? Перерою–ка я все у них в комнатах — нужно сменить простыни, вчера времени на это не хватило.
12. УДАРЫ НИЖЕ ПОЯСА
Убийца
Ты рылась в наших спальнях. Перелапала все бумаги, перевернула все вверх дном. И что же ты искала? Ах да, нож! Знаешь, будь ты поумнее, тебе пришлось бы обыскивать вот так одну–единственную спальню, и тогда я бы завел об этом речь лишь потому, что она оказалась бы моей, сечешь?
Ты скажешь, что я не знаю, рылась ли ты у других.
Но разве я ошибаюсь?
Дневник Джини
6.15 — только что поднялась к себе принять капли; под дверью лежала бумажка. Откуда он знает, что я перерыла все спальни? Блефует? Или беспрестанно наблюдает за мной, делая вид, будто разговаривает с другими?
И что еще за сюрприз для предков? Электрический стул, что ли?
Куда запропастились эти капли? Вот они. Вечером буду держать магнитофон при себе. На всякий случай. Хватит болтать, пора вниз.
Дневник убийцы
У всех приподнятое настроение. Елка сияет всеми огоньками, очень красиво. Мама пошла наводить красоту, папа — облачаться в вечерний костюм. За ужином будет отец Карен, супруги Беари с малышом, Кларисса и доктор Милиус… бедняга, после происшедшей (очередной!) трагедии его никак нельзя оставлять одного!
А в чем же буду я? Не стоит раскатывать губенки, Джини, не настолько я глуп, чтобы описывать тебе свою одежду. Выглядеть я буду прекрасно, это уж точно. Мы прекрасно будем выглядеть — и я, и мое лицо. Слышала про такую штуковину, которая забирается в людей и ест их изнутри? Я, может быть, уже потихоньку пожираю тебя, Джини, и прежде, чем ты это осознаешь, ты будешь совсем как я. Разве ты не испытала бы сейчас удовольствия, убив меня?
Мама сказала, что ты будешь сидеть за столом вместе со всеми, потому что Рождество. Мило, не так ли? После ужина мы станем петь гимны. Придет твой фараон. А на десерт — труп Клариссы… Прелестная ночь, священная ночь, блейте, толпы глупых баранов, пастуху на вас плевать, а звезда, которую вы высматриваете в небе, — всего лишь отблеск моего ножа в ваших глазах!
Дневник Джини
(магнитофонная запись)
Пятиминутная передышка. Вот ужас — нос у меня совсем красный! Времени хватит только на то, чтобы принять душ и переодеться.
Сейчас приму душ.
Еще одно послание… И опять все то же самое… Думаю, ему страшно оттого, что скоро придет лейтенант. Надену красное платье — оно хорошенькое, к тому же единственное.
А вдруг он отвлек мое внимание на Клариссу для того, чтобы удобнее было убить меня саму?
Интересно, магнитофон выпирает из кармана? Нет, все в порядке, я — самый элегантный сыщик страны!
Вперед, иначе эта несчастная индейка (настоящая!) сейчас обуглится. Да! Нужно же еще свечей на стол добавить!
Счастливого Рождества! Я в туалете и говорю шепотом. Вечер удался на славу: Милиус и Блинт и рта не раскрыли, похоже, вот–вот расплачутся, плюс к тому уже порядком опьянели. Доктор — чувства такта ему не занимать — все время шутит и травит сальные анекдоты. Мальчишки выглядят шикарно — ну прямо женихи. Старушка, похоже, чем–то озабочена, у нее веки подергиваются. Она столько снотворных принимает… Супружеская пара с малышом — очень милые люди, кроху свою уложили в спальне Старушки, а сами явно любят выпить и повеселиться. Я немножко пьяна, поэтому хочется писать!
В какой–то момент мне показалось, будто за мной наблюдают; я обернулась, но никто на меня не смотрел… Икота напала. Но в промежутках между икотой и соплями из носа я, можно сказать, весьма сексуальна!
О! Я ведь так и не рассказала о сюрпризе! Том, который приготовили мальчишки!
Движущиеся ясли с Иисусом и всем прочим — волхвами, быком, играет музыка, и все это шевелится; они сами их смастерили; возились, должно быть, часами напролет. Их–то они и варганили, а я–то думала, что они там с дьяволом якшаются! Звонят, — должно быть, лейтенант; тысяча чертей, скорей — я уже внизу…
Дневник убийцы
Веселого Рождества! Веселого Рождества всем! Я выпил шампанского, и у меня кружится голова. Самое время нацарапать записочку! Все прекрасно. Пришел фараон, и Джини вовсю крутит хвостом. Кларисса все время разевает свой большой рот. Гости принесли малыша, он спит наверху… Папе с мамой очень понравились ясли — неплохая идея, правда? Писать, опершись на стену, трудно. Пойду смешаюсь в общей куче. Главное — быть незаметным.
Дневник Джини
(магнитофонная запись)
Вечер в конечном счете получился замечательный. Лейтенант, Боб, Сисси, доктор и Старушка играют в карты, а Милиус с Блинтом продолжают надираться.
Кларисса и мальчики забавляются компьютерными играми, а я пошла причесаться (теперь это называется «причесаться» — я и расчески–то увидеть неспособна); подношу микрофон к самым губам и — хоп! Мы все действительно порядком напились, даже мальчишки, — все время гогочут, говорят глупости и ходят туда–сюда. Из–за того что сегодня вечером они одинаково одеты и причесаны, Кларисса без конца их путает, и это всех смешит. Они много пели, и — ничего не скажешь — просто великолепно. Жаль, что на меня икота напала…
Никак не могу поверить в то, что это тот же самый дом — совершенно нормальный дом, в котором живут нормальные люди, которые шутят самым нормальным образом! С мерзким ощущением того, будто я угодила к людоедам, покончено.
Ну, пап, до чего же ты сумел нагнать на меня страху этой сказкой про девочку, угодившую, сама того не понимая, к людоедам, а они откармливали ее, чтобы съесть… Я не хотела, чтобы под конец ее съели, но ты говорил: «Так уж случилось». Все, иду опять туда, а то сейчас все решат, что мне стало плохо. Ой, ой, все вокруг качается, право руля, лево руля, полный вперед! It\'s a long way to Tipperary, it\'s a long way to go…
[5]
Дневник убийцы
Тошнит.
Джини пьяна в стельку — вижу, как она раскачивается из стороны в сторону. Мы играем в загадки, и она думает, что я пишу, чтобы отгадать; нет, Джини, я пищу, как всегда, тебе… Мне слишком жарко, тошнота одолевает, мы много пели, это было прекрасно, а теперь Кларисса прижимается ко мне и улыбается, пьяная, — и она туда же; забавляйтесь в свое удовольствие, пользуйтесь случаем, я приготовил вам сюрприз… Ко мне обращаются, я должен ответить. Не ошибиться бы, отвечая.
Дневник Джини
(магнитофонная запись)
Так уж вышло — миль пардон, милорд, куда запропастилась крышка от этого сортира? Ну, слушай, паршивый магнитофон, слушай же, Джини рапортует: все прекрасно, милый юнга, лейтенант положил на меня глаз… Ну и морда у меня — ужас, что за морда — брры! В этом языке слишком много слов, мадам! Конец связи, иду опять в гостиную — они там как раз опять ликерчик разливают; не забудьте обо мне, мальчики, спешу к вам!
Дневник убийцы
Все собираются по домам, уже поздно, мы устали. Клариссу решили проводить. Как же тебе везет, Кларисса. Слышу, как гости пошли за своим малышом, все собираются. Который час? Должно быть, уже очень поздно; гости наверху шумят, слишком шумят — зачем столько шума из–за какого–то паршивого младенца?..
Дневник Джини
(магнитофонная запись)
Всем пора, гости встают, надо идти наверх за прошкой… за крошкой. Ужас, ничего не вижу, это все, алкоголь, все кажется черным, никому дела до меня нет, но кто–то на меня смотрит — я чувствую это, — кто–то хочет мне зла. Кларисса, Кларисса, подойди ко мне, все меня бросили, кажется, я в коридоре: пахнет пальто, я упала в кучу пальто, мне нужно в другую сторону…
Что они там делают, почему такой шум? Будто стадо слонов; они кричат, да, они кричат — с ума посходили!
Уже так поздно, эй, не надо кричать, не надо больше шуметь! Слышите? Замолчите же! Они не слушают меня, совсем ничего не понимаю, повеселились вволю, а теперь… нужно протрезветь, я должна себя… должна начать видеть, хочу видеть; полный мрак, он может схватить меня, сделать со мной все, что угодно; нет, не касайтесь меня, оставьте меня, я все расскажу, все записано на пленку, полиция, полиция!
Говорят про малыша… про малыша? Малышу плохо; мне тоже плохо, малыш, ох, что они говорят; но это ложь, никакой не несчастный случай, здесь никогда не бывает несчастных случаев, никогда… Малыш упал, разбил голову, о, горе — у малыша разбита головка! Все мечутся, меня толкают. «Алло, алло!» Кто–то кричит «Алло?» — это доктор; какая–то женщина плачет — в порядке вещей, у нее ведь малыша разбили. А малыш почему не плачет? Должен плакать, если ему плохо, я–то ведь плачу, а я вам не малыш.
Я ВАМ НЕ МАЛЫШ! Помогите мне выбраться из темноты, где здесь выход? Женщина воет, не упасть бы, я упаду, если отпущу эту стену, падаю, сирена, я слышу сирену, глазам больно — свет, свет на кафельном полу… я в ванной! Прекрасное умозаключение, Джини, черт тебя возьми, где этот б… кран с холодной водой?
Мне лучше, вижу уже почти нормально, только в глазах все троится, но зато вижу. Страшно открывать дверь: эти крики меня пугают. Мозги у меня уже протрезвели, только тело продолжает раскачиваться тудасюда; где лейтенант? Чего я ему наболтала? Сирена — «скорая»; «скорая» приехала за малышом; я должна открыть эту дверь, должна пойти и разоблачить его.
Дневник убийцы
Скатертью дорожка! «Скорая» увезла малыша. Лейтенант велел нам подписать показания: Джини (да, старушка, тебя собственной персоной!) обнаружили в туалетной комнате, за дверью, в бесчувственном состоянии, от нее несло перегаром. Мама сказала лейтенанту: «Боже мой, лейтенант, лишь бы только не оказалось так, что ей вздумалось взять младенца на руки и она уронила его…»
Лейтенант посмотрел на нее и ничего не сказал. Отец молокососа поднял голову — у него были красные глаза, щеки уже покрылись щетиной, ну прямо кино. Все они уехали в больницу; у малыша, безусловно, перелом черепа, — должно быть, он довольно крепко стукнулся о спинку кровати; с этими детьми нужен глаз да глаз.
Ты, Джини, конечно же, попадешь под следствие: не слишком–то умно было убивать младенца при таком сборище народа. Особенно, если полиция получит кое–какие странички твоего дневника… Знаешь, те, на которых ты рассуждаешь о себе, о раздвоении личности… Предупреждал я тебя…
И все–таки дам тебе еще один шанс. Даю тебе время до завтрашнего вечера на то, чтобы меня разоблачить. Но это и вправду последняя отсрочка!
Дневник Джини
Утром звонили из комиссариата: меня вызывают туда в два часа. Старушка пришла растолкать меня, потому что я спала. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять: похоже, меня обнаружили в ванной — я звала на помощь и билась в дверь, тогда как она открывается на себя… Малыш сегодня утром умер, об этом в полдень со зловещим выражением лица известил нас доктор, с подозрением глядя на меня…
Сегодняшнюю ночь я помню плохо: какие–то куски воспоминаний, а между ними — черные провалы. Прослушала пленку, и все стало урывками всплывать передо мной; эта запись… это просто чудовищно. Такое ощущение, будто в голове молот стучит — допишу поскорее и пойду прилягу.
В полиции мне задали сто тысяч вопросов. Лейтенант был там — очень смущенный, и я сделала вид, будто не замечаю его. Вероятно, на данный момент они ничего не обнаружили; думают, что это — всего лишь несчастный случай, который вполне мог произойти по вине такой бабы, как я. Поклялась, что наверх не поднималась и не видела, чтобы туда поднимался кто–нибудь другой. Но они точно мне не поверили. Все время твердили, что я должна попытаться вспомнить, что после этого мне станет легче. Я не знала, что и делать. Абсолютно не помню, чтобы я поднималась по лестнице. Да и зачем? Господи! А если я?.. Ведь так напилась… Нет, это исключено! Не понимаю, почему они так уверены в том, что это сделала я.
У толстого фараона я спросила, не считает ли он, что труп за трупом в нормальной семье — это в порядке вещей. «Вряд ли…» — сказал он, глядя на меня. И ничего не добавил. Может, не так уж они и глупы, как кажется…
Мне запретили выезжать из города.
Убийца
Джини–Гнилая–Доска–в–полночь–во–вторник–умрет…
Хэлло, дорогая, как дела? Никаких нежных записочек нынче? Слишком увлеклась трепотней с лейтенантом? Увы, трижды увы, ангел мой, — похоже, тебя видели в тот момент, когда ты поднималась к бэби. Твои милые друзья фараоны получили анонимное письмецо. В нем говорится, что я видел, как ты поднималась на второй этаж, где пробыла добрых десять минут, и возвращалась оттуда с каким–то странным видом; но я не хочу называть себя, так как боюсь, что, охваченная манией убийства, ты можешь и на меня наброситься. Так славно состряпано — сам едва не прослезился! И все это отпечатано на пишущей машинке, которая стоит в муниципальной библиотеке.
Лейтенанту, может быть, и удастся когда–нибудь до меня добраться, но ты, куча грязного тряпья, уже будешь лежать так глубоко, что ничего об этом и не узнаешь — так и не услышишь моего имени. Догадалась, как я намерен убить тебя?
Восемь часов, сейчас мы будем ужинать; слышу, как Джини зовет нас: «Пора за стол, сейчас все остынет». Сама она тоже скоро остынет! По–моему, у меня потрясающее чувство юмора. Я ведь очень тебе нравлюсь, Дорогуша? Ты так давно обхаживаешь меня, что могла бы уже в этом признаться…
Дневник Джини
Нужно отдохнуть, успокоиться, вечно мне не хватает покоя — вечного покоя, сказал бы он, а его его… бумажка под дверью. Каких–нибудь три минуты назад ее там не было, в этом я уверена; пойду взгляну.
Башка болит, не хочу больше играть в эти игры, хочу вернуться к себе — все равно куда, куда–нибудь в другое место; хочу, чтобы все это прекратилось, хочу, чтобы младенец воскрес. Зло, которое здесь творится, просто невыносимо; как могло случиться, что я оказалась один на один с таким злом, кошмаром, подлостью и грязью, — или все это некая кара и я заслужила ее?
Не могу я заслуживать такой участи. Не за пару же побрякушек да горсть монет на меня такое свалилось; пожалуйста, избавьте меня от этого…
Час моей смерти близится. А я ничего не могу поделать. Даже моря так и не увидела. Я…
Джини, куда тебя понесло, что еще за представление? Ты не умрешь, Джини, довольно, хватит ломать комедию; не хочешь умереть — и не умрешь. Будешь жить, девочка моя, и еще слямзишь у них все денежки да поплывешь прямиком на Багамы!
Пора вниз на ужин.
Убийца
Джини была мрачной сегодня вечером. У нее грустное личико. Ужин тем не менее оказался вполне пристойным.
У нас новые пижамы — белые в голубую, лазурного оттенка, полоску, так что я, принимая во внимание мои обагренные кровью руки (дивной, пролившейся по моей воле кровью), выгляжу очень празднично — как национальный флаг! Благослови Господь нашу отчизну и ту кровь, которой я окроплю ее плодородную землю!
Новая пижама мне очень нравится.
Нужно подготовить все как следует. Никак нельзя дать маху. Понимаешь, Джини, на сей раз — либо ты, либо я…
До чего же глупо было покупать этот револьвер.
Если в тот самый момент, когда ты будешь читать эти строчки, ты откроешь дверь, тебе будет сюрприз…
Дневник Джини
Лжец! Он явился и подсунул свое послание мне под дверь, я обернулась — как раз ночную рубашку надевала, — увидела листок, подняла его… В конце он написал, что я должна открыть дверь — тогда будет сюрприз; я поколебалась–поколебалась да и открыла — открыла нараспашку, но ничего не было, кроме темноты да ночи; разве что… разве что сам он стоял в этой темноте и, слившись с нею, смотрел на меня. Я с размаху захлопнула дверь и заперлась на ключ…
Чувствую себя плохо: вся в поту, голова кружится, — наверное, из–за джина; внизу я выпила стакан, но это было просто необходимо — не могу больше, выпить непременно нужно было.
Когда они ужинали, зазвонил телефон. Звонили фараоны: завтра утром я должна быть у них.
13. ВНИМАНИЕ!
Дневник Джини
Неужели это моя последняя в жизни ночь? Последняя ночь, когда я жива? Я часто думала о приговоренных к смерти, которые вот так же, не имея возможности изменить что–либо, ждут; то есть даже если они очень сильно хотят что–нибудь сделать, это уже невозможно, все кончено… Наверное, есть какое–нибудь слово, которое вмещает в себя все это: невозможность вернуться назад, невозможность сбежать, все изменить, и ты в плену… у самого себя, обстоятельств — настоящий пленник пространства, собственного тела…
Даже если все это и кажется мне беспредельно глупым и я хочу уйти — слишком поздно; это предопределено — чему быть, того не миновать. Как в кино: с одной стороны едет поезд, с другой — на рельсах застряла машина; одно налетает на другое — и это точно так же: тянется издалека, но день настал — и ничего не поделаешь.
Он, что ли, из моей же пушки меня убить хочет? Глупо, никто никогда не поверит, что это несчастный случай… Разве что? Ну да… Сволочь, вот сволочь — но с чего бы вдруг мне себя убивать? С чего бы человеку вдруг убивать себя? Прекрасно знаю, с чего: с того, что он убил младенца — не умышленно, просто потому, что был пьян, — так, да? Угрызения совести? «Угрызения совести довели ее до безумного состояния, и она покончила с собой…»
Стало быть, я нигде не могу чувствовать себя в безопасности, и менее всего — у себя в комнате. С другой стороны, не может же он высадить дверь. Довольно подозрительно: самоубийца взламывает свою собственную дверь…
Убийца
Джини мне больше не пишет. Джини со мной больше не разговаривает. Джини дуется на меня… Дуешься, колбаса раздутая? За все свои грехи ты скоро поплатишься — за нанесенные оскорбления, совершенные святотатства, презрительные взгляды. Семья наша очистится, отмоется, и не будет больше желающих схватить меня…
Это тебя повесят… Знобит, — наверное, схватил насморк. Мерзкая у тебя сейчас физиономия, Джини: под глазами — огромные темные круги; физиономия дурной женщины, которая повеселилась как следует; ты хорошо повеселилась, Джини? Ты разбила младенца?
На что ты рассчитывала? Думала, я буду сидеть сложа руки и вежливо дожидаться, пока ты прекратишь свои жалкие происки? Я — Хозяин, и в этой игре водить буду я.
Интересно: ты спишь? Пойду посмотрю, спишь ли ты… Или пишешь? Нашептываешь в магнитофон? Интересно: ты пьяная?
Дневник Джини
Слышно, как открывается какая–то дверь. В коридоре темно. Оно идет сюда, дышит… В дверь постучали. «Кто там? Это вы, доктор?» Молчание. А я уверена, что ко мне кто–то стучал. Быстренько открыть, выглянуть… Опять послание! Ну и разобрало же его; пристал как банный лист — не можешь ты без меня, что ли? «Интересно: ты спишь… интересно: ты пьяная?» Вот тебе радости–то было бы, окажись я пьяной, сволочь ты чокнутая!
Забыла ключ в двери повернуть… вот так, теперь даже если он станет звать меня, — не отвечу; куда подевалась эта дурацкая авторучка? Стаканчик джина, один–единственный, — где бутылка?.. Глоток, всего один глоток — это помогает; обжигает, но помогает.
Мысль. Надо перейти в контратаку.
«Я убью тебя, сопляк; убью завтра же вечером, до полуночи; все обрадуются, когда ты умрешь».
Еще одна мысль: оставлю записку в коридоре — он выйдет, возьмет ее, а я его увижу и разобью бутылку о его башку… да, точно: спрячусь в туалете, дверь оставлю приоткрытой — он так уверен в себе, — я его поймаю! Живо — вперед.
Хэлло, Джини, твое здоровье!
Это не я писала. Это написано на бумажке, которая лежит у меня на кровати.
Он был здесь. Был здесь, лапал мою постель, мои вещи, пролил на мое платье джин — нарочно; и так быстро! Дух он, что ли, а не человек?
А все получилось вот как. Я вышла в темноту. Свет зажигать не стала — на случай если он подстерегает меня с пушкой в руках… Записку положила на комод. (Я знала, что он не покажется до тех пор, пока не услышит, как закрылась дверь и повернулся ключ в замочной скважине.) Иду в туалет, тяну на себя дверь, поворачиваю ключ — ничего…
Потом приоткрывается какая–то дверь, я слышу его, начинаю тихонечко поворачивать ключ, тут вдруг еще одна дверь открывается, шаги, кто–то вертит ручку на двери туалета: «Тут кто–то есть?» (Голос доктора.) — «Да, это я, Джини». Он ждет под дверью, слышно, как он сопит и явно нервничает; я спускаю воду, выхожу: горит свет и — никого, кроме доктора. Говорю: «Добрый вечер, доктор». — «Добрый вечер, Джини», — с суровым видом отвечает он, проходя мимо в полосатых кальсонах. Разумеется, все остальные двери крепко заперты, а записки на комоде больше нет. Моя комната оставалась открытой, и он был здесь, лапал своими грязными руками все подряд. Зачем он загубил мое платье?
В чем же я завтра пойду к фараонам? В новой половой тряпке, что ли?
Спать больше не хочется, опять тошнит: джин наружу просится. Я не совсем в себе, совершенно измучена, но все это беспрестанно крутится в голове — как то колесико с белкой, которая должна бежать и бежать, чтобы не сойти с ума и не искусать саму себя.
Убийца
Теперь я получаю меньше удовольствия, чем прежде. Когда убиваю, испытываю не больше того, чем когда был мальчиком. Не чувствую больше этого… этого самого, просто впадаю в ярость, сильную ярость: мне нужно их убивать, нужно избавиться от них, иначе возникает такое ощущение, будто я задыхаюсь — все время задыхаюсь, как если бы на мне был слишком тугой воротничок, понимаешь?
Но с тобой — другое дело; когда увижу, как ты умираешь, то испытаю наслаждение — слишком долго я ждал тебя. Ты надеялась, что я привяжусь к тебе, полюблю тебя и пощажу. Ты хотела соблазнить меня, взять надо мной верх, навязать мне свои законы, но я не дитя и не буду тебя слушаться — ни за что!
Как глупо, должно быть, ты чувствовала себя, когда папа пошел в туалет! В твоей комнате пахнет грязной коровой, от тебя воняет, от одежды твоей воняет, твое платье воняет джином. Я забрал магнитофон, чтобы послушать, чего ты там наболтала. Скоро верну его, чтобы ты могла записать на пленку то, что будешь чувствовать перед тем, как подохнешь как бездомная собака. Бедная моя малышка Джини, тебе ведь очень хотелось бы, чтобы я занялся с тобой «этим», правда? Может быть, если ты будешь вести себя очень хорошо, может быть, и займусь — пока ты будешь умирать…
Дневник Джини
Только что заметила, что он забрал магнитофон.
Наверное, уже очень поздно… Да, два ночи, а в семь я должна встать; надо бы лечь в постель, надо бы вести себя благоразумнее; но к чему ложиться спать, если завтра вечером тебе предстоит умереть?
Какой–то шум в коридоре — беспрерывный адский шум, — не хочу его слышать, он похож на шепот, кто–то шепчет, этот кто–то, похоже, болен; любопытно: неужели только я слышу это? Этот кто–то, наверное, пьян… Голос, манера говорить мне знакомы; плохо ему стало, что ли, прямо в коридоре? Надо выглянуть — вдруг там кто–то умирает, он, может, их всех уже поубивал?
Его мать? Женский голос — стонет и причитает; но неужели никто так и не выглянет? Прямо у меня под дверью… пение сирен. Папа частенько рассказывал мне байку про пение сирен. Не хочу слушать, я… Но это же мой голос! Это я говорю под дверью, я, и я жалуюсь… не надо, чтобы другие это услышали.
Ну вот, это был магнитофон, я получила его назад; он, наверное, прослушал все записи; тут и очередная бумажка лежит…
Ты вдоволь повеселился, слушая, как я страдаю, урвал хороший кусок удовольствия, сидя там, в своей комнате, в одной из этих комнат, — стоило мне распахнуть все двери одну за другой, и я увидела бы, как ты сидишь в своей полосатой пижаме и пишешь, увидела бы твое мерзкое бледное лицо, твою настоящую улыбку, настоящие глаза — оттуда, из одной из комнат, твои безумные глаза глянули бы на меня; ты веселился, слушая мои плач, мой пьяный бред… Он словно изнасиловал меня — точно так же, как когда забрал мой дневник; так хочется убить его, страшно хочется убить.
Я очень рада, что магнитофон снова у меня. Становится легче, когда говоришь вслух, слышишь свой голос, свои мысли; совсем другое дело, — это вам не сидеть взаперти в собственной голове и воображать невесть что.
14. РЕШАЮЩИЙ УДАР
Дневник Джини
Валит снег. Тоннами. Небо низкое, серое, зловещее. Темнотища. Черкну пару слов — и вниз. Холодно. Спать хочется, голова болит, нервы взвинчены. Спала плохо, прыгала с боку на бок, — сколько же времени прошло с тех пор, как я могла спокойно спать? Слышу, Старушка уже ходит. Пора.
Дневник убийцы
Падает снег. Крупными хлопьями. Еще темно, но уже светает; холодно. Слышно, как завозилась Джини, и мама тоже, — спускаются в кухню. Сейчас оставлю Джини записочку:
«Доброе утро, Джини. Видела, какой снег валит? Прекрасный день для того, чтобы умереть! Словно небо ткет тебе свой снежный саван… Видишь, я делаю поэтические успехи. Ты любишь меня? Когда будешь в комиссариате, не забывай обо мне и моли Бога о том, чтобы тебя упрятали в тюрьму…
Пока».
Дневник Джини
8.45: собираюсь идти в комиссариат.
Мальчишки спустились вниз к восьми. Десять минут назад, вернувшись к себе, я нашла под дверью записочку. Значит, он преспокойно сунул ее туда, прежде чем пойти завтракать. Они жрали блины с вареньем и все вокруг заляпали — едят, как животные; можно подумать, они с голоду подыхают; с вымазанными красным вареньем ртами они смахивали на изголодавшихся людоедов — отвратительное зрелище. Особенно Кларк — как будто двое суток и крошки во рту не было: проглотил шесть блинов, отправился в сортир, а потом еще шесть навернул! Или у бешеных психов еще и аппетит ненормальный?
Не знаю почему, но я чувствовала что–то враждебное, хотелось убежать сломя голову — швырнуть посуду прямо на пол и спастись бегством.
Конечно, он думал обо мне, и я, конечно, это почувствовала; я ощущаю его ненависть, желание сотворить зло, причинить зло мне; чувствую, как он везде рыскает и подсматривает, как думает о таких вещах… Господи, сделай так, чтобы меня упрятали за решетку, — пусть до конца дней своих я буду сидеть в тюряге, только вызволи меня отсюда!
Мальчишки меня зовут: собрались уходить, доктор вывел машину из гаража — пора. Его послание я разорвала и бросила прямо в коридоре: плевать мне на все, в конце–то концов. Порядок — иду, иду!
Дневник убийцы
Мы отвезли Джини в деревню, к фараонам. Пока папа вел машину (медленно — из–за гололеда), я смотрел на Джини, она была очень бледной, — наверное, так и не оправилась после смерти малютки.
Она — как и все прочие мамки–няньки: на малышне у них свет клином сошелся. Убивай хоть полгорода, но не смей трогать невинного младенца с невидящими глазками и отвратительным слюнявым ртом.
Воистину люди ничегошеньки не понимают: уверен, что поймай они меня — за младенца мне пришлось бы ответить в большей мере, чем за все остальное, хотя это преступление — единственное, совершенное со скуки, из чистого принципа!
Папа выглядел мрачным. За всю дорогу и рта не раскрыл. А мы болтали о том о сем: о погоде, футбольном матче, об учебе, которую предстоит возобновить; Джек рассказал байку про своего преподавателя по классу фортепьяно — довольно грязную байку, — Джини не сводила с него глаз: все пытается что–то понять, бедняга…
Марк казался озабоченным, просматривал какие–то досье. Кларк показал нам фотографии своей команды, на которых он паясничает с мячом, — мы очень смеялись. Старк решил купить новый компьютер — поговорили о ценах и тому подобном; только папа и Джини молчали. Может, папа грустит оттого, что его подружка умерла?
Сейчас полдень. Я в ресторане самообслуживания, ем взбитую яичницу. Люблю бывать в городе. У здешней подавальщицы вульгарный вид: юбка слишком короткая, коленки грязные; она улыбается мне — рот у нее красный, жирный; девчонки вечно на мне виснут — такая скука. Я не смотрю на нее — пишу, напустив на себя сердитый вид.
В окно мне видно комиссариат. В час мы должны будем забрать Джини, если все закончится. Если нет — папа отвезет нас домой. Полчаса назад папа пошел в комиссариат узнать, как там дела.
Эта подавальщица действует мне на нервы, ж… этакая. Я сейчас склонен говорить грубости, хотя маме это и не нравится. Нужно следить за собой, на меня накатывают прямо–таки приступы грубости и злости, как если бы зубы резались — так и изгрыз бы все вокруг.
Подавальщица принесла сдачу, коснулась моей ноги — я быстро отстранился: не люблю, когда меня трогают. Не перестает пялиться на меня, — наверное, вообразила, что я сейчас начну приставать, потому что на ней обтягивающий пуловер… Дура несчастная, я не такой, как остальные! В упор не видит, что я не такой, как остальные, хочет, чтобы я показал ей, на что способен — вот чего она хочет. Нет, не сейчас, сейчас слишком опасно, нужно выждать, чуть–чуть выждать: когда Джини будет мертва, все станет проще. Тем более что у них есть Эндрю. Когда они казнят его, будет лучше, спокойнее.
Только что Джини с папой вышли из комиссариата, направляются к машине — пойду к ним.
Дневник Джини
Подумать только: он сунул мне это в карман пальто, значит, сидел рядом со мной? В машине я была между Марком и Джеком, а потом шла между Старком и Кларком — они тоже вполне могли сделать это: у пальто карманы большие…
Кроме того, мне скоро предъявят обвинение в непреднамеренном убийстве.
Я сунула им в нос свои фальшивые документы. Но думаю, они быстренько разберутся что к чему. Нужно линять отсюда. Лейтенант был очень расстроен, сказал, что он на моей стороне, но его начальник уверен, что виновата я. Поскольку все это они считают несчастным случаем, то пока не сажают меня, собираются снова всех допросить — как знать… ведь пьяны были все. Он рекомендовал мне какого–то адвоката, городского. Будто какой–то болтун адвокатишка способен вытащить меня из этой истории!
Значит, он был в ресторане самообслуживания. Ресторан стоит на площади, справа. Джек пришел слева, а три минуты спустя оттуда же явился Кларк, ровно в час дня. А потом с другой стороны площади показался Старк с кассетником в кармане и наушниками на голове, и — откуда–то сзади — прибежал Марк с портфелем в руке. Никто из них не пришел со стороны ресторана, — должно быть, прежде чем присоединиться к нам, он сделал крюк.
В машине Джек говорил об учебе, лекции у него закончились в 12.30, значит, он не мог быть в полдень в ресторане.
Старк ходил по магазинам. Потом был на катке — взял билет на 11.30. Это я запомнила потому, что он сказал, что билет у него был на двухчасовое катание, — оставалось неиспользованное время, очень глупо, что нельзя брать билет на меньшее время… Но я не видела ни билета, ни времени окончания, на нем указанного.
Марк до последней минуты сидел с клиентом. Проверить никак невозможно. Доктор был в комиссариате, и это снимает с него подозрения. А что до этого борова Кларка, то он сказал, что из–за назначенного на воскресенье матча тренировка затянулась, но и тут можно верить лишь на слово.
А потом, если он и написал, что был в ресторане, это еще ничего не значит. С таким же успехом он мог стоять на углу улицы или сидеть в общественном туалете.
Дневник убийцы
На обед была говядина с морковью, которую приготовила мама, — очень вкусно, в кои–то веки как следует прожаренная, не то что у Джини — у той мясо вечно сочится кровью.
Джини скоро предъявят обвинение, об этом сказал папа, пока она открывала дверь, а мы еще стояли возле машины. Папа рассказал об этом быстро, шепотом. Все из–за анонимного письма. И что это, хотелось бы знать, за лжец наплел такого…
Дневник Джини
Я спросила у лейтенанта, получил ли он анонимный донос. Он смутился: «Следствие идет своим чередом…» — «Но что вы думаете — кто мог это написать? Прошу вас, скажите, вы даже не представляете, как это важно для меня!» (Он, бедняга, совсем покраснел: я тянула его за рукав.) — «Знаете, вы ведь действительно были очень пьяны». — «Скажите мне, кто он, скажите — и я все вам объясню».
Вошел капитан. «Я позвоню вам, — шепнул мне лейтенант, — позвоню, как только смогу, положитесь на меня».
Жду.
Когда я была маленькой, часто представляла себе, что если мне когда–нибудь придется что–то доказывать людям (полицейским, врачам, пожарникам) ради того, чтобы спасти кого–то любимого (чтобы ускорить дело, чтобы мне позволили увидеть его), то я сделаю все, что угодно: засяду в какой–нибудь конторе, отказываясь уходить, буду орать, биться до тех пор, пока до них не дойдет… а теперь нужно спасать собственную шкуру, а я ничего не делаю.
Телефон. Может быть, лейтенант. Кто–то снял трубку. Пойду посмотрю.
Дневник убийцы
Телефон. Кто–то снимает трубку. Слышно, как спускается Джини: бум, бум, бум — шествие слонов по лестнице. Внизу какой–то разговор. Может быть, нам тоже нужно спуститься? Джини идет назад. Проходит мимо моей двери. Входит к себе. Не терпится — до самого вечера еще ждать. Ладно, проверю все еще раз.
Дневник Джини
Звонил отец Шэрон. Разговаривает с доктором. У доктора смущенный вид.
Приняла решение. После ужина иду в гараж и сматываюсь вместе с их тачкой. Завтра буду уже далеко. Раз уж мне светит тюряга, стоит попытаться вывернуться. Если я буду ехать всю ночь, есть шанс на рассвете попасть в самолет и удрать куда угодно.
Но на какие шиши? Джини, для чего у тебя голова на плечах — думай, скотина!
Доктор прячет бабки в ящик комода, где лежат носки. (Обалдеть, до чего же люди любят зарывать бабки в нижнее белье.) Нужно стянуть эти денежки и — привет, друзья–приятели… А он оставляет ключи от машины в шкафу, где висят другие ключи? Кажется, да. Пойду вниз — надо проверить. Собрать сумку. Взять минимум вещей.
Главная проблема — он. Сбить его с толку. Но он, конечно же, подозревает, что я не собираюсь ждать, как ягненок, которого намерены принести в жертву. И будет безотрывно за мной следить. Выкинуть какой–нибудь фортель. Заставить его заподозрить что–то другое?.. Нужно подумать.
Убийца
Мне скучно. День какой–то длинный. Снег идет все сильнее и сильнее. Хороший снег — скрывает все следы. Если бы ты решила сбежать, Джини, по такому снегу ты могла бы далеко уйти, прежде чем твои следы отыщутся. Но в лес тебе не сбежать, ты ведь женщина, и твой удел — поезд, автобус, самолет, машина… машина…
Неужели ты, Джини, способна подложить мне такую свинью? Ты–то, с твоим золотым сердцем, и вдруг тебе стукнет в голову эта идея — сбежать, когда на хвосте у тебя целая куча полицейских, готовых стрелять без предупреждения, и, потом, на какие деньги? И куда же ты двинешь без денег, а?
Я, правда, забыл: ты ведь воровка… Подлая воровка! Я всегда говорил — столько раз говорил — о том, что она стянет у нас все до копейки; какая неосмотрительность, доктор, оставлять деньги в ящике комода…
Тогда мы ее схватим и пристрелим… Пристрелите ее, это бешеная собака, она убила малыша, украла деньги, ее надо убить…
В конце концов я мог бы свою работу оставить им. Так было бы надежнее. Что ты об этом думаешь, жертва? Нет, мне нужно самому делать свое дело, и потом, я слишком долго ждал этого, хочу увидеть, как ты подыхаешь, ясно? И плакать над еще не остывшим трупиком, ангел мой… Надеюсь, ты хоть сменила белье, чтобы предстать перед Господом?
Дневник Джини
Опять двадцать пять. Еще одно послание. Он так тихо сует их под дверь, что я ничего не слышу.
Это — дьявол.
Как ему удается читать мои мысли? И думать одновременно со мной?
Ненавижу эти вопросы, на которые нет ответов.
Свой план я изменить не могу. И здесь остаться не могу. Завтра меня засудят: попытка к бегству, никакого тебе условного наказания, за малыша — по максимуму; я загнана в угол. Об этом ты не подумал, а? Не подумал о том, что если палку перегнуть, она сломается. Теперь мне терять уже нечего — тут ты просчитался, господин тайный осведомитель…
И еще: он почти не пользуется больше материнской спальней. Общается со мной напрямую и пишет только для меня.
Дневник убийцы
Джини, гиппопотам ты мой любезнейший, ты действительно намерена убить меня? Но сегодня утром ты не оставалась одна, а значит, и не могла купить оружия. Кухонный нож? А ты сумеешь им воспользоваться?
Перечитываю твое смехотворное послание. Кого ты думаешь запугать? Убить меня ты не можешь. Того, кого нет, — не убить. Не убить тебе бумагу, слова, мимолетные шорохи, но зато все это — «это» — вполне способно убить тебя…
Идет такой сильный снег, что ничего вокруг не видно. Можно подумать, мы на полярной станции. Затерялись где–то в Арктике, ждем спасателей, а они никогда не придут.
Интересно, меня поймают когда–нибудь?
Нет, исключено: я слишком хитер.
Дневник Джини
«Лейтенанту Лукасу. Лейтенант, я не убивала младенца, и не Эндрю убил всех этих девушек, а то, что произошло с Закарией Марчем, — не несчастный случай. Убийца живет здесь, он — один из сыновей доктора Марча. Я нашла его дневник, где обо всем рассказано, но он утащил его у меня. Умоляю вас: проведите расследование, и вы увидите, что я говорю правду; клянусь вам, это сумасшедший, он хочет убить меня, именно поэтому я и убегаю. Вы хорошо знаете, что меня вот–вот арестуют, терять мне нечего, и говорю вам об этом только потому, что это правда. Повторяю: у меня нет доказательств, но я точно знаю. Обыщите дом, допросите их и поймете, лгу я или нет.
Тот, кто написал на меня анонимку, убил и девушку в Демберри, и Карен, и мать Карен, и Шэрон, и ту проститутку, и любовницу доктора, и малыша, и даже своего родного брата, и еще других, о которых мне ничего не известно, — перед Богом клянусь.
Мне жаль причинять вам столько неприятностей своим бегством, но все–таки попытаю удачи. Простите меня.
Джини.
К этому прилагаю все его послания, какие у меня есть. Сами убедитесь!»
Ну вот, готово. В шесть Мики (почтальон) придет вынимать письма из ящиков, и — десять против одного — как только он увидит это, отнесет прямиком к фараонам, и через пять минут они окажутся здесь; будут они что–то расследовать или нет, но меня в любом случае закатают за решетку! Отправлю, уезжая, — так надежнее. А лейтенанта, наверное, переведут отсюда в другое место…
Зато если я оставлю поддельное письмо — для фараонов… брошу где–нибудь на видном месте…
Он решит, что раз письмо (поддельное) не отправлено по почте, значит, я никуда не еду. А стало быть, зачем ему так рисковать — забирать из стенного шкафа ключи от машины, ведь кто–нибудь может это заметить (например, доктору понадобится поехать на срочный вызов)? Нет, если я не отправлю письмо по почте, ему бояться нечего: не могу же я уехать, не отомстив ему — не отправив письмо. Браво, Джини, ты на верном пути, давай думай дальше… Оставлять письмо прямо у него под носом будет слишком грубо, нужно спрятать его; как бы его… Я «забуду» запереть дверь… суну его под остатки своей писанины и «забуду» закрыть комнату; хотя нет, лучше придумала: оставлю письмо внизу, в своем пальто. Нужно сделать так, чтобы оно заметно торчало оттуда…
За работу! Отнесу письмо вниз и вернусь сюда, чтобы он успел его найти, потом опять спущусь, вымою посуду и, как только они усядутся в гостиной, смотаю удочки.
Все это чушь, не могу же я уехать без ничего, бросив все шмотки… А деньги — вдруг он вытащит деньги из комода, — может, прямо сейчас пойти посмотреть? Рискованно, доктор сидит внизу…
Придумала.
Спускаюсь вниз и кладу письмо на стол, вместе с остальной почтой, которую отправят завтра. После ужина они удаляются в гостиную, я хапаю ключи — бабки свистну перед самым ужином, — иду к себе, сумка уже собрана, и вылезаю в окно — именно так: делаю веревку из простыней и вылезаю в окно; направляюсь в гараж, и — ррррр! прощай, малышка!
Идет снег, дует ветер — ничего они не услышат. Тем более что улица идет под уклон — смогу отъехать не включая мотора… Джини, я верю, что все будет типтоп… Главная трудность в том, что он выбрал именно сегодняшний вечер для того, чтобы меня прикончить, — значит, у него наверняка есть какой–то план и он непременно будет следить за мной; если бы только он мог отложить это дело до завтра, если бы только что–нибудь могло вынудить его отложить все до завтра…
Джини, какая великолепная идея…
«Слушай, идиотик, есть кое–что новенькое для тебя: лейтенант сказал мне, что с Эндрю все обвинения сняты…
Они держат это в секрете, чтобы поймать настоящего убийцу, и уже напали на верный след. Хитреньким себя считал, да? Но не так уж ты хитер оказался… Тем более что я поговорила с лейтенантом: рассказала ему кое–что, чем он очень заинтересовался… Мы с ним друзья, и я уверена, что он лишь ждет удобного случая для того, чтобы прийти сюда с обыском… Ну что, придурок — теперь это и впрямь не мое дело, — съел?»
А сейчас нужно собрать сумку и сделать веревку из простыней.
Убийца
Джини, Джини, ты огорчаешь меня. Слишком стала разговорчива… Слишком подозрительна, зла, вечно норовишь схлопотать себе неприятности…
Тебе прекрасно известно, что позвонить и узнать, оправдан ли Эндрю, я не могу. Значит, мне придется сидеть тихо? Хочешь спасти свою шкуру, бэби? Забавляешь ты меня. Тем, как дергаешься от страха. Ведешь себя так, как если бы я сунул твою голову под воду и держал там, — это напоминает мне бедняжку Зака…
И все–таки неплохо сыграно. Может, я предпочту не рисковать? Может, стану дожидаться, пока тебя не заберут и не упрячут в безопасное местечко, а меня повесят?
Глупо было бы, тебе не кажется?
Хочешь получить отсрочку? Ну–ка: когда они узнают, что ты — воровка в бегах? Завтра, послезавтра… Если бы на тебе не висело всех этих грехов (воровка, лгунья, а теперь еще и убийца!), я мог бы немножко подождать, но в данном случае это трудно, ты должна меня понять, Джини, я не могу поступить иначе…
Никаких отсрочек.
И не оставляй больше записок на комоде. Это действует мне на нервы.
Дневник Джини
Никаких отсрочек. И никаких тебе перекуров. Джини, у тебя есть лишь один выход: обратиться в призрака, чтобы избежать пуль. Пара пустяков, правда?
Пора ужин готовить! Слышно, как они там зашевелились. Старушка включила телевизор; ну вот, все устремились вниз, загалдели — четыре двери, четыре голоса; теперь они в гостиной, этаж пуст, до самой ночи никто сюда не явится. Бабки. Самое время.
Готово — стащила.
Почему он позволил мне взять их?
Не буду дожидаться, пока они уснут, уеду сразу же после ужина, когда они будут сидеть у телевизора. Пока до них дойдет, я выиграю время, а снег — снег поможет мне спастись.
Иду вниз. Простыни готовы. Сумка тоже, и еще — поддельное письмо. Настоящее — в кармане. Очень нервничаю.
15. НОКАУТ
Дневник убийцы
Фантастика! Я и не мечтал, чтобы все так вышло! Ей крышка! Я слишком возбужден для того, чтобы писать. Скоро я тебя прикончу. И сожгу все эти бумажки. «Листья умерли, их убирают, уберут и тебя тоже, Джини…» Конец игры.
Дневник Джини
(магнитофонная запись)
Помогите… Помогите… Мне совсем плохо, я… я едва могу говорить; дверь заперта на ключ, но я чувствую, что он там, за дверью, подстерегает, ждет; не хочу терять сознания, мне так плохо…
Посадили меня ужинать вместе с собой; доктор всем налил вина, очень крепкого, а потом — шампанского и ликера. «Ну же, Джини, в чем дело, не стоит вешать носа, мы с вами». И он снова и снова наливал мне; я боюсь, мне страшно, темно — все погружено во тьму, — потому что они отключили электричество, да, буря пообрывала все провода; но плевать — все равно уеду. Одно письмо оставила внизу, а другое–то здесь, при мне, я спрячу его в надежном месте, никакой почтовой марки — все равно дойдет; надо только найти маленький целлофановый пакетик… «Пейте, пейте» — вот так я и напилась! На холоде лучше станет.
В дверь скребутся… Хоть обскребитесь — плевать, фиг я вам открою, времени нет; где сумка, где же она? Ничего не видно; а ведь здорово я их провела, так упившись!
Он, наверное, думает, что я ни на что уже не способна. Ошибаешься, ангелочек, упиваться мне не впервой, на автопилоте доберусь. Распрекрасненько доеду! Одна только беда — вижу я плохо: неясно как–то, в глазах темно, все плывет… Тсс, громко разговаривают, — о чем это они? — голос доктора…
Говорит, что едет на машине в деревню — срочный вызов…
Теперь у меня совсем мало времени, потому что, похоже, все пропало — не будет мне машины; все пропало; ну что поделаешь — тогда позвоню лейтенанту, пусть приезжают за мной. Полиция! Я в розыске за кражу, я — опасная преступница; в тюрьму, живо, нельзя здесь ни секунды больше оставаться; но буря оборвала телефонные провода, значит, придется спасаться пешком — по колено в снегу…
Смех… какие–то люди смеются — кто–то пошутил, и все хохочут, — кто это так хохочет? В окно, быстро, — пожар, нет, какой пожар, что я такое плету?
Думали, напоили меня, болваны несчастные… Может даже, снотворным накачали… Он поднимается наверх — идет по лестнице и смеется, кто там? Кто поднимается по лестнице? Кто смеется у меня под дверью? Волк, это волк, я должна поторопиться, должна очнуться; кто–то поворачивает дверную ручку — заперто; но кто–то упорно вертит ручку; я еще не сошла с ума, я знаю, кто это!
Не пойду открывать, сейчас прыгну вниз и умру в снегу, от холода; простыня — крепче держаться за простыню, он уже колотит в дверь — стучи, стучи, меня уже нет, я хитрее тебя, ж!..
Ну вот — я внизу. От холода дыхание перехватывает, мне лучше, блевать больше не тянет, и вижу я лучше, но снег такой густой, я… кто–то высунулся из моего окна, там чей–то силуэт, — хорошо еще, что меня там нет, он убил бы меня; где калитка, я… холодно… где же она, неужели никто не придет на помощь, неужели никто не поможет мне? Бегом к калитке.
Ой!
Больно. Мне больно. В груди больно, все вокруг черно, я… снег такой холодный — я лежу в снегу, я… подо мной что–то горячее, что–то… оно течет по пальцам… несправедливо, я не должна погибнуть, это несправедливо; нечестная игра была, папа… я не виновата… сейчас… нет, не хочу; какой–то шум, у меня лицо в снегу, совсем рядом — какой–то шум, сюда кто–то идет — это он!
Сейчас все узнаю… смех какой–то дурацкий… это — он; чье–то дыхание; не хочу умирать — дайте, дайте мне последнюю возможность… Болван, меня найдут в снегу, ясно — никакое не самоубийство, тебя арестуют и повесят, они повесят тебя!
Там, возле машины, — позвать их, скорее; они не слышат из–за бури; пусти, сволочь, пусти меня! Они там, с доктором… НО ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ — их, оказывается…
— Прощай, Джини, надеюсь, ты веришь в воскрешение душ…
Поэтому–то Шэрон и говорила… какая же я дура, как была дурой — так и осталась; ведь знала же, а теперь слишком поздно; прощай, Джини, прощай; если бы я могла доползти до улицы… к чему. Все пропало, все…
* * *
Утром 28 декабря тело Джини Морган, тридцати одного года отроду, служанки, было обнаружено в ее комнате — без признаков жизни. Вероятно, молодая женщина покончила с собой выстрелом в грудь.
В результате проведенного расследования установлено, что произошло самоубийство на почве переживаний из–за предстоящего ареста. Действительно, Джини Морган находилась в розыске по поводу совершенной ею кражи со взломом; кроме того, ее подозревали в убийстве шестимесячного ребенка, совершенном по неосторожности, в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Джини Морган была похоронена на кладбище того городка, где разыгралась эта трагедия.