— Даже будь у меня свой, личный судья, я и то не сумела бы раздобыть это поручение. У твоего информатора возможности побольше наших. Это слишком крупное дело, даже для тебя. Ты с ним проколешься. Исчезни на несколько дней и дай мне закончить работу.
Журналист непринужденно улыбнулся.
— Не напрягайся. Я бывал в передрягах и похуже, ты же знаешь. Когда в Банги за мной бегали идиоты с мачете и канистрами бензина, вот тогда было чего бояться. В ту ночь я отбоялся на всю оставшуюся жизнь Ничего страшнее уже не будет.
— Я не шучу. Ты играешь с огнем, Коплер. Придет время, когда ты станешь мешать всем. Пока я не узнаю, за что убили Наталию, я не смогу тебя защитить.
— А что со мной может случиться?
Сара шагнула к журналисту и оперлась руками на стол. Ей не хотелось шутить. Видимая беззаботность Коплера выводила ее из себя.
— Получишь пулю в лоб или горло перережут. Большая и непоправимая беда, вот что случится. Не думаю, что, проснувшись сегодня утром, Фарг особенно опасался за свою жизнь. Иначе не надел бы такие смешные трусы.
— Слушай, Сара, только честно, ты что, сценарий сочиняешь? Я оказывался в куда более опасных ситуациях и выжил, как можешь видеть.
— Коплер, прошу тебя, будь благоразумным. Эти ребята не шутят. Они отделываются от всех, кто встает на их пути, они и своего пришить готовы. Я не горю желанием передавать Барбе еще и твой труп.
— Я тронут тем, что ты так волнуешься по поводу моей скромной особы. Если тебе станет спокойнее, то я могу на недельку смыться за город. Но я отказываюсь целыми днями смотреть телевизор. Я хочу кое-что разузнать про этот банк, «Банко Романо». Мне кажется, там можно найти кое-что занятное. А в обмен на твое спокойствие, когда разберешься с этим делом, подкинешь мне «бомбочку». Идет?
Сара кивнула. Потом вытащила мобильный и набрала номер своего начальника.
— А теперь сматывайся. Если Лопес застанет тебя здесь, то убьет своими руками.
40
Мой художественный вкус, как у всех мальчишек, родившихся перед завоеванием планеты японскими комиксами, сформировался под влиянием Уолта Диснея.
Лет в восемь я отдал бы все на свете, чтобы съездить в Диснейленд. Каждую ночь мне снился один и тот же сон: под ослепительно-ярким солнцем Флориды я бешусь в каком-то игровом зале и вдруг вижу Дональда и его друзей. Растроганный до слез, я жму им руки, украдкой похлопываю по попке Минни, а потом мы все вместе съедаем гигантскую порцию жареной картошки, политой литрами кетчупа.
В то время мне нравились яркие краски и девочки с розовыми ленточками в волосах. В школе я рисовал человечков с блаженными лицами и с четырьмя пальцами на руках. Я одевал их исключительно в фиолетовые и бирюзовые наряды. Когда со мной заговаривали, я отвечал какими-то нечленораздельными звуками, перемежающимися истерическими выкриками.
Вряд ли стоит объяснять, что я вспоминал этот период своей жизни без особой гордости.
В один прекрасный день мой отец, испугавшись странного существа, подраставшего рядом с ним, решил как-то реагировать. И вот, в порядке противодействия злотворным влияниям, он стал по воскресеньям водить меня в Лувр. Мы проводили там послеполуденное время в окружении древних мраморных статуй и полотен эпохи Возрождения.
Конечно, отец руководствовался самыми благими намерениями, но мне эти еженедельные походы казались совершенно неинтересными, и я стремился лишь к одному: поскорее вернуться домой и увидеть моих приятелей из чудесного мира дядюшки Уолта.
Достигнув переходного возраста, возраста первых шумных вечеринок, а в моем случае — возраста прыщей и диких причесок, я все же обратил внимание на пышные формы девушек, чьи изображения покрывали бесконечные стены музея.
Передо мной внезапно открылся новый мир, населенный полуобнаженными женщинами, томно возлежавшими на кроватях под балдахинами, в окружении пухлых ангелочков и фавнов, исполненных почти неприкрытой чувственности.
Это стало настоящим откровением. Прославлением женщины в духе Петрарки, как говорили на уроках средневековой литературы. Даже урок биологии, посвященный устройству и функциям органов размножения человека, не произвел на меня такого впечатления. С тех пор задница Минни уже не казалась мне такой возбуждающей, особенно по сравнению с попками моих одноклассниц.
Таким образом, музей стал основным катализатором моего полового созревания, и я раз и навсегда распростился со страстью к кричащим краскам.
Былая привязанность к безвкусице внезапно проснулась во мне, когда я, вслед за Тененти, вошел в лавку его приятеля-антиквара. Среди кучи предметов, загромождавших помещение, мое внимание тут же привлекла одна статуэтка.
Это цветастое изделие высотой около тридцати сантиметров изображало Святую Деву. Тощая как жердь богоматерь была наряжена в зеленоватое платье и желтую накидку, почти полностью закрывавшую лицо. Краски, нанесенные размашистыми мазками, совершенно не сочетались, и создавалось впечатление, что выбирал их дальтоник.
Несчастная мадонна была по-настоящему уродлива. Почти так же ужасна, как скульптуры Бертена.
— Кошмар, правда? — спросил, направляясь ко мне и протягивая мне руку, маленький плешивый человечек. — Я уже лет десять пытаюсь продать ее, но никто не берет.
— Вот уж не поверю, — сострил я. — Восемнадцатый?
— Хуже... Середина девятнадцатого, апофеоз неоготики. Гипс под мрамор, раскрашенный, судя по всему, слепым, причем работал он ногами. Иначе не объяснить все эти подтеки и слои краски. Ничего страшнее с тех пор не делали. Я даже не хочу знать имени той бездари, которая это сотворила. Будь этот человек еще жив, думаю, мне доставило бы удовольствие четвертовать его.
Я не мог не согласиться с ним, ведь я сам испытывал такие же чувства в отношении Бертена, пока нож убийцы не оборвал безвременно его творческую карьеру.
Все же в случае создателя мадонны идея четвертования выглядела почти что милосердием. Пытка колесованием, с последующим расчленением щипчиками для эпиляции и отлучение на веки вечные, причем от всех церквей мира — такое наказание представлялось мне более соответствующим качеству изделия.
Повинуясь последнему всплеску мазохизма, я не мог удержаться от того, чтобы еще раз посмотреть на статуэтку. Это был кич во всем его великолепии. Для полного счастья следовало бы водрузить ее на светящийся пьедестал, в качестве фона поместить фотографию из эротического журнала и вставить все это в блестящую рамочку.
— А вам никогда не хотелось от нее избавиться? — спросил я.
Антиквар схватил меня за руку. Его громкий голос зазвучал приглушенно, как будто он хотел мне в чем-то признаться.
— Я посвящу вас в важнейшую коммерческую тайну, мой юный друг. Серджо сказал, что вы тоже продаете предметы искусства. Вам следовало бы найти себе вещицу такого типа. Правда, я сомневаюсь, что в мире найдется еще что-то подобное. Это... дерьмо — другого слова я не подберу — служит лучшим подспорьем в моей торговле. Я держу ее в качестве пугала. Рядом с ней все остальные предметы выглядят прекрасными.
— Весьма эффективно... — согласился я.
— Да, да, я вам гарантирую. Но хватит болтовни. Серджо говорил мне о какой-то картине...
Я вытащил картонный футляр и достал из него картину. Он аккуратно развернул ее на столе и несколько секунд рассматривал, а потом указал на окно.
— Не будете ли вы так любезны задернуть шторы? Для продолжения осмотра мне нужна темнота.
Мы с Тененти выполнили его просьбу и сразу же вернулись на середину комнаты. Антиквар взял маленькую лампочку и поставил ее так, чтобы свет на картину падал сбоку. Под лаковым слоем проступили многочисленные подновления, а также следы мелких реставраций, выполненных в прошлом.
Антиквар выглядел довольным. Он погасил лампу, свернул картину и снова упрятал ее в футляр.
— Прежде всего, как мне кажется, это подлинник. Я бы сказал — первая половина семнадцатого века. Написана в римской мастерской или, во всяком случае, в центре Италии. Чтобы снять последние сомнения в подлинности, надо провести рентгеновское исследование, может быть, химический анализ, но вряд ли это фальшивка. Есть вероятность, что это копия, выполненная в той же мастерской, но мы разберемся. Что касается авторства, тут я не достаточно компетентен, но я знаю нескольких хороших специалистов по римскому барокко. Им будет несложно помочь нам.
— Можешь сделать все это к завтрашнему вечеру? — спросил его Тененти.
— Ну, это рановато... — поморщился антиквар. — У меня встречи, надо кое-что забрать у реставраторов.
— Мы торопимся.
— Тем хуже для моих встреч. Закрою магазин до завтра, до обеда, и займусь вашим делом. Кстати, я уже вечность не брал выходных.
— Спасибо. Когда выяснишь поточнее насчет подлинности, сможешь попытаться узнать, откуда она взялась? Она оказалась у матери Алекса лет двадцать пять назад. Мне интересно, где она ее раздобыла.
— Это будет сложно, Серджо... Слишком большой риск. Если она не выставлялась ни на каком публичном аукционе, проследить ее путь будет очень трудно. Я постараюсь.
— Я тебе верю. Вряд ли нужно просить тебя о соблюдении тайны.
— Не нужно, ты прав. До завтра.
Мы попрощались с антикваром и вышли из лавки. Непонятно почему, я чувствовал, что с моих плеч свалилась огромная тяжесть — может быть, потому, что я уже не отвечал за ход событий.
— И что теперь будем делать? — спросил я Тененти.
Он оглядел меня и слегка улыбнулся.
— Сначала пропустим по стаканчику. А потом не хочешь ли немного размяться?
Я постарался придать лицу благоразумное выражение. Последний раз, когда мне задали такой вопрос, я очутился в постели с Лолой.
41
Мы вошли на стадион вместе с командой гостей. Казалось, при нашем появлении все трибуны взревели в один голос. Плакаты с резкими, почти оскорбительными лозунгами развевались в накаленном воздухе, отовсюду слышались крики ненависти в адрес противника. На поле полетели самые разные предметы, среди которых я увидел пивные бутылки, монеты, болты, гнилые фрукты, а также традиционные рулоны туалетной бумаги.
Очень скоро соревнование по метанию дымовых шашек, организованное болельщиками, собравшимися за воротами, вынудило вратаря гостей уйти со своей позиции. В воздух взмыла ракета фейерверка, сея панику среди болельщиков противника, которые стояли в углу стадиона.
В ужасе они бросились бежать и наткнулись на двойную стену полицейских в касках; вооружившись плексигласовыми щитами, те готовились пресечь любые беспорядки.
Арбитр, сохранявший спокойствие среди всей этой суматохи, шутил со своими помощниками у линии вбрасывания, а местные игроки терпеливо ждали прекращения военных действий в центре площадки.
— Мило здесь... — неуверенно сказал я.
— Добро пожаловать на олимпийский стадион! Тиффози у «Лацио» немножко дерганые, но вообще-то они не злые, — ответил Тененти. — Это часть местных обычаев. Надо, чтобы противник дрожал от страха, выходя на поле, иначе с таким же успехом можно было бы играть все матчи в гостях.
— И скоро они начнут гоняться за мячом?
Тененти посмотрел на часы.
— Телетрансляция начнется через минуту-другую. Старшие в командах тиффози остановят своих ребят, чтобы не помешать прямому эфиру. Начальство клубов хорошо им платит за это. Повторяю, это местный обычай...
Когда я увидел, что Тененти направился к группе бритоголовых, расположившихся на центральной трибуне, мне стало совсем не по себе.
Их было человек двадцать, в походных ботинках, в которых так удобно драться ногами. Они сидели ромбом в углу трибуны, отдельно от других зрителей. Несмотря на весеннее тепло, все они были в обязательных черных куртках-бомберах с эмблемами, которые, по-моему, уже лет шестьдесят как устарели.
— Это тоже местный обычай? — тихо спросил я у Тененти.
— Нет, — ответил он, по-прежнему идя к ним. — Эти типы — сущая погань. Дрянь, каких мало. Походы на матчи — для них культурное мероприятие. В футболе они не разбираются, их дело — уличные драки. Они воспринимают игру как разминку перед главным спортивным мероприятием — охотой за болельщиками другой команды. Сам понимаешь, к ним в лапы лучше не попадаться. Мерзавцы вроде них водятся на всех стадионах. Здесь они просто немного больше выделяются, чем в других местах. Руководство клуба уже давно пытается их выселить, но каждую неделю они все равно появляются на одном и том же месте. Интересное явление с точки зрения антрополога...
— Плевать мне на антропологию, Серджо. Зачем ты меня сюда привел?
— Не заводись, Алекс. Я их тоже не люблю, но они могут быть нам полезны.
От бритых нас отделяли каких-то два метра. Тененти выглядел все таким же невозмутимым. Я старался замедлить шаг, мне все меньше хотелось следовать за ним.
— Откуда ты знаешь этих ребят? — спросил я.
— Ну, можно сказать, мы много раз встречались на поле боя. Подожди меня здесь.
Тененти подошел к группе. При его приближении человек, сидевший у самой лестницы, великан с бритым черепом, на котором был вытатуирован огромный кельтский крест, встал и сунул руку в карман куртки. Не требовалось обладать даром ясновидения, чтобы понять, что его пальцы легли на рукоятку ножа со стопором, лезвие которого, судя по свирепой роже его обладателя, наверняка было не короче двадцати сантиметров.
Тененти, казалось, это совершенно не волновало. Он встал перед чудовищем.
— Мне надо поговорить с Дорианом.
Бритоголовый не ответил. Отвернувшись, он вопросительно посмотрел на кого-то сидящего сзади. Ответ был положительным, потому что он кивнул и посторонился.
Тененти преодолел препятствие без помех. Со мной все пошло не так гладко. Когда я добрался до татуированного орангутана, он остановил меня. Положив руку мне на грудь, монстр оглядел меня с ног до головы.
По неодобрительному взгляду я понял, что моя внешность не соответствовала основным эстетическим воззрениям этого животного. Мало того, что я никогда не занимался культуризмом, так еще и не украсил свою кожу названием какой-нибудь немецкой группы «тяжелого металла».
Если бы различия между нами этим и ограничивались, мы, быть может, смогли бы лет через десять-двадцать завязать дружеские отношения или, по меньшей мере, не обращать друг на друга внимания в ближайшем будущем.
Но дело обстояло не так просто. В плане культуры вероятность найти для нас с ним общий знаменатель приближалась к нулю. Будь я более безрассудным, я мог бы признаться ему в том, что со старших классов школы подписываюсь на журнал «Inrockuptibles»,
[2] стараюсь не пропускать фильмов Тима Бертона, а моего любимого писателя зовут Исаак Башевиц Зингер.
Такое признание, мало того, что обеспечило бы мне вечную неприязнь господина Лысоголового и всей его команды, так еще и стало бы верной причиной моей смерти, причем в самом ближайшем будущем. Любовь к боксу могла бы хоть как-то возвысить меня в его глазах, но мне не хотелось состязаться в благородном искусстве с десятком амбалов, да еще и вооруженных железными прутьями.
Орангутан прикоснулся кончиком пальца к моей кожаной куртке и скорчил гримасу отвращения. Уже один вид моей одежды вызывал у него непреодолимое желание всадить нож мне в живот.
Видимо я, в вытертых на заднице джинсах «Дизель» и в узкой куртке поверх обтягивающей футболки «Пума», являл собой воплощенный продукт неотроцкистского либерализма, угрожающего чистоте арийской расы.
По шкале ценностей этого типа я был хуже любого дерьма. Честно говоря, от сознания, что я для него вроде красной тряпки, мне делалось приятно.
— И ты всегда в таком прикиде? — злобно спросил бритый.
День прошел не зря. Теперь я знал, что некоторые человекообразные наделены даром речи, который проявляется в ответ на стимуляцию их агрессивности. Наверное, он выучил на память несколько фраз, полезных для жизни в обществе.
Я не ответил, а только протяжно и несколько высокомерно вздохнул.
— Тебя что, не учили разговаривать, дегенерат паршивый? — не унимался он.
Будучи человеком воспитанным и уважающим основные моральные ценности западного общества, я обычно склонялся к благоразумному пацифизму, иными словами, к разумной трусости. Однако не могло и речи идти о том, чтобы выслушивать оскорбления от подобного варвара. Кроме того, оставшись в живых после нападения в галерее, я чувствовал себя неуязвимым.
— Первое: мой словарный запас намного превосходит те двести слов, которыми ты располагаешь для выражения своих примитивных потребностей. Второе: я всегда одеваюсь именно так, дружочек. Почему? Хочешь понюхать мой одеколон поближе?
Я тут же пожалел об этих словах. Как только орангутан понял, что я ставлю под сомнение его мужественность, порог его толерантности резко снизился. Он схватил меня за воротник куртки и оторвал от земли с такой легкостью, словно поднял большую кружку пива.
В моем мозгу промелькнули одновременно несколько мыслей: во-первых, я, наверное, не только уязвим, но и вполне могу сломаться. Во-вторых, сильное давление на горло мешает поступлению кислорода и очень быстро может довести любого человека с нормальным устройством организма до удушья.
Поскольку любой спор, основанный на доводах логики, представлялся невозможным, я пытался вырваться, изо всех сил колотя его по ребрам, но единственное, чего я добился, — это ощущения, что у меня в кистях рук сломаны все кости.
И тогда я начисто забыл о принципах честной борьбы. Движимый неудержимым порывом мелочности, я, колотя ногами по воздуху, попытался вцепиться ему в глаза. В боях без правил, которые показывают по телевизору, такие приемы всегда срабатывали.
Но великан даже не шевельнулся. Он просто поднял меня еще выше и надавил пальцами мне на горло. Мои органы чувств стали отключаться один за другим. Краски окружающего мира поблекли, оглушительный шум стадиона стал понемногу стихать.
Эта скотина действительно прикончит меня. Все было так глупо. Я выжил после нападения в галерее, чтобы подохнуть на стадионе, забитом безмозглыми тиффози. Если бы мне предложили выбор, я предпочел бы умереть у себя дома.
Вдруг я почувствовал себя ужасно одиноким. Я отдал бы все на свете, лишь бы рядом со мной оказалась Лола с «магнумом» в руке. В затухающем сознании промелькнула последняя смутная мысль — о золотой рыбке, которую я в детстве вынул из аквариума и положил на ковер, просто посмотреть, что с ней станет.
— Бронко, кончай приставать к гостю.
Голос прозвучал из-за спины татуированного человекообразного. Он что-то хрипло проворчал. Но хватка его при этом не ослабла.
— Бронко, тебя никуда нельзя брать, — продолжал голос. — Оставь его, ты же видишь, он сейчас задохнется. Ты же не хочешь обратно в тюрягу? Я не могу подкупить всех судей в этой стране, надеюсь, это ты понимаешь?
Примат покачал головой и уронил меня на землю. Я кулем свалился к его ногам. С трудом поднявшись, я начал растирать шею. Мне все еще казалось, что я чувствую пальцы, стискивающие мое горло.
— Спасибо, Терминатор, — выдохнул я. — Хорошие у тебя игры. Мне понравилось. Скажи, когда захочешь реванша.
— Еще увидимся, кретин, — ответил он.
— Знай, что от твоих признаний в любви у меня теплеет на душе. Теперь отвянь. Давай, давай, слушайся папочку.
Монстр отступил сантиметров на двадцать. Я протиснулся между ним и красным пластиковым сиденьем, привинченным к трибуне. Он воспользовался этим, чтобы незаметно двинуть мне локтем прямо под ложечку, туда, где боль особенно сильна.
Слезы выступили у меня на глазах, но, не помня себя от счастья, что удалось выпутаться, я не ответил на это проявление дружбы.
Внешность человека, носившего имя Бронко, безусловно, соответствовала его образу жизни. Чего нельзя было сказать о том, кто не дал ему прикончить меня.
Уже ради того, чтобы посмотреть на этого главаря банды тиффози, сидевшего среди своих подручных, стоило приехать в Италию. Не всем смертным дано увидеть перед собой ожившую гравюру из модного журнала прошлого века. Если бы в тысяча восемьсот пятидесятом году существовал «Vogue» для мужчин, то на обложке сдвоенного летнего номера красовался бы портрет этого человека.
Я однажды смотрел какой-то тайваньский фильм, в котором замороженный герой просыпался через сто лет. Он был одет, как кретин, и все прохожие над ним потешались. В какой-то момент он хватался за меч и начинал крошить всех, до кого мог дотянуться.
Этот утонченный сценарий мне быстро наскучил, и я выключил телевизор, не дождавшись конца фильма. Поэтому я так и не узнал, удалось ли какой-то хорошенькой гейше, разбиравшейся в моде, изменить облик героя.
При виде сидевшего передо мной человека я сразу вспомнил этот незаслуженно забытый шедевр азиатского кинематографа. На нем был муаровый редингот, из-под которого виднелась рубашка с жабо, одной рукой он поглаживал позолоченный набалдашник трости, а другой — свою острую бородку. На голове у него был цилиндр, что, безусловно, сделало бы его первым модником во времена Виктора Гюго.
Этот тип бил все рекорды нелепости. Однако никому никогда и в голову не пришло бы подвергать сомнению его вкусы в одежде.
Весь его облик дышал жестокостью. Она сочилась из всех пор его слишком бледной кожи, истекала из едва заметной щели между тонкими губами и лилась непрерывным потоком из глаз, в которых не было ничего человечного. При сухощавом и нервном телосложении он вызывал не меньший страх, чем Бронко.
Он указал мне на пустое сиденье между собой и Тененти.
— Садитесь, прошу вас.
— Спасибо. Вашего сторожевого пса действительно зовут Бронко?
Мужчина хихикнул, вернее, издал какой-то злобный звук, чтобы показать, что ему смешно.
— На самом деле его имя Микеланджело. Он не без оснований считает, что оно не подходит тому, кто проводит свободные вечера за избиением людей, как правило, беззащитных. Я уже пытался объяснить ему, что он, в каком-то роде, непревзойденный мастер портрета, но Бронко немного туповат, в чем вы уже имели возможность убедиться. Можно сказать, ум — не главная его добродетель.
— А вы...
— Алекс, разреши представить тебе графа Дориана Гуччи, — вмешался Тененти.
Мужчина манерным жестом стянул кожаную перчатку и только после этого протянул мне руку:
— Зовите меня просто Дориан.
— Род Дориана — один из самых старых в Риме, — продолжал Тененти, — и это, как ему кажется, дает определенные преимущества. Например, право содержать эту личную полицию, которая занята в основном тем, что избивает, а потом изгоняет из города всех, кому, по его мнению, здесь не место. По порядку: иммигрантов, евреев, цыган, гомосексуалистов, болельщиков «Ромы»...
— И леваков, самое мерзкое отродье из всех, — закончил клон Оскара Уайльда.
— Спасибо, Дориан. Я польщен.
— Ничего личного, Серджо. Ты знаешь, как я тебя люблю.
Тененти решил объяснить мне смысл последней реплики:
— Мы с Дорианом ненавидели друг друга с первого класса. Разногласия нарастали вплоть до поступления в университет, а там Дориан окончательно перешел на сторону зла.
— Какое потрясающее время! Мы встречались лицом к лицу на всех демонстрациях. Ни на что не претендуя, должен заметить, что судьба часто бывала ко мне благосклонна. Ты никогда не отличался в уличных боях. Боже мой, как мне не хватает этих боев!
— Судя по тому, что я вижу, ты так и не отказался от своей несчастной борьбы.
Дориан вздохнул:
— Еще столько не сделано, милый мой Серджо... За все эти годы, когда ты предпочитал убегать, а не отвечать на вопросы собственной совести, гниль разрослась. Она повсюду, на каждом углу. От нашей античной славы остались лишь воспоминания. Она улетучилась, а на смену ей пришло это гнетущее ничтожество.
— Дориан все еще живет в Риме эпохи Цезарей. Он верит в превосходство цивилизации, исчезнувшей две тысячи лет назад.
— Я верю в ценности, которые превратили это место в центр вселенной! — взревел Дориан. — Посмотри, во что мы превратились: в этой стране больше нет законов, нет морали, нет ничего святого. Осталась только грязь и свиньи, которые с наслаждением в этой грязи валяются. Надо очистить это разлагающееся общество! Силой выкорчевать из него ростки космополитизма, разрушающие его изнутри!
Я знал эту речь наизусть. Подобные дорианы изрыгают подобные глупости во всех странах мира, и во всех странах толпы идиотов стекаются послушать их.
Тененти привел меня сюда не для того, чтобы я полюбовался на образчик экзальтированного расиста. Наконец, он объяснил мне причину нашего прихода:
— В семидесятых годах Дориан придумал новую форму политической борьбы, основанную на лжи и дезинформации. В «свинцовые годы» он был главным орудием консерваторов. Помимо прочих славных дел, на его совести добрая половина покушений, которые в то время приписывали крайне левым. Тебе дали поле для игры по твоей мерке, а?
— Я пришел в нужное время, — подтвердил Дориан. — Правительство христианских демократов находилось на грани краха. Людям надоело видеть одних и тех же людей на одних и тех же постах. Надо было немного расшевелить это болото, придумать какую-то угрозу, чтобы испугать избирателей и убедить их остаться верными режиму.
— Проблема была в том, — перебил его Тененти, — что большая часть левых организаций, типа «Красной борьбы», стояла за мирное разрешение проблем.
— И мне поручили сделать из них опасные террористические группировки, — закончил Дориан. — Достаточно было совершить несколько терактов и взять на себя ответственность от их имени. И в то же время секретные службы не трогали леваков, выступавших за применение силы. Эти люди ответили на наши взрывы не менее жестокими покушениями. Достаточно запустить механизм, дальше он работает сам по себе. Мы провели великолепную операцию по обработке прессы. Одну из лучших в истории.
Такой откровенный цинизм меня просто оглушил. Тененти заметил, как я взволнован.
— Это называлось стратегией террора. Дориан отлично справился. Ни один судья так и не смог ни доказать его причастность к развязыванию террора, ни установить личности его заказчиков. Кроме того, он организовал ударную бригаду — здесь ты можешь видеть последних ее уцелевших членов. Сколько человек было у тебя в подчинении в то время? Триста, четыреста?
— По всей Италии — около тысячи. Организация — как в настоящей армии, с тренировочными лагерями и самым современным вооружением, которое любезно поставляли некоторые примкнувшие к нам военные. При необходимости я мог собрать их за два часа. Они были готовы погибнуть за наше дело.
— Ты не слишком преувеличиваешь, говоря о деле? Дориан быстро понял, что политической активностью можно неплохо зарабатывать. Его никогда особенно не волновало, откуда поступают деньги. Он получал их от правых партий, от Ватикана и даже от некоторых социалистических лидеров, боявшихся левого крыла своих же сторонников. Все приложили руку. Сколько миллионов тебе это принесло, а, Дориан?
Дориан разочарованно потряс головой:
— Пустяки... Я все пожертвовал на свои убеждения.
— Ладно, ладно, дружок, твое гурманство вошло в легенды. Как ты реагировал, когда в начале восьмидесятых источник грязных денег внезапно иссяк? Было слишком много скандалов, никому уже не хотелось компрометировать себя связями с тобой. Один за другим, все тебя кинули. Те, что еще вчера умоляли тебя взять от них деньги, не желали ни принимать тебя, ни даже говорить с тобой по телефону.
— Эти трусы отвернулись от меня, это правда. Но все еще вернется. Мы просто ждем подходящего момента. И он вот-вот настанет. Умы почти созрели.
— Сколько в тебе пафоса, Дориан. Посмотри на себя: от тебя уже ничего не осталось, только славные воспоминания и кучка хорошо натасканных скотов. Ты живешь в навсегда исчезнувшем прошлом. Правда в том, что твои друзья воспользовались тобой, а потом отправили тебя в ящик для «Разных отходов и отбросов». Они тебя хорошо поимели.
На сей раз слова Тененти явно задели Дориана. Его пальцы сжались на набалдашнике трости.
Взгляд устремился куда-то вдаль, на поле, где наконец началась игра.
— Мне нужно знать правду, — снова заговорил Тененти. — Я должен знать, известно ли тебе что-то о смерти Франчески, матери Алекса.
Дориан неуверенно покачал головой:
— Официально я не был в курсе каких-либо дел. Я просто знал, что один из членов «Красной борьбы» тайно работал на секретные службы. За месяц до взрыва их связной передал мне заказ на двести граммов динамита. Он сообщил мне все сведения, необходимые для похищения взрывчатки на военном предприятии. Двери были открыты. Мне оставалось только взять ее и вручить их посланцу. Я даже не подумал о связи всего этого с терактом, совершенным твоей матерью. Знал бы я, что взрывчатку берут для этого, я бы отказался. Твои родители были честными противниками. Они заслуживали большего уважения.
— Но почему же тогда моя мать? — спросил я. — Почему именно она?
— Этого я не знаю. Наверное, она стала им слишком мешать, раз они приняли такое крайнее решение. Им не обязательно было убивать ее. Могли бы заказать взрыв от имени «Красной борьбы». Я делал такое десятки раз. Результат был бы таким же: твоего отца осудили бы как заказчика, мать — как сообщницу, а «Красная борьба» затерялась бы в закоулках истории. Мне представляется, что те, кто организовал теракт, прежде всего хотели избавиться от твоей матери. А все прочее — роспуск «Красной борьбы» и изгнание твоего отца — это своего рода бонус.
После разоблачений Дориана наступила долгая пауза. Теперь, когда я лучше понимал, что за человек сидит передо мной, то, что я в нем угадывал, вызывало у меня отвращение.
Под утонченными манерами и роскошной одеждой таилось существо не менее страшное, чем Бронко. Самый тонкий шелк и самые изысканные духи не могли бы скрыть вонь, исходившую от его убеждений.
«Лацио» открыл счет, и на стадионе поднялся страшный шум. Диктор прокричал имя забившего гол, и толпа хором подхватила его. Дориан откинулся на спинку сиденья и удовлетворенно пробормотал что-то себе под нос. Казалось, он больше не думает обо мне.
Не будь тут Бронко и прочих, я бы набросился на него. Я бил бы его до тех пор, пока он не забыл бы о своей спеси, пока не начал бы выплевывать зубы и молить меня о прощении за свой вклад в убийство моей матери.
Может быть, Дориан был начисто лишен совести, но идиотом он точно не был. Он понял, какой эффект произвели на меня его слова.
— Ты выбрал не ту мишень, — сказал он, не отводя глаз от поля. — Я был в этом деле всего лишь пешкой, простым исполнителем. Серджо прав, говоря, что мной манипулировали. Я еще жив только потому, что сумел забыть имена своих заказчиков. Некоторые из тех, кто несет ответственность за смерть твоей матери, уже умерли, другие удалились от дел. Но кое-кто еще держит в руках бразды правления в этой стране. Еще и сегодня они могли бы запросто уничтожить меня, несмотря на Бронко и все принимаемые мною меры предосторожности. Если ты их раздразнишь, они раздавят тебя, как раздавили твоих родителей. По слухам, ты уже имеешь представление о том, на что они способны. Лучше возвращайся домой и забудь об этом деле, поверь мне.
Наверное, Дориан был прав. Если с начала нашего разговора я и услышал от него что-то умное, то именно этот совет. Тремя днями ранее, до нападения на галерею и экстрадиции отца, я, наверное, последовал бы ему. Я вернулся бы в Париж оплакивать Наталию и жалеть самого себя.
Но сейчас у меня не оставалось выбора. Те, на ком лежала вина за ее смерть, зашли слишком далеко. Они пересекли белую линию. Они без приглашения вошли в мою жизнь и разрушили все вокруг меня.
Ни о каком возвращении не могло быть и речи. Я должен был заставить их заплатить, независимо от последствий. Я всеми силами желал этого. Ради этого я был готов пожертвовать теми немногими радостями жизни, которых меня еще не лишили.
42
Когда вал огня захлестнул легкие Эрика Коплера, выжигая последние оставшиеся там молекулы кислорода, в мозгу журналиста крутился один-единственный вопрос: «Почему?»
Почему ангел-хранитель выбрал именно этот момент, чтобы покинуть его? Почему он, с руками, скованными наручниками за спиной, корчился на заднем сиденье собственного автомобиля, охваченного пламенем? Почему он ничего не заподозрил, когда в дверь его квартиры позвонили?
Почему он не послушался Сару? Почему?
Еще дымящийся остов «альфа-ромео» лежал на обочине маленькой проселочной дороги, в тридцати километрах от Парижа. Беспощадное пламя методично испепелило кузов, потом проникло внутрь салона, пожирая все, расплавляя пластмассу и корежа металлические детали.
Предварительные выводы экспертов свидетельствовали о том, что причиной пожара была засунутая в бензобак горящая тряпка. По-детски простой способ действия не оставил находившемуся в машине человеку ни малейшего шанса.
Тело Эрика Коплера лежало на заднем сиденье, его запястья были скованы за спиной наручниками, ноги обездвижены с помощью широких полос скотча. Пламя настигло его, когда он безуспешно пытался вырваться из огненного ада. Судя по тому, как было изогнуто тело, он умер, силясь выбить пятками окно.
Когда Сара увидела черный обугленный скелет, скорчившийся в страшных муках, она испытала физическую боль. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она побежала к своей машине и там расплакалась. Чаша эмоций, которые ей удавалось сдерживать с начала расследования, переполнилась.
Когда высохли слезы, на смену грусти пришло невыносимое чувство разочарования и отчаяния.
Прежде чем исчезнуть, убийца решил навести порядок. Одно за другим он разбивал звенья цепочки, которая могла бы вывести Сару на него. Убийство Фарга, его сообщника, было совершено в явной спешке. В случае с Коплером, напротив, все было спокойно распланировано.
Журналист был опасной пешкой в этой игре. И дело не в том, что он многое знал, а в том, что его анонимный источник мог открыть ему еще больше. Рано или поздно он докопался бы до истины. Устраняя его, преступник убивал сразу двух зайцев: он избавлялся от мешавшего ему человека и давал понять информатору Коплера, что его действия ни к чему не приведут. Смысл послания, содержавшегося в обугленном трупе в «альфа-ромео», был совершенно ясен. Яснее некуда.
Наталия Велит, Сэмюэль Бертен, Марио Монти, Луи Фарг, Эрик Коплер. Сара перебирала имена тех, чьими трупами, словно камушками, отмечал свой путь убийца. Следуя за ним по этому кровавому пути, она дошла до сельской дороги, где лежало тело журналиста.
Здесь дорога обрывалась. Эксперты не найдут никаких убедительных улик. В этом Сара не сомневалась.
Больше устранять было некого. Убийца довел свое дело до конца, не встретив сопротивления. Настоящий мастер своего дела. Действует быстро и эффективно. Он не повторил ошибки Марио Монти, недооценившего Алекса Кантора. И можно не сомневаться, что сейчас он уже находится вне досягаемости.
Сара ощущала свое бессилие и унижение. Главное — унижение. И это ощущение было ей ненавистно.
Комиссар Лопес, с присущей ему бесцеремонностью, открыл пассажирскую дверцу и сел рядом с ней. Сара не отрывала глаз от обугленной машины. Лопес впервые заговорил с ней по-дружески, почти по-отцовски:
— Если тебе станет от этого легче, он умер от удушья. Я взглянул на предварительный отчет медэксперта.
— Мне от этого не легче, комиссар. Мне станет легче, когда я найду этого сукина сына и разряжу в него обойму. Не раньше.
— Успокойся. Ты знаешь, над чем работал Коплер?
— Над убийством Наталии Велит. Я ему кое-что рассказала. Мы заключили сделку. Он рылся в помойках и шел тем путем, который для меня закрыт. За это я держала его в курсе официального расследования.
— Какими сведениями он располагал?
— У него был информатор. Он сам не знал, кто этот человек. Но, кем бы он ни был, этому типу чертовски много известно. Коплер узнал об убийстве Наталии и о том, что в деле замешан Фарг, раньше чем я. Вчера я виделась с ним, и...
Сара заколебалась. Она совершила грубую ошибку, не рассказав начальству о том, что встретила Коплера на месте убийства Фарга. Исправляться было поздно.
— Мы немного поговорили, — продолжала она. — Я просила его не очень светиться. Судя по всему, убийца не спускал с него глаз.
— И куда вышел Коплер? — спросил Лопес.
— На «Банко Романо», тот банк, через который Фарг выводил средства из страны. Убийца знал, что он стремится уклоняться от налогообложения. И воспользовался этим, чтобы вынудить его к сотрудничеству.
— Коплер выяснил что-то интересное?
— Я не в курсе. Если и так, то он не успел сообщить мне об этом.
— Заезжай к нему. Вдруг что-то найдешь. Ты знаешь, где он прятал свои бумаги?
Сара кивнула. Лопес вытащил из внутреннего кармана куртки черный блокнот, вырвал из него листок и нацарапал несколько слов.
— Вечером после работы я буду по этому адресу, — сказал он, протягивая листок Саре. — Нам надо серьезно поговорить.
У Сары был второй комплект ключей от квартиры Коплера. Журналист дал его ей много лет назад, сразу после Банги.
— Чтобы ты могла поливать цветы, если я опять окажусь взаперти в каком-нибудь посольстве, — сказал он шутливым тоном. Большего говорить и не требовалось. Сара поняла. Долгое время она надеялась, что ей никогда не придется воспользоваться этими ключами.
Квартира Коплера оказалась не очень замусоренной. Во всяком случае, не больше, чем когда Сара в последний раз была тут.
Журналист не принадлежал к числу фанатиков чистоты и порядка. Все комнаты были загромождены коробками с архивами, стопками газет и, главное, книгами, сотнями книг, сваленных как попало на любом свободном пространстве. В таких условиях трудно понять, обыскивали квартиру или нет.
В любом случае, даже перерыв все это нагромождение, убийца не нашел бы тайника. У Коплера не было ценностей, денег, картин. Его главным богатством был компьютер, купленный двумя годами раньше за тысячу семьсот евро. Поэтому он считал, что ему совершенно не нужно обзаводиться сейфом или защищаться от возможного вторжения с помощью бронированной двери.
В нарушение самых элементарных правил предосторожности, он хранил важные документы под нижней полкой книжного шкафа. Достаточно было снять с полки книги и приподнять доску, и под ней обнаруживался тайник размером с большую канцелярскую папку.
Там оказались пять больших конвертов из крафт-бумаги с написанными на них названиями дел, которые расследовал журналист перед своей гибелью. Сара взяла тот, на котором большими буквами значилось «БАНКО РОМАНО». В конверте лежало несколько листочков с записями, сделанными характерным почерком Коплера — некой смесью кириллицы с китайскими иероглифами.
Сара решила, что займется расшифровкой позже, и продолжила поиски. Она быстро нашла платежное поручение, копию которого получила по электронной почте, и сосредоточилась на последнем листке, помеченном числом двухнедельной давности. Это была фотокопия квитанции на заказанный авиабилет.
Компания «Alitalia», бизнес-класс. Вылет из Рима за два дня до смерти Наталии Велит в шестнадцать сорок пять. Прилет через два часа десять минут в парижский аэропорт Шарля де Голля. Оплачен по кредитке, доставлен по юридическому адресу «Банко Романо».
Коплер подчеркнул число и написал на полях: «Сотрудник? Дирекция?»
Сара не знала, откуда журналист добыл эту фотокопию. Наверняка через своего вездесущего информатора.
Проследить за ходом его мысли было нетрудно. Один из руководителей банка прибыл в Париж за день до того, как Наталия в последний раз в жизни переступила порог «Инферно». Сам по себе этот простой факт еще ничего не доказывал. Ничто не свидетельствовало о том, что человек, прилетевший по этому билету, убил Наталию. Сторонний наблюдатель, скорее всего, не увидел бы никакой связи между этими событиями. Но того, кто пристально следил за делом, совпадение не могло не обеспокоить.
А Сара уже давно не верила в совпадения.
43
Возвращение в отель было мрачным. За всю дорогу Тененти и рта не раскрыл. Встреча с Дорианом пробудила слишком много болезненных воспоминаний. Боясь обнаружить передо мной свой гнев, он предпочел молчать.
Что до меня, то я разрывался между подавленностью и отвращением, тем более что шея в том месте, которое сдавили пальцы Бронко, еще ныла.
Тененти ввел меня в мир, о существовании которого я мог только подозревать. До сих пор мне казалось, что типы вроде Дориана в реальности не существуют. Мы жили в разных вселенных, сообщавшихся друг с другом только через телевизионную катодную трубку в тех случаях, когда он со своими дружками-фашистами устраивал какое-нибудь шествие. И вид Дориана, окруженного собственной гвардией, торжественно восседающего на пышущем ненавистью стадионе, поверг меня в глубокое уныние.
Я почувствовал, что ужасно хочу выпить. Сгодилось бы любое спиртное, лишь бы оно увело меня подальше от тошнотворных воспоминаний о Дориане.
— Завтра перезвонимся? — спросил я у Тененти, открывая дверцу машины.
— Без проблем. Я пока что постараюсь выйти на след твоего отца.
— Спасибо.
Я вылез из машины. Уже почти захлопнув дверцу, я спохватился и нагнулся к Тененти.
— Серджо, огромное спасибо тебе за помощь. Тебе это нелегко. Я бы с радостью тебя от этого избавил.
— Я знаю. Не волнуйся, все будет в порядке.
— В любом случае, спасибо. Спокойной ночи.
— До завтра. Отдохни, Алекс. Предстоит долгий день.
— И ты тоже.
Я закрыл дверцу. Мне было ясно, что ни один из нас не сможет быстро заснуть этой ночью.
В отеле меня ждало сообщение от Лолы — она просила связаться с ней, когда у меня будет время. Я тут же позвонил ей на мобильный.
— Как поживает моя любимая помощница? — спросил я, когда она взяла трубку. — Ты еще не пустила галерею ко дну?
— Когда ты не портишь дело, все идет отлично.
Громовое джазовое соло на гитаре заглушило ее голос. Затем на фанковый ритм наложился звук тенор-саксофона, который я узнал бы среди тысячи ему подобных.
Я сразу понял, где находится Лола. Только один человек в мире мог слушать Масео Паркера на таком уровне звука.
— Судя по тому, что я слышу, Дмитрий наконец уговорил тебя опробовать его диван. Я думал, что после того, как ты раздолбала его очки, вы разругались.
— Мне не хотелось сидеть дома одной, — проорала Лола, продираясь сквозь шум. — Я подмазала его бутылкой «Зубровки», и он меня впустил. Плоть мужская так слаба...
Саксофон Марко выдал мне в ухо новый залп децибел. Пронзительный свист не позволял расслышать, что говорит Лола. Я перенес трубку к другому уху, но это не помогло убрать микрофонный эффект.
Я тоже орал в трубку что было сил:
— Лола, я наполовину оглох. Можешь попросить Дмитрия немного уменьшить звук или просто выбросить систему в окно?
Ответа Лолы я не расслышал. Зато из соседнего номера начали стучать в стену, давая тем самым понять, что мои вопли не дают человеку уснуть. Сила ударов позволяла предположить, что, если я не перестану кричать, мой сосед просто проломит перегородку.
Масео Паркер в квартире Дмитрия заиграл потише, и в трубке снова зазвучал голос Лолы.
— Понять не могу, как это Дмитрию удается не ссориться с соседями! — воскликнула она.
— Когда его соседка по площадке пожаловалась в первый раз, он, в качестве извинения, преподнес ей коробку с чаем собственного изготовления. Смесь липы с коноплей способна усыпить стадо слонов в период гона. С тех пор старушенция кайфует перед телевизором после чашечки настоя, а Дмитрий может врубать свою музыку как угодно громко.
— Надеюсь, это шутка?
— Увы, нет. Старушка подсела. Каждую неделю требует у него новую коробку. Дмитрий давал мне попробовать свое зелье. Я два дня балдел.
Лола расхохоталась:
— Дмитрий подсадил соседку! Невероятный тип!
— И, заметь, она совершенно забыла про свой артрит и проблемы с кровообращением. Теперь это самая счастливая женщина на свете. Она даже замолвила словечко в соседнем доме престарелых. Дмитрий ящиками носит туда свою смесь. Так он зарабатывает себе на бензин. В этом он весь: обожает изображать благодетеля человечества, но когда речь заходит о бизнесе, тут он не шутит.
— Невероятный тип... — по-прежнему недоверчиво повторила Лола.
— А что вы делали кроме того, что слушали Марко?
— Немножко выпили, выкурили пару косячков. Дмитрий показал мне запись спектакля, который вы поставили в выпускном, там, где вы в трусах танцуете под Майкла Джексона.
— А ты этого раньше не видела?
— Видела, но не до конца. Ты никогда не показывал финал, когда вы заканчиваете номер с трусами в руках.
— После этого директор школы чуть было не отказался выдавать нам аттестаты. Еле-еле выпутались. А что дальше в программе?
— Не знаю. Когда допьем водку, через час-пол-тора, может быть, пойдем потанцевать. Мне надо немного расслабиться.
— А потом?
— А потом ничего, Алекс. Я вымоталась, так что пойду домой и лягу пораньше. Одна, — уточнила она, словно читая мои мысли.
— Ты уверена?
Вопрос сорвался у меня с языка. Мне сразу же стало стыдно. Я вовсе не собирался устраивать Лоле сцену ревности. В конце концов, мы просто переспали, и эта мимолетная слабость вызывала у меня болезненные угрызения совести.
Я никогда не скрывал от Лолы ни своего достаточно сдержанного отношения, ни того, что еще не готов к началу новых длительных отношений, тем более с ней. Она ничего не была мне должна. У нее было полное право жить так, как ей хотелось.
Но когда я узнал, что она находится с другим мужчиной, пусть даже с моим лучшим другом, у меня кольнуло в сердце.
На том конце провода Лола захихикала:
— Признайся, тебе меня не хватает?
— С чего ты взяла?
— Это все твой эдипов комплекс. В последнее время ты отчаянно нуждаешься в нежности.
— Кончай, Лола. Ты уверена, что вы с Дмитрием не?..
Слова застряли в горле, там, где остались отпечатки пальцев Бронко.
— А что ты скажешь, если да?
— Не знаю. Думаю, удовольствия мне это не доставит.
Лола была на грани оргазма. Чтобы дать выход гормонам, ударившим ей в голову после моего признания, она победоносно взвизгнула:
— Bay... Мне нравится твой ответ, Алекс. Можешь спать спокойно. Между мной и Дмитрием ничего не произойдет.
— Гениально.