В середине дня нам предстояло встретиться с антикваром. Тененти поставил машину перед лавкой и пошел вместе со мной. Мы застали толстяка за беседой с четой японских туристов, которых заинтересовал эмалевый ковчежец размером не больше обувной коробки.

Он прервал описание достоинств своего товара, чтобы приветствовать нас:

— Входите, друзья мои! Устраивайтесь вот здесь, на стульях, сейчас я закончу с этими господами и буду в вашем распоряжении.

Антиквар повернулся к покупателям и снова заговорил о шкатулке. Он предусмотрительно поставил ее недалеко от статуэтки Мадонны, которая произвела на меня такое впечатление накануне. Отпугивающий эффект подействовал: японцы изо всех сил старались не смотреть в сторону фигурки и предпочитали сосредоточиваться на ковчежце.

За несколько минут все решилось. Улыбающиеся японцы вышли из лавки, счастливые от сознания того, что вложили свои сбережения в такой ценный сувенир.

— Только не говори, что этот ковчежец подлинный, — сказал Тененти антиквару. — Или это первый подобный случай.

Тот пожал плечами.

— Ох... Они просто-таки сияли, выходя от меня, разве нет? Это самое главное. Может, этот ковчежец сделали не в восемнадцатом веке. Может, он даже не принадлежал венецианскому дожу, как я им сказал. Но, в худшем случае, речь идет об очень хорошей копии, сделанной месяц назад одним мастером, который живет через две улицы. Стоя у них на камине, она будет производить впечатление. А большего их гостям и не нужно. Да и вообще, за три тысячи долларов они вряд ли найдут что-то лучше.

Ремесло галериста сразу же показалось мне не таким отталкивающим. Я все-таки продавал подлинники. Ужасные, дорогущие, но подлинники.

— Вы что-нибудь выяснили по поводу моей картины? — спросил я. — Это тоже фальшивка?

— Ни в коем случае. Это картина некоего Орацио Борджанни, художника, работавшего в Риме примерно в тысяча шестьсот сорок восьмом году. Его нельзя назвать бездарным, так, средненький художник, без искры Божьей. Он поставил на конвейер производство портретов местной знати, вроде этого. К счастью, после смерти его имя быстро забыли. По словам специалистов, с которыми я консультировался, эту картину можно назвать его шедевром, по сравнению с бесчисленной мазней, которую он оставил потомкам.

— Короче говоря, в руки Франчески попала единственная мало-мальски стоящая картина второразрядного художника? — вмешался Тененти.

— Да, печальную действительность можно описать именно так. Сама по себе эта картина не представляет значительной ценности ни с художественной, ни с коммерческой точки зрения. Однако, и именно это, без сомнения, наиболее интересно, данное полотно некогда находилось в государственной коллекции. Рентген ясно показал, что инвентарный номер записали, причем, надо сказать, неплохо. Невооруженным глазом ничего и не увидишь.

— И тем самым картина вновь обрела девственность, — прокомментировал Тененти. — Неплохо...

— Это классическая фальсификация. Когда крадут картину, прежде всего стирают следы ее происхождения и перепродают как принадлежащую частному коллекционеру. Достаточно сказать, что владелец пожелал остаться неизвестным по причинам, связанным с налогами или просто из вполне допустимой скромности. Если подновление сделано хорошо, как в данном случае, никто ничего не заметит. Но конечно, такой прием может успешно сработать только в случае относительно неизвестных произведений. Ваша картина полностью соответствует этому требованию. Никто не станет морочиться с дорогостоящими и долгими проверками ради такого малоценного полотна. А вот с известными художниками так поступить нельзя, потому что существует опись всех их произведений, даже самых незначительных. Тот, кто выбрал Орацио Борджанни, попал в яблочко: художника мало кто знает, а картина очень неплохая, хотя и не исключительная. На ней можно недурно подзаработать, не подвергаясь особому риску. Я бы и сам выбрал именно такого рода картину.

Антиквар демонстрировал такое знание предмета, что я с трудом удержался, чтобы не спросить, не производились ли подобные манипуляции над всеми картинами в его лавке? Однако я ограничился техническим вопросом:

— А как можно узнать, откуда украли картину?

— Никак, разве что вдруг повезет.

— Гениально... — простонал я, поняв, что потерял последний след.

— Но я должен вам кое в чем признаться, — продолжал толстячок. — Мне всегда везет до неприличия. И я знаю, откуда взялась эта картина.

Услышав это двойное признание, мы с Тененти просто окаменели. А лицо антиквара расплылось от удовольствия.

— Вот на что я тут наткнулся, — сказал он, показывая на старую книгу. — Посмотрите-ка на этой странице.

Он открыл том примерно на середине и положил перед нами. Сомнений не оставалось. Перед нами была репродукция картины моей матери с подписью: «Орацио Борджанни. Автопортрет».

— Вот черт... — Тененти, как всегда, выразился лаконично. — Где ты это раскопал?

— Это опись ватиканских коллекций, составленная в тысяча восемьсот двадцать пятом году. Хранителю пришла в голову отличная идея — он собрал гравюры всех произведений, которые казались ему важными, наверняка для личных целей. Эта книжка уже много лет пылилась у меня в углу. А вчера, когда вы принесли мне картину, она показалась мне знакомой, вот я и посмотрел наудачу — и правильно сделал.

Если бы его лицо не так лоснилось от пота, я расцеловал бы его, чтобы выразить свою радость. Но ему пришлось довольствоваться менее показной формой выражения благодарности, а именно — широкой улыбкой и одобрительным покачиванием головой.

— Итак, эта картина принадлежала Ватикану. Но как же она попала к моей матери?

— Главная ценность этой картины, как я вам уже сказал, заключается не в ее художественных достоинствах или стоимости. Но есть нечто, придающее ей особую прелесть. Когда я понял, что она находилась в папской коллекции, я отправился в музейные архивы и провел кое-какие расследования. Оказалось, что эта картина нигде не числится — ни среди выставленных картин, ни среди хранящихся в запасниках, ни среди проданных. Учитывая, как тщательно администрация Святого Престола следит за тем, чтобы все было записано, это не может не вызвать удивления. Я пришел к выводу, что кто-то специально стремился уничтожить все доказательства существования этой картины. Но такое мог сделать только человек «изнутри». Ведь пришлось стереть файлы в компьютере и уничтожить все следы в записях.

— Как по-твоему, — вмешался Тененти, — зачем это сделали?

— А зачем столько трудов, если речь не идет о продаже? Конечно, не об официальной продаже. В таких делах все делается в строжайшем секрете. Покупатель может заподозрить, что ему продают краденую картину. Но он платит половину ее реальной стоимости и не задает никаких вопросов. И все получают выгоду.

Антиквар зажег сигарету и воспользовался в качестве пепельницы этрусским горшочком для румян. Последние сомнения относительно подлинности выставленных товаров исчезли.

Сознание того, что единственным произведением, не произведенным в прошлом году, была неоготическая желто-зеленая Мадонна, вселяло в меня глубокую радость.

— Но есть кое-что и поинтереснее, — продолжал антиквар. — Увидев это, я составил список работ такого типа, перечисленных в моем каталоге: неизвестные художники, полотна, пролежавшие в каком-нибудь углу сто или двести лет, наконец, картины, которые легко продать... Я нашел штук двадцать, и шесть из них разделили судьбу автопортрета Борджанни, то есть исчезли в неизвестном направлении.

— Так значит, это не отдельный случай, — заключил Тененти. — Для такого дела нужна хорошая организация. Надо вынести картину из музея, отнести к надежному реставратору и уничтожить следы в архиве.

— Самое сложное не это. Труднее всего найти клиентов. Коллекционер привыкнет к картине с записанной датой, если она ему нравится и досталась по сходной цене. Но если он не совсем идиот, он не станет рисковать еще раз и не возьмет другую такую же картину. Тот факт, что подобные операции проделывались неоднократно, означает наличие большого числа потенциальных покупателей. Я не должен объяснять вам, что в этом случае невозможно давать объявления в газетах...

Антиквар на мгновение умолк. Увидев, что ни один из нас не реагирует, он продолжил свои объяснения:

— Мелкий музейный служащий не мог бы проделать все это в одиночку. Мы имеем дело с хорошо выстроенной организацией, действовавшей в течение долгих месяцев, если не лет, и ни разу не попавшейся. Я не могу представить, чтобы хранитель ничего не заметил. Конечно, если только он намеренно не закрывал глаза.

— И вы думаете, что с помощью этой системы удалось хорошо нажиться? — спросил я.

Он поскреб свою лысину, потом раздавил окурок в этрусском горшочке.

— Ватиканские коллекции чрезвычайно богаты. Даже если они продали какую-то ничтожную часть картин из запасников, общая выручка должна исчисляться сотнями тысяч, если не миллионами евро. Со времен продажи папских индульгенций большего жульничества не было.

— И куда же шли деньги?

Антиквар воздел глаза к небу, словно желая сказать, что пути Господни неисповедимы, особенно когда речь идет о деньгах.

— А ты вспомни, что нам сказал Дориан, — вмешался Тененти. — В то время самое консервативное крыло Церкви опасалось усиления влияния марксизма в Европе. Они участвовали в разработке стратегии террора, оплачивая такую погань, как Дориан с его подручными. А для этого им были нужны деньги, очень много денег. Главное — чтобы никто не догадался об их происхождении. Для финансирования этой борьбы им уже не хватало фальшивых счетов, мелких растрат то там, то тут. И тогда они напрягли мозги и придумали вот такую торговлю предметами искусства. С того момента, как в игру вступил Лантана, отмывание пошло на ура. Да и кто поручится, что это не он придумал всю систему?

В этот момент я вдруг вспомнил, о чем несколько дней назад рассказывал мне отец.

— Подожди-ка, Серджо... Отец мне сказал, что Марио Монти работал в музейном архиве. Ты это помнишь?

Тененти кивнул:

— Он там работал несколько лет. И все время жаловался. Ему осточертело сидеть часами в закрытой комнате и перекладывать старые бумаги.

— Еще бы... Наверное, ему пришлось попотеть, уничтожая следы проданных тайком картин. Он был под колпаком у секретных служб. Они заставили его сотрудничать с заказчиками этой торговли. А моя мать ни о чем не догадывалась. Она наверняка попросила его что-то выяснить для нее на месте и ни на секунду не подозревала, что он способен ее предать.

— А зачем же в таком случае она встречалась с Лантаной?

— Может быть, она не понимала масштабов этой торговли. Она, скорее всего, решила, что речь идет о простой растрате, что какой-то хранитель или архивист придумал эту систему, чтобы подзаработать. И тут никак нельзя было обойтись без секретаря Администрации по делам наследия Святого Престола, то есть Лантаны. Именно он выдавал необходимые разрешения на проведение расследований на таком уровне. Наверное, она сказала ему, что знает о некоторых злоупотреблениях, совершаемых в музее, и пригрозила, что расскажет о них, если он не позволит ей продолжать расследование.

— Ты кое-чего не учитываешь, Алекс... Если Лантана находился на самом верху этой организации, а Монти — в самом низу, то ведь существовало и промежуточное звено. Монти отчитывался перед кем-то в самом музее. Он не обладал полномочиями на вынос картин из запасников. Он был простым исполнителем.

Антиквар нарушил молчание:

— В музее очень строгие правила. Запасники надежно заперты. Вынести картину и при этом остаться незамеченным невозможно, если только не подкупишь огромное количество охранников. Разрешение на вынос картины из запасников может дать только главный хранитель.

— А кто был главным хранителем в семьдесят восьмом году? — спросил я. — Вы знаете его имя?

Коротышка кивнул головой:

— Ну конечно. В последние дни это имя можно услышать в Риме на каждом углу. А в то время он был всего лишь правой рукой Лантаны, его заранее назначенным преемником. С тех пор он хорошо продвинулся по службе. «Ватиканский Кеннеди» — это прозвище вам что-то говорит?

48

Томмазо Д\'Изола, ведущий акционер «Банко Романе» ненавидел любые неожиданности. Кстати, он был уверен, что своими финансовыми успехами во многом обязан этой черте характера. Страсть к планированию была у него в крови. И в его расписании, неделю за неделей, не появлялось никаких изменений, пусть даже на минуту.

Каждое утро, ровно в семь часов, к его дверям подъезжал служебный «бентли-континенталь», на котором он отправлялся в бар отеля «Эксельсиор». Там, усевшись за столик в глубине зала, Д\'Изола наслаждался смесью китайских чаев, специально приготовленной для него фирмой «Мариаж фрер», а затем на полчаса углублялся в чтение газет, не обмениваясь ни с кем ни словом, ни взглядом.

В семь сорок он отправлялся в банк, куда, в зависимости от загруженности улиц, приезжал в интервале от семи сорока трех до семи сорока семи. С восьмым ударом часов секретарша подавала ему список дел на текущий день и одаривала его вежливой улыбкой, на которую он никогда не отвечал.

После этого начиналась утомительная череда посещений — партнеры, сотрудники, клиенты, просители и всякие докучливые особы. В полдень Д\'Изоле приносили из ресторанчика, находившегося возле банка, поднос с едой. Выпив кофе, он снова принимался за повседневную работу.

В восемнадцать тридцать секретарша в последний раз заходила к «коммендаторе», чтобы пожелать ему приятного вечера, и оставляла его одного в кабинете; оттуда он выходил в восемь вечера и снова отправлялся в бар «Эксельсиора». Он выпивал один или два коктейля в компании старых друзей, мультимиллионеров, как и он сам, а потом поднимался в номер, который держал за собой круглый год, чтобы принять душ и переодеться.

Раз в неделю девушка по вызову, литовка, внешне отдаленно напоминавшая двадцатилетнюю Джину Лоллобриджиду и называвшая себя Мэрилин, одаривала его небескорыстными ласками.

Д\'Изола не встречался ни с одной женщиной, кроме Мэрилин. Его не интересовали клубы стрингеров, интимные вечеринки для людей высшего света, сборища вуайеристов или малолетние проститутки. По правде говоря, с его состоянием он мог бы удовлетворить такие фантазии, в сравнении с которыми степень его извращенности казалась просто смешной.

После двух дней слежки Сара Новак уже имела полное представление о личности своего подозреваемого: Томмазо Д\'Изола был скучнейшим человеком на свете — такими бывают только старые банкиры, пресыщенные адвокаты и профессора латыни, приближающиеся к пенсионному возрасту.

Она могла бы наблюдать за банкиром все лето и так и не дождаться, чтобы он хоть в чем-то изменил своему распорядку дня.

Настало время брать инициативу в свои руки.

Фамильный особняк Д\'Изолы, как и все старые постройки такого рода, представлял собой сущий кошмар с точки зрения установки современных охранных систем. Высота решетки, окружавшей сад, не превышала двух с половиной метров, и она вряд ли могла отпугнуть незваных гостей.

Устранить этот конструкторский недочет можно было одним-единственным образом: расставить по всему парку датчики движения. Томмазо Д\'Изола установил их штук двадцать, но вскоре отключил, когда выяснилось, что на работе этих устройств плохо отражались ночные перемещения многочисленных соседских кошек.

Ухватившись за решетку с затупленными кольями, Сара подтянулась и перемахнула на другую сторону. Стараясь не выходить из-под прикрытия парковых деревьев, она добежала до задней двери особняка.

Как она и рассчитывала, эта дверь не была заперта. Она проникла в дом и спряталась в стенном шкафу недалеко от входа.

В течение дня в особняке находилась только горничная, но вскоре после семи вечера ушла и она. Включив систему сигнализации, она заперла за собой дверь. Сара вышла из своего убежища и начала обшаривать жилище банкира.

За час она изучила все три этажа дома, но не обнаружила ничего интересного. Оставался последний шанс уйти не с пустыми руками. В ходе осмотра она увидела небольшое строение, примыкавшее к основному зданию, видимо, личную часовню, пройти в которую можно было через библиотеку; дверь была заперта на ключ.

При поступлении на службу в криминальную полицию Сара в качестве приветствия получила от комиссара Лопеса несколько полезных советов. Первый из них, которому она с тех пор следовала буквально, чаще всего в ущерб своему прямому начальнику, состоял в том, чтобы никогда не позволять вышестоящим садиться себе на голову.

Второй касался поведения в отношении закона. Лопес рекомендовал рассматривать закон не как супругу, верность которой надлежит хранить на протяжении всей жизни, а скорее как старую любовницу, которая начнет возмущаться только в случае явной измены. Иными словами, Саре предписывалось следить, чтобы другие соблюдали закон, но сама она не была обязана строго следовать ему при любых обстоятельствах.

Помня об этом наставлении, она вскрыла старый заржавленный замок и остановилась на пороге часовни.

Ничего подобного она не видела в своей жизни. Часовня была совершенно пуста, если не считать кожаного кресла и огромного плазменного экрана, установленного на алтаре. Между этими двумя предметами Томмазо Д\'Изола поместил цифровую камеру, подключенную к экрану. Сара опустилась в кресло и нажала кнопку «пуск». На экране появились бедра какой-то женщины.

Невыносимо медленно камера скользила вдоль ее обнаженных ляжек, задержалась на лобке, потом поднялась до запястий, прикованных наручниками к кровати. И наконец, объектив задержался на неподвижном лице.

Наталия Велит лежала с широко раскрытыми глазами. Она уже не дышала.

Сара, с трудом сдерживая дрожь, включила кассету на перемотку и начала просмотр сначала. Съемку начали в тот момент, когда Наталия под руку с Луи Фаргом вошла в свою квартиру. Она смотрела перед собой невидящими глазами и спотыкалась, хотя адвокат и поддерживал ее.

Он за руку доволок ее до спальни. Бросил на кровать, раздел и овладел ею, не встретив ни малейшего сопротивления. Наталия в полубессознательном состоянии позволяла делать с собой что угодно. Когда Фарг кончил, она приглушенно вскрикнула, а потом снова погрузилась в небытие, в то время как адвокат встал и начал одеваться в углу.

Затем, нервно махнув рукой своему сообщнику, он исчез из поля зрения камеры. Спустя несколько секунд глухой хлопок двери возвестил о его уходе. Оператор поставил камеру на треножник у изножья кровати, потом подошел к Наталии. Сара сразу же узнала Томмазо Д\'Изолу. Банкир приблизился к распростертому на кровати телу и ударил молодую женщину по лицу, чтобы привести в чувство.

Наталия слабо застонала. Д\'Изола обратился к ней на безупречном французском, с едва заметным акцентом:

— Где картина?

Казалось, Наталия не поняла вопроса. Ее глаза на мгновение задержались на лице говорившего, потом она снова уставилась куда-то в потолок.

Д\'Изола снова ударил ее по щеке, на сей раз сильнее. Наталия снова застонала. Д\'Изола схватил ее за волосы и повернул лицом к себе.

— Я хочу знать, где находится эта картина.

— Какая... картина?

— Автопортрет Орацио Борджанни. Та, что на фотографии. Я потерял ее из виду двадцать пять лет назад и вдруг обнаруживаю на обложке журнала мод. И ты стоишь перед ней. Где она? В этой квартире?

— Нет... Не здесь...

— А где?

— Алекс... галерея... — пролепетала Наталия.

Д\'Изола выпустил волосы молодой женщины, и ее голова тяжело упала на подушку.

— Хорошо, дорогая. Ты умница. За то, что так хорошо вела себя, я тебе устрою такой кайф, которого у тебя еще не было. Летать будешь. Только вот потом взорвешься. Тебе понравится, вот увидишь... А уж я прослежу за твоим полетом, — добавил он, указывая на камеру.

Д\'Изола достал из кармана шприц. Перехватив руку Наталии резиновым жгутом, он ввел содержимое шприца ей в сгиб локтя. Потом подошел к камере, снял ее с треножника и встал прямо над своей жертвой.

Он взял ее лицо крупным планом. Под действием кокаина, растекающегося в ее крови, Наталия заулыбалась. Закрыв глаза, она отдавалась умиротворяющему действию наркотика. Губы приоткрылись, изо рта вырывались хриплые стоны.

Внезапно ее дыхание участилось. Улыбка превратилась в гримасу боли — она начала задыхаться. Несколько мгновений она пыталась подняться, напрягала изо всех сил запястья, чтобы освободиться от мертвой хватки наручников. Самое ужасное состояло в том, что первый наркотик уже не действовал и она полностью отдавала себе отчет в происходящем.

Секунд через двадцать ее движения стали замедляться. Кожа приняла синеватый оттенок. Тело Наталии Велит застыло в той самой позе, в которой Томас Кемп найдет его на следующее утро.

Картинка стала менее четкой, потом исчезла. На плазменном экране застывшие черты Наталии Велит уступили место странному туману из мельчайших точек. Сара, по-прежнему сидевшая в кресле, не могла шевельнуться. Она чувствовала себя замаранной тем, что увидела. Ей даже не хотелось верить в реальность этого гнусного фильма. По ее щекам текли слезы, но она даже не подняла руку, чтобы вытереть их.

— Судя по всему, мое кино вам понравилось.

Голос прозвучал из-за ее спины, с порога часовни.

— Если вас заинтересует, я запечатлел также и смерть вашего друга Коплера. Вы ведь капитан Новак, не так ли?

Сара медленно повернулась. В дверях с револьвером в руке стоял Томмазо Д\'Изола.

— Коплер говорил мне о вас перед смертью. Он предупредил, что вы будете преследовать меня и здесь. Я ждал вас. Мои люди вычислили вас, как только вы сошли с самолета, и пасли вас все то время, пока вы выслеживали меня. Судя по всему, им удалось сделать это менее заметно, чем вам. Вот ведь ирония судьбы, вам не кажется?

Сара злилась на себя: надо же, попалась, как новичок! Банкир, казалось, веселился при виде ее разочарования.

— Какой же вы подлец! Вы убили Наталию и Коплера...

— И Фарга, конечно, тоже, можете быть уверены. В его случае мне, к сожалению, пришлось действовать в спешке, так что его убийство я не заснял. Поверьте, это меня очень расстраивает, но еще немного — и вы поняли бы, что он замешан в этом деле. А если бы вы его задержали, этот дурак тут же выболтал бы вам мое имя, чтобы снять с себя часть ответственности. Этого я не мог допустить. Мне пришлось импровизировать. Впрочем, я даже горжусь результатом. Видели бы вы выражение его лица, когда я приставил пистолет к его виску! Какая жалость, что я не мог записать!

Д\'Изола говорил спокойно, не подбирая слова, не задумываясь.

— Ну а раз уж мы составляем список моих жертв, можете внести в него и Франческу Поцци, подругу Луиджи Кантора. Это я придумал возложить на нее ответственность за покушение, в котором она погибла. Если вас это интересует, я сохранил несколько чудесных снимков того взрыва.

Д\'Изола уже не наставлял револьвер на Сару. Теперь дуло было направлено в пол, примерно в метре от него. Саре вполне хватило бы времени выхватить собственный «магнум» тридцать восьмого калибра и всадить ему пулю в лоб прежде, чем он успел бы среагировать.

Она поднесла руку к кобуре на поясе. Но ее ждала неприятная неожиданность: там, где должно было находиться оружие, рука нащупала лишь пустоту. И тут Сара вспомнила, что статус туристки исключал возможность путешествия со служебным оружием. Она проклинала себя за то, что оставила револьвер дома, на тумбочке у кровати.

Теперь у нее оставался только один шанс: выиграть время и посмотреть, что предпримет Д\'Изола.

— Но ведь не убивали же вы всех этих людей только ради удовольствия заснять их агонию? — спросила она банкира. — У такого упорства должна быть какая-то причина?

Д\'Изола присел на корточки перед креслом и приставил дуло пистолета ко лбу Сары.

— А с каких это пор для убийства требуется повод? Большинство нам подобных влачат такое жалкое существование! Сокращение их числа — это же почти благотворительность. Как вам кажется, вы принадлежите к числу подобных паразитов, капитан Новак?

— Вы совсем спятили.

— Да нет же, послушайте... Ну, что касается моих последних жертв, то их убийство мне заказали. У меня не было выбора, иначе я сам оказался бы в удобном гробу. У меня был старый должок, который всплыл внезапно, когда драгоценной Наталии пришла в голову злосчастная идея позировать на фоне картины, которую мне полагалось уничтожить двадцать пять лет назад. Нет нужды объяснять вам, что человек, поручивший мне это в то время, очень рассердился, узнав, что я солгал ему. И мне пришлось пообещать ему, что я доведу работу до конца.

Сара чувствовала, как ледяная сталь пистолета скользит по ее виску. Банкир сдвинул дуло еще на несколько сантиметров и остановился на ее скуле.

— Мне еще не удалось добыть картину, — продолжал он, — но я надеюсь, что в самом ближайшем будущем мои усилия увенчаются успехом. И в этом мне поможете вы, капитан Новак. Не правда ли, это замечательно?

49

Я находился в Риме уже три дня, но до сих пор не имел никаких известий об отце. Накануне Тененти целый вечер звонил кому-то, однако выяснить, где его содержат, ему не удалось. Его другу-комиссару повезло не больше. История насчет военного госпиталя оказалась чистейшей воды выдумкой.

Казалось, отца поместили под какой-то свинцовый колпак. Никто не знал, где он находится и как себя чувствует. С той минуты, как самолет, зафрахтованный министерством внутренних дел приземлился на итальянской территории, никакой информации не просочилось. Оставалось только гадать, знает ли вообще кто-нибудь, куда его отправили.

Чтобы не киснуть в номере, я решил сосредоточиться на своей профессиональной деятельности. Я отправился в аэропорт, чтобы принять ящики с деталями бертеновского идола «Кэмпбелл».

Впервые в жизни Лола сделала все как следует. У грузового самолета меня ждал мебельный фургон и необходимый персонал, то есть пять великанов, самый маленький из которых был двухметрового роста и весил сто тридцать килограммов.

Куски идола были расфасованы по трем ящикам высотой с меня. После примерно часа усилий пятеро братишек Конана сумели-таки впихнуть их все в фургон, неоднократно помянув при этом мою мать, мать моей матери и всю женскую половину моей семьи, начиная с сотворения мира. Я приписал такую несдержанность речи надвигавшейся грозе и воздержался от комментариев, чтобы не нервировать их еще больше.

Незадолго до обеда мы прибыли по адресу, указанному в доставочной квитанции. Мои новые друзья поставили фургон перед домом клиента, выволокли ящики под изумленными взглядами охраны и забрались в свою машину прежде, чем я успел их остановить.

Объяснить охранникам, почему в вестибюле здания находится разобранный на части идол весом в полторы тонны, оказалось примерно так же легко, как совершить тройное сальто без страховки. Я уговаривал их минут пятнадцать, прежде чем они наконец согласились сообщить хозяину о моем приезде.

Через несколько мгновений раскрылись двери лифта, и ко мне устремился мой клиент. По дороге он обругал охранников и пригрозил, что отправит их пасти коз у черта на рогах, если они позволят себе что-то подобное еще с кем-то из приглашенных им людей.

Я воспользовался этой паузой, чтобы прочесть имя на визитной карточке, которую он оставил мне при предыдущей встрече.

— Прошу вас простить невоспитанность моей охраны, господин Кантор. Единственное, что их оправдывает, — мы не ждали вас так рано. Вы приехали на два часа раньше, чем предполагалось, что свидетельствует о великом мастерстве — ведь вы представляете себе, что творится с движением в нашем добром старом городе. Как долетели?

— Очень хорошо, спасибо. Я счастлив вновь увидеться с вами, господин Д\'Изола. Все здесь, — сказал я, указывая на ящики с частями идола. — Вы хотели бы, чтобы я их куда-то передвинул?

Конечно, мой вопрос носил чисто формальный характер. Даже если бы я год накачивался стероидами, и то не смог бы приподнять самый легкий из ящиков. К моему великому облегчению, Томмазо Д\'Изола обнял меня за плечи и повел к лифту.

— Ящикам здесь самое место. Позже мои люди займутся ими. Пойдемте ко мне в кабинет. Я хотел бы кое-что показать вам. Выскажите свое мнение, вы же знаток. Надеюсь, вы можете уделить мне немного времени?

— Конечно. Мне не терпится увидеть вашу коллекцию, — соврал я.

— Отлично. Входите, Алекс. Вы мне позволите называть вас по имени, не правда ли?

Не дожидаясь моего ответа, он нажал кнопку последнего этажа. Лифт медленно вознесся на самый верх здания.

— Я держу самые красивые вещи у себя в кабинете. Там они в большей безопасности, чем в других помещениях. Мой особняк, как и любое историческое здание, вот-вот окажется открыт всем ветрам.

Двери лифта раздвинулись. Д\'Изола указал мне на комнату, находящуюся в конце коридора:

— Вот сюда, прошу вас. Весь персонал обедает. Нам никто не помешает. Заходите же!

Я вошел в его кабинет и застыл на пороге. Прямо передо мной висела картина Ротко, о которой говорила Лола, композиция, достойная украшать собой музей «Метрополитен». В сочетании с двумя картинами Шагала на библейские темы, висевшими на боковой стене, она образовывала ансамбль, за который хранители многих всемирно известных музеев отдали бы годовой бюджет на приобретение. Кроме того, на стене напротив висели Пикассо голубого периода, великолепный женский портрет работы Балтуса и несколько работ импрессионистов на бумаге.

Находившиеся тут же скульптуры также свидетельствовали об отменном вкусе и неограниченных финансовых возможностях. На одном постаменте с неизменным Роденом, без которого не обходится ни одна престижная коллекция, стояла превосходная гипсовая работа Камиллы Клодель. Из противоположного угла на нее смотрела бронзовая скульптура Жермен Ришье, доказывая, что пристрастия Томмазо Д\'Изолы не ограничиваются каким-то одним жанром.

— Ну, что скажете, Алекс?

Я почувствовал, как по моему затылку пробежал холодок — первый симптом запущенного синдрома Стендаля.[3]

— Я никогда не видел столько шедевров в одной частной коллекции. И у вас есть еще что-то в этом роде?

Томмазо Д\'Изола кивнул:

— Здесь хранятся лишь те, смотреть на которые мне никогда не наскучит. Остальные находятся в сейфах в подвале. Должен признаться, я горжусь своей маленькой коллекцией. Я потратил на нее много сил. И денег, разумеется.

Д\'Изола расположился перед Ротко и пригласил меня сесть напротив него.

— Поговорим серьезно, Алекс. Вы подумали над моим предложением по поводу той картины? Я готов купить ее у вас за сто тысяч евро.

— А я могу лишь повторить свой отказ, — ответил я. — Я не расстаюсь с этой картиной со дня смерти моей матери. Она слишком много значит для меня. Я не намерен расставаться с ней.

— Поверьте, мне очень жаль. Если вдруг когда-нибудь передумаете, не стесняйтесь, позвоните мне.

Я молча кивнул. От его настойчивости мне становилось не по себе. Со вчерашнего дня я знал, что автопортрет Орацио Борджанни не стоил таких денег. За эту сумму Д\'Изола мог купить едва ли не все его наследие.

Чтобы скрыть замешательство, я встал и подошел к гипсовой скульптуре Клодель. Издали я не рассмотрел ее, но теперь увидел, что она изображала старуху, разрезающую нить. Я не устоял перед искушением и дотронулся до нее кончиками пальцев.

— Интересно, правда? — заговорил Д\'Изола. — Эта тема вовсе не характерна для творчества Клодель. Это одна из трех Парок, перерезающая нить жизни. Она вылепила это за несколько дней до расставания с Роденом. Своего рода предчувствие, несомненно.

Услышав упоминание о Парках, я вздрогнул.

— Парки — это центральный элемент на гербе моей семьи, — продолжал Д\'Изола. — Подобно им, мы, банкиры, держим в руках жизни нам подобных. Символика, конечно, грубоватая.

Сигнал тревоги в моем мозгу звенел все сильнее. В этот момент я понял, почему Д\'Изола так стремился купить у меня автопортрет Орацио Борджанни.

Кто, как не банкир, ищущий клиентов среди самых богатых семей Рима, мог располагать самой лучшей картотекой потенциальных покупателей ворованных картин? Томмазо Д\'Изола — вот недостающее звено цепочки!

Наставленный на меня револьвер лишь подтвердил мою догадку.

— Не пытайтесь выкинуть что-то смешное, Алекс. На прошлой неделе я наблюдал за вашими подвигами в схватке с Марио Монти. Без вашей помощницы вы были бы уже мертвы. Вы не способны обороняться даже против чахоточной монашенки. И не пытайтесь кричать. В ожидании вашего посещения я распустил всех слуг по домам.

Хотя мне ужасно хотелось броситься на него, я осознавал, как ограничены мои силы в ближнем бою. Кроме того, зная, что пуля всегда опередит кулак, я предпочел замереть на месте.

— Но ведь вы не убьете меня здесь? — осведомился я, пытаясь справиться с дрожью в голосе.

— Да, мне будет сложно объяснить секретарше, откуда взялось пятно крови на ковре. Поэтому я предпочел бы обойтись без стрельбы. Я просто хочу поговорить с вами.

— Но для этого не нужно оружия. Я вполне доступен. Мы могли бы поговорить даже по телефону.

— Алекс... Можете вы перестать шутить хоть на минутку? К сожалению, нехватка времени не позволяет мне насладиться беседой с вами. Мне нужна эта картина. И как можно скорее. Я не хочу умирать, и вы тоже не хотите. Поэтому вот что мы с вами сделаем: вы забираете картину и спокойно ждете у себя в номере, когда я снова свяжусь с вами. И не вздумайте посвящать во все это милейшего Тененти. Мне не хотелось бы, чтобы он путался у нас под ногами, когда произойдет обмен.

— Какой обмен? У вас нет ничего, что могло бы заинтересовать меня.

— Я бы на вашем месте не был так в этом уверен. Вы ведь знакомы с капитаном Новак? Так вот, она уже три дня находится в Риме. Вчера она даже явилась ко мне без приглашения. Одним словом, я ей немного помог.

— И что же?

— Вы любите крыс, Алекс? Вряд ли... И она не любит. А там, где я ее запер, полно крыс. И в стенах, и под полом. Десятки голодных крыс. Она всю ночь пыталась не дать им полакомиться своим нежным телом. Но она не может вечно бодрствовать. И в тот момент, когда ее сморит сон, кто-нибудь из моих подопечных вцепится ей в ушко. Если повезет, она сможет бороться со сном до сегодняшнего вечера.

— Плевать мне на эту легавую. Она подозревает меня в убийстве Наталии. Пусть ее сожрут ваши чертовы крысы.

На самом деле Сара Новак вовсе не оставляла меня безразличным, особенно когда надевала обтягивающие кожаные брюки.

— Ну, сколько же красивых девушек из вашего окружения мне придется убить, чтобы склонить вас к сотрудничеству? — спросил Д\'Изола. — Я убил Наталию, если понадобится, я убью Сару Новак, а потом настанет через вашей прелестной помощницы. Я хочу эту картину, Алекс. Я не остановлюсь ни перед чем. Не лучше ли положить конец этому мучительному пути?

В этот момент я вспомнил, что учился в немыслимо дорогой коммерческой школе. Среди того, чему меня научили, числились переговоры, в том числе такой их вариант, как «детальное обсуждение вопроса с полными ублюдками». Сейчас, когда один из них сидел передо мной, настало время воспользоваться этим и применить знания на практике.

Я постарался изобразить полное безразличие.

— На эту дуреху из полиции мне начхать. Предложите мне что-то другое.

— Чего вы хотите?

— Мне нужны сведения об отце. И доказательства моей невиновности в убийстве Наталии.

Д\'Изола расхохотался. На минуту я решил, что сейчас он выстрелит в меня, чтобы проверить, правда ли, что воздушные шарики сдуваются, когда их протыкаешь.

— Неужели я предоставлю вам доказательства собственной вины? Вы что, дурак?

— Но вы же не один были в ее квартире в ту ночь. Наталия ни за что не открыла бы вам дверь. Кто вас провел туда?

— Фарг, адвокат Кемпа. Из него вышел бы отличный виновник, но мне пришлось убрать и его.

— Тем лучше. Он не станет защищаться. А если вы пришьете инспекторшу, никто не станет приставать к вам со всей этой историей. Помогите мне отмыться, дайте доказательства вины Фарга, а я отдам вам картину.

— И вы спокойно позволите мне убить Сару Новак?

Я кивнул, глядя ему прямо в глаза. Сейчас нельзя было отступать. Я думал о Такеси Китано. Я даже улыбнулся, как он, правым уголком рта. Я стал настоящим мерзавцем. Я мог победить сукина сына банкира на его собственном поле.

— Я же вам сказал. Мне плевать. С ее смертью у меня все наладится. Но мне надо стребовать с нее один должок. Из-за нее я провел скверную ночь. Хочу увидеть ее прежде, чем вы с ней разберетесь. Ведь ваши крысы все равно съедят ее, даже если у нее будет сломана пара костей?

Я подошел к краю пропасти. Дальше хода не было. В глубине души я не мог поверить, что Д\'Изола пойдет за мной так далеко.

Однако он охотно сделал это. Глупость человеческая поистине безгранична. Иной раз пожалеешь, что не стал жуликом.

— Ладно, — согласился он. — Я ее вам доставлю. И также скажу, где находится ваш отец.

— Отлично. В котором часу?

— Ближе к полуночи. Место встречи уточню по телефону.

— Отлично... Видите: немного доброй воли — и все уладилось.

Не давая хозяину возможности отреагировать, я вышел из комнаты и направился прямо к лифту. Дух Китано покинул меня, лишь когда я оказался на улице. Я надеялся, что он не убежит куда-то далеко. Ведь он понадобится мне, когда настанет время свести счеты с этой сволочью банкиром.

50

— Наконец-то ты решил вести себя как доминантный самец! Ничего не меняй... Когда ты такой, ты меня жутко возбуждаешь!

Никогда еще голос Лолы не вибрировал так страстно. Итак, она оценила мою новую сущность.

Эту новость нельзя было назвать особенно радостной. Если даже она начинает уважать меня, то куда же катится мир?

— Я не уверен, что Д\'Изола поддался на мой обман, — признался я, поборов желание быть причисленным к лику святых при жизни. — Не исключено, что он собирается гнусно обмануть меня, например, перестрелять всех подряд.

— Не беспокойся, лапочка. Я уверена, что ты справишься с этой швалью.

Мне предстояло совершить следующий из двенадцати подвигов Геракла: успокоить Лолу, иначе к моему приезду она станет совсем невыносимой. Мне вовсе не улыбалось уцелеть после скверного приема со стороны Томмазо Д\'Изолы, чтобы после этого умереть от сексуальных излишеств в объятиях моей помощницы.

— А где ты собираешься добыть пушку? — спросила Лола.

— Ты о чем?

— Об оружии. Не пойдешь же ты к этому типу с голыми руками? Напоминаю, он уже убил трех человек. Алекс, он ненормальный. Тебе нужна пушка. И побольше. Как жалко, что легавые не вернули нам «магнум». И кроме того, ты не можешь отправиться на эту встречу, не составив плана действий. Что ты собираешься там делать?

Об этом я еще не думал, но признаться в этом Лоле было совершенно немыслимо. В случае дурного поворота событий мне хотелось бы остаться в ее памяти супергероем, уверенным в своих силах.

— Все предусмотрено, — сказал я небрежно. — Я больше не могу разговаривать. Я немного спешу. Завтра все расскажу.

Если еще буду жив.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— До завтра, красавчик.

— Привет.

Я повесил трубку, несколько разочарованный разговором с Лолой. Моя помощница обладала врожденным даром разрушать мою психологическую защиту. Может быть, у нее были самые лучшие намерения, но ей хватало двух фраз, чтобы моя внешняя уверенность рассыпалась в пух и прах.

Лола была не так уж неправа. Отправиться к Томмазо Д\'Изоле без оружия и без плана действий мог только самоубийца. Лучше уж сразу свести счеты с жизнью с помощью хорошей порции водки с фантой.

Мало того, что в пять лет я лишился матери, что в тридцать лет меня бросила самая красивая женщина в мире и меня же обвинили в ее убийстве, так теперь я пер напролом в логово убийцы-рецидивиста. Либо какому-то злому демону был неприятен сам факт моего рождения, либо я обладал немыслимыми способностями уродовать собственную жизнь.

Несмотря на обещание не впутывать в эту историю Тененти, ближе к вечеру я позвонил ему и сообщил о своей неминуемой гибели. Когда я пересказал ему свой разговор с банкиром, он расстроился.

— Алекс, тебя ни на минуту нельзя оставить одного — ты сразу же сделаешь какую-нибудь глупость...

Валяй, Серджо, выпори меня хорошенько. Ты знаешь, я это обожаю.

— Я не знал, что это он — убийца. Я понял это слишком поздно.

— Надо было выиграть время. И ни в коем случае не обещать встретиться с ним сегодня вечером.

— Легко сказать, если он приставил мне пистолет ко лбу. Мне пришлось импровизировать. В подобных обстоятельствах мои мозговые клетки работают довольно медленно. Хотел бы я увидеть тебя на моем месте.

Вслед за бьющим через край энтузиазмом Лолы замечания Тененти уничтожили последние крохи моей уверенности. Я был на грани нервного срыва, а он не мог придумать ничего лучшего, как снова и снова указывать мне на мои ошибки. Нет, меня действительно окружала команда тонких психологов...

В конце концов Тененти понял, что не стоит лишать меня последних рубежей обороны.

— Ну, ладно, хорошо... Главная проблема в том, что мы не знаем, где именно Д\'Изола собирается произвести обмен. Если бы мы это знали, то, по крайней мере, могли бы приготовить ему небольшой сюрприз. Каким образом ты собираешься освобождать заложницу?

— Я думал, ты мне что-нибудь подскажешь. Мой опыт в подобных делах ограничивается голливудскими блокбастерами. Рано или поздно негодяи совершают какую-то идиотскую ошибку. Однако, поскольку сейчас на карту поставлена моя жизнь, я предпочел бы не рассчитывать на такую вероятность. Лучше иметь запасной вариант на тот случай, если Д\'Изола окажется не полным кретином. Кстати, ты не мог бы одолжить мне какое-нибудь оружие?

— Алекс... — вздохнул Тененти. — Я фотограф, а не наемник. Не собираешься же ты швырнуть ему в лицо один из моих аппаратов «лейка»?

— Так что же делать?

— Дай мне время, чтобы кое-что отладить. Не выходи из номера, я сейчас приеду. И главное — ничего не пей.

Тененти приехал в отель, когда уже темнело, а я чувствовал, что готов опустошить мини-бар. По зрелом размышлении мы пришли к выводу, что, если у Д\'Изолы имелось преимущество в месте и во времени, мы превосходили его численностью. Это было уже что-то.

В любом случае, если мы хотели передать его в руки правосудия, его надо было взять живым. Мертвый Д\'Изола гроша ломаного не стоил. Без его свидетельства никто и никогда не смог бы осудить Марини за убийство моей матери.

Д\'Изола позвонил чуть позже одиннадцати. Он назначил мне встречу в подвале некой частной клиники — он был одним из ее совладельцев. Он еще раз напомнил мне, что с моей стороны будет крайне неразумным посвящать в это дело полицию. Я подтвердил ему, что намерен прийти один и принести картину.

— Ну и какая у нас программа? — спросил я Тененти.

— А у нас есть выбор? Идем туда, пытаемся выяснить, где твой отец, меняем девушку на картину и стараемся уйти живыми из этой клиники.

— А доказательства вины Марини? Если мы отдадим ему картину, у нас уже ничего не останется. Все будет закончено. Эти гады выйдут сухими из воды.

— Пока что на это наплевать. Прежде всего, надо спасать Луиджи и твою приятельницу. А когда мы их найдем и если нам удастся уйти всем вместе, вот тогда спокойно подумаем над остальным. Наверняка есть какой-то способ доказать, что Марини и Д\'Изола замешаны в этом деле.

Имея большой опыт вранья относительно экспонатов, выставленных в моей галерее, я безошибочно понимал, когда мои собеседники сами не верили в то, что говорили. Однако в данном случае я не знал, в чем именно не уверен Тененти: в том, что нам удастся прижать их, не имея картины, или в том, что у нас есть шансы уйти живыми из этой клиники.

Я предпочел больше не думать на эту тему. Я взял куртку, бросил последний взгляд на комнату, чтобы убедиться, что нигде в ней не валяется забытый кем-то автомат или гранатомет, а потом вышел навстречу своей судьбе.

Клиника, в которой нас ждал Д\'Изола, находилась в жилом районе на окраине Рима. Чтобы гарантировать неожиданность, за два поворота до места Тененти усадил меня за руль, а сам пошел пешком. Я запарковался на частной стоянке у клиники и вышел из машины. К груди я прижимал автопортрет Орацио Борджанни, аккуратно свернутый и упакованный в картонный цилиндр, как талисман.

Томмазо Д\'Изола дал мне простые и четкие указания: открыть входную дверь, воспользовавшись определенным кодом, и спуститься в подвал, в одну из операционных. Там я отдам ему картину, а он выдаст мне Сару Новак на то время, которое мне потребуется для осуществления небольшой мести.

Я оставил входную дверь открытой, чтобы Тененти мог беспрепятственно последовать за мной. Внутри горел свет, так что мне не составило труда найти лестницу в подвал.

Спустившись, я услышал голос банкира, доносившийся из самого дальнего конца коридора:

— Алекс, идите все время прямо. В дальнюю комнату.

Я медленно шел к нему. Д\'Изола ждал меня, сидя на табурете, скрестив руки на груди. Револьвера я не видел, но, заметив, как вздувался его карман, решил, что с моей стороны будет неосмотрительно обнаруживать свои намерения. Хотя я знал, что Тененти следует за мной в нескольких шагах и готов вмешаться в любой момент, мне было очень не по себе.

Сара Новак лежала на полу в глубине комнаты. Ее руки были прикованы к радиатору отопления, вделанному в стену, рот заклеен широкой полосой скотча. Было видно, что она совсем обессилела.

Судя по тому, какой ужас отразился на ее лице при моем появлении, стало совершенно понятно, что ее подозрения превратились в уверенность. Она считала, что я повинен в смерти Наталии, а Д\'Изола — мой сообщник.

Я не сделал ничего, чтобы приободрить ее. Я хотел отомстить ей за ту кошмарную ночь, которую она устроила мне после смерти Монти в галерее.

— Ну что, Алекс, узнаете капитана Новак?

— Конечно. Счастлив вновь увидеть вас, Сара. Надо сказать, вы выглядите менее грозно, чем при нашей последней встрече...

Сара Новак попыталась что-то ответить мне, несмотря на кляп. Мне показалось, что я расслышал что-то вроде «сукина сына». Мое влечение к ней лишь усилилось.

— Вы ведете себя неблагоразумно, оскорбляя психопата, Сара. Никто не может предугадать его реакцию. Я могу в любой момент слететь с катушек. Вы говорили мне об этом при нашей первой встрече, когда сообщили о смерти Наталии. Мы с вами немного позабавимся, а потом вы снова вернетесь в общество милых грызунов нашего хозяина. Что скажете по поводу такой программы, господин Д\'Изола?

— Восхитительно. Камера у меня наготове. Я не упущу ни одного вопля капитана Новак. А вы не забыли картину?

Я показал ему картонный тубус:

— Я отдам ее вам, когда вы скажете мне, где содержится мой отец. Картина в обмен на информацию. Мы так договорились.

Д\'Изола встал с табурета, сделал несколько шагов ко мне и встал, глядя мне прямо в лицо.

— Неужели вы поверили, что ваша комедия сработает? Алекс, на настоящего злодея вы не тянете. Вы никогда не позволите мне убить эту женщину. Она по-прежнему остается вашим лучшим козырем, чтобы оправдаться.

В этот момент Сара Новак поняла, что я на ее стороне. В ее взгляде я увидел признаки волнения. Я был ее спасительной соломинкой, и она прекрасно осознавала это.

Она изо всех сил потянула наручники, но не сдвинула радиатор ни на миллиметр.

Д\'Изола рассеянно посмотрел на нее:

— Приберегите силы для крыс, капитан Новак. Вам они скоро понадобятся. Что до вас, милый Алекс, вы отдадите мне картину.

На этот приказ я не отреагировал. Томмазо Д\'Изола вялым жестом достал револьвер.

— В этой комнате нет ковра, Алекс. С кафеля кровь смывается очень хорошо. Соответственно, я могу всадить пулю вам в сердце, и это никого не напугает. Поверьте, если вы немедленно не отдадите мне картину, я так и сделаю.

В ожидании вмешательства Тененти я не шелохнулся. Из коридора послышались шаги, и я повернулся. Тененти действительно шел ко мне, но он был не один. Другой человек шел за ним, приставив пистолет к его затылку.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать этого человека, которого я видел накануне по телевизору, — и все потому, что он был одет в обычный костюм.

Кардинал Марини толкнул Тененти ко мне и встал рядом с банкиром. Ангельское выражение на его лице сменилось высокомерной улыбкой. Стоявший передо мной человек был не кандидатом на папский престол, а заказчиком убийства моей матери.

В этих обстоятельствах я затруднялся найти в нем хоть какое-то обаяние. В любом случае ясно было одно: учитывая, как умело он манипулировал толпами, передо мной стоял чемпион мира по лицемерию во всех весовых категориях. Не найди он свое призвание в религии, из него вышел бы отличный актер.

— Я пришел вовремя, не так ли? — осведомился он по-итальянски. — Я увидел какого-то бродягу, слонявшегося вокруг клиники, и пригласил его на праздник.

— Прости, Алекс... — вздохнул Тененти.

— Ничего. Следовало ожидать, что этот гад придет не один. Вот он и появился в сопровождении начальничка собственной персоной... Какая честь для нас, кардинал. Обычно вы поручаете грязную работу наемным убийцам.

— А на сей раз я решил лично убедиться в том, что вас уничтожат. Это большая самонадеянность с вашей стороны — думать, что нас можно так легко поймать в ловушку. Да посмотрите вы на себя! Дряхлый левак и безрассудный сирота! Команда, заведомо обреченная проиграть! Особенно вы, Алекс. В этом вы очень похожи на своих родителей. Они погибли из-за собственной глупости, а ваша глупость позволит вам очень скоро присоединиться к ним.

— Что это значит? Что вы сделали с моим отцом?

— Добиться его экстрадиции было проще простого. Только так мы могли вынудить вас прибыть сюда, причем с картиной. Несмотря ни на что, он был еще слишком опасен, чтобы мы оставили его в живых. Ну, вот мы и решили ускорить его кончину на несколько недель. Он испустил дух еще до того, как самолет приземлился в Риме. Трагическое, но необходимое событие. Когда все уляжется, власти опубликуют сообщение о смерти, составленное по всей форме. Покажите ему, Д\'Изола.

Банкир достал из внутреннего кармана пиджака снимок и показал мне. Обнаженное тело моего отца лежало на каталке в морге.

Я швырнул фотографию на пол и, не раздумывая, бросился на Марини.

— Сволочь! — заорал я, занося руку для бокового удара.