К тому же если с названием трактата соглашались все без исключения, то его содержание оставалось полной загадкой. Для некоторых «De forma mundi» сводилась к переформулированию арабской космологии под влиянием Сигера Брабантского и Боэция Дакийского, главных представителей аверроизма. Противники этой гипотезы полагали, что Вазалис, напротив, мог предвосхитить теорию свободного падения и движения тел по наклонной плоскости, которая тремя с половиной веками позже стоила Галилею папского интердикта. Эти противоречивые теории приводили к нескончаемым перепалкам между специалистами. В действительности, никто не знал в точности, что именно заключал в себе «De forma mundi».

Около восьми часов вечера, когда Валентина уже собиралась отказаться от борьбы, компьютер пискнул, извещая о прибытии нового сообщения. Озаглавленный «Highway to Hell» [13] файл демонстрировал характерный для Вермеера стиль:

«Салют, крошка. Полагаю, ты уже достаточно настрадалась сегодня. Услуга за услугу, не забывай».

К сообщению прилагался некий документ. Валентина открыла его без особой надежды, уверенная, что имеет дело с одним из тех глупых розыгрышей, на которые Хьюго был большой мастак.

Она ошибалась. Вермеер прислал репродукцию довольно удачного эскиза, нанесенного черным камнем или свинцовой иглой на неустановленную основу. Скан был очень плохого качества, почти размытый, как если бы воспроизводил какую-то старую фотографию, а не подлинный документ.

Валентина никогда не видела этот этюд, но композиция напомнила другой рисунок, который попался ей на глаза несколькими годами ранее, когда она проходила практику в библиотеке Ватикана.

Распечатав страницу, она направилась к горке картонных коробок, в которых валялись вперемешку музейные каталоги и монографии художников, ее трофеи, скопившиеся за годы работы и посещения музеев. Перерыв несколько картонок, она наконец обнаружила искомую брошюру. Уже через пару секунд Валентина открыла нужную страницу.

Она поместила рядом скан, присланный Вермеером, и воспроизведенную в брошюре иллюстрацию. Два рисунка были поразительно похожи как в деталях, так и в композиции. Стилистическое сходство позволяло полагать, что автором обоих являлся один и тот же человек, и что, если так оно и было, этюд можно расценить как подготовительную работу к окончательной версии.

Последняя принадлежала к серии набросков на пергаменте, которые Боттичелли написал, иллюстрируя «Божественную комедию» по просьбе Лоренцо Медичи, кузена и тезки Лоренцо Великолепного. В данном случае речь шла об иллюстрации к десятой песне произведения, в которой Данте рассказывал о своем путешествии в шестой круг Ада, определенный для еретиков.

Прорисованный металлической иглой, затем обведенный чернилами и частично раскрашенный, рисунок датировался началом девяностых годов пятнадцатого века. На нем был изображен флорентийский поэт, легко узнаваемый благодаря традиционному колпаку и длинному красному плащу, который бродил по кладбищу в компании его проводника, Вергилия, бородатого старца. Из-под приоткрытых крышек гробов вырывались языки пламени, среди которых можно было рассмотреть искаженные от боли лица проклятых.

Двое мужчин были представлены на рисунке несколько раз, по мере их продвижения по кладбищу. Начавшись в правом верхнем углу страницы, их путь заканчивался в противоположном, нижнем, углу, перед большой гробницей, на крышке которой имелась надпись: «Anastasio Papa guardo» [14].

Боттичелли в точности передал строки «Божественной комедии». Впрочем, и сам Данте довольствовался передачей средневековой традиции, которая ставила в упрек римскому папе его терпимость по отношению к монофизитскому расколу, произошедшему при Акакии Константинопольском в конце пятого столетия. Злонамеренные средневековые богословы за подобный широкий взгляд на вещи без раздумий отправляли его автора на пылающий костер.

Обнаруженный Вермеером этюд довольно точно предварял окончательную версию иллюстрации. Основное отличие представляла выбитая на крышке гроба надпись: на сей раз речь шла не о папе Анастасии, а о неком «Vasalius Sorbonae», которого Боттичелли объявил главным адептом всех категорий ереси.

Эта модификация была важна по многим причинам. Главная заключалась в том, что других древних ссылок на Вазалиса в документах Вермеера не имелось. Если эскиз подлинный, значит, перед Валентиной находилось неопровержимое доказательство того, что Вазалис не был выдумкой группы просвещенных ученых. Тот факт, что Боттичелли осмелился назвать его, означал, помимо прочего, и то, что в конце пятнадцатого века в кругу людей образованных — или, но крайней мере, в неаполитанском обществе, куда был вхож художник, Вазалиса воспринимали как реального человека, а не как легенду.

Вторая занимательная сторона этого этюда была сугубо художественной. До сих пор ни один из подготовительных эскизов Боттичелли к его работе над «Божественной комедией» обнаружен не был. Представленные на обратной стороне пергамента, на который некто Никколо Мангона переписал текст Данте, иллюстрации пропали вскоре после их создания.

Девять из них, в том числе та, на которую смотрела сейчас Валентина, были случайно найдены в семнадцатом веке в библиотеке Ватикана, внутри некоего сборника, принадлежавшего прежде шведской королеве Христине.

Вторая группа, в количестве восьмидесяти трех листов, была идентифицирована двумя веками позже у одного парижского библиотекаря и, перейдя в руки герцога Гамильтона, в 1882 году была перекуплена директором берлинского Королевского кабинета рисунков и эстампов.

Почти все рисунки Боттичелли были в конце концов обнаружены. Рисунки, но не наброски к ним. После изучения компетентными учеными этот эскиз мог пролить свет на творческий процесс художника, о котором, казалось, уже невозможно было узнать что-то новое.

С точки зрения искусствоведения, в руках Вермеера оказалось необычайное сокровище. Валентина даже представить не могла, какой ценовой планки достигает рисунок, если будет выставлен на торги. Упоминание Вазалиса могло лишь увеличить его стоимость, так как оно добавляло к авторитетной подписи Боттичелли некий драматический элемент, на который так падок рынок искусства.

Валентина схватила трубку и по памяти набрала номер друга.

— Мой мизинчик говорит мне [15], что это моя любимая простолюдинка… — услышала она голос Вермеера. — Ну как, я тебя хоть немножко порадовал?

Валентина не была настроена шутить. Она сразу же перешла к делу:

— Где ты нашел этот рисунок? — сухо спросила она.

— Пути Господни неисповедимы, ты же знаешь.

— Перестань, Хьюго. Я целый день потратила на твою ерунду. Если бы ты сразу прислал мне этот эскиз, я избежала бы серьезной головной боли. По твоей вине я распечатала по меньшей мере пятнадцать статей на немецком.

— Так и было задумано: лишь погрузившись в этот поток несущественных документов, ты смогла оценить всю важность рисунка. Простой вопрос психологии.

— Где он находится, Хьюго? — повторила Валентина.

— Если скажу, что не имею об этом ни малейшего понятия, поверишь?

— Нет.

— Тем не менее это истинная правда. У меня есть лишь его фотография. Снимок сделан какое-то время назад, и, сам по себе он очень плохой, как ты могла заметить. Что стало с подлинником, мне не известно. Я его никогда не видел.

Вермеер сделал небольшую паузу. То, что он собирался сказать, вряд ли понравилось бы Валентине. Он знал это наверняка и приготовился к новому выплеску раздражения.

— Буду честным до конца, я даже не уверен, что это действительно Боттичелли.

— Ты что, издеваешься? Зачем тогда ты мне его прислал?

— Успокойся. Самое интересное здесь то, как именно попало ко мне это фото. Будешь слушать или же нет?

Валентина, казалось, немного утихомирилась.

— Рассказывай.

— Это произошло лет шесть или семь тому назад, как раз накануне моих небольших проблем с законом. Ну, ты и сама знаешь…

Вермеер всегда проявлял не характерную для него сдержанность, когда речь заходила о его конфликтах с законом. Когда это началось, они с Валентиной уже были знакомы. Она несколько раз обращалась к нему за помощью как к эксперту, не подозревая, что он связан с целой сетью торговцев произведениями искусства. Пелена спала с глаз, лишь когда ее пригласили в отделение полиции для дачи показаний.

После этого она долгое время вообще не желала видеть Вермеера. Прошло не меньше года, прежде чем голландцу удалось наконец убедить ее, что его преступная деятельность сильно преувеличена следователями и что в любом случае он подвел решительную черту под этим периодом своей жизни. Его поддержка в то тяжелое для Валентины время, когда ее выставили из Лувра, устранила последнюю настороженность в отношении к нему со стороны молодой женщины.

Конечно, Вермеер не был образцом высокоморального гражданина, но он никогда не отказывал друзьям и отличался завидной компетентностью во всем, что касалось искусства.

— Я получил этот снимок по почте, — продолжал он. — Подобные заказы поступали мне каждый месяц. Мне присылали репродукцию того или иного произведения, адрес, по которому следовало его искать, и аванс наличными. Когда я находил нужный предмет, то обеспечивал доставку, получал недостающую сумму и мгновенно все стирал из своей памяти. При желании я мог быть таким забывчивым… Только на сей раз все закончилось, едва начавшись. Шпики нагрянули в тот самый день, когда посредник должен был сообщить адрес, по которому находился рисунок. Мне всегда казалось, что то была не случайность.

— Что заставляло тебя так думать?

— Ищейки часами расспрашивали меня насчет заказчика этой кражи. Его я не знал, но выторговал полную амнистию в обмен на имя посредника, вошедшего со мной в контакт.

— И полиция задержала посредника?

— Спустя неделю флики обнаружили его тело в багажнике машины, с двумя пулями в голове. Я понял, что не в моих интересах проявлять настойчивость, но фотографию все же сохранил — так, на всякий случай.

— Значит, тебе неизвестно, где сейчас этот рисунок.

— В то время он находился в Париже. Исходя из той информации, которой я располагал, достать его было — раз плюнуть. Какой-то особой защиты там не было. Ни охранника, ни сигнализации, ни сейфа. Я бы заполучил его за пять минут и без всякого риска. Какая жалость… Да и деньги за столь легкую работу просто огромные. Думаю, кто-то провернул то дельце вместо меня. Счастливчик…

— Кого мог заинтересовать набросок? Уверена, у тебя есть на этот счет определенные соображения.

— Список длинный: едва ли не все музеи мира, большинство частных коллекционеров, да кто угодно… И эти гаденыши из Ватикана, разумеется. Им точно не нужно, чтобы имя Вазалиса всплыло на поверхность.

— А ты не преувеличиваешь?

— Их церкви пусты. Они потеряют последних верующих, если список тех, кого они ни за что превратили в пепел, расширится.

— Не пори чушь, Хьюго. У меня уже нет сил это слушать. Не надо, пожалуйста…

Просьба не подействовала. Вермеер не намеревался упускать случай развить собственный вариант теории заговора.

— Я забыл внести в свой перечень ЦРУ, «Найк» и всю эту мультинациональную мерзость. Как только речь заходит о бабках, можешь быть уверена — эти негодяи уже где-то рядом.

За все эти годы Валентина так и не поняла, то ли он излагает такого рода глупости вполне серьезно, то ли просто дурачится, делая вид, что верит в них. В любом случае, даже если Вермеер и шутил, то ничем этого не показывал.

Валентина решила сама покончить с исступленным восторгом друга:

— Захват сфер влияния и аккультурация масс… Можешь не продолжать, я в курсе…

Когда Вермеер уходил в разглагольствования, его было невозможно остановить. Он мог часами нести чушь на любую тему, будь то убийство Кеннеди или же проникновение наркокартелей на европейские финансовые рынки. Добрую половину ночей он проводил в навигации по тем Интернет-сайтам, на которых параноики всего мира обменивались так называемой конфиденциальной информацией.

— Слушай, Хьюго, — вздохнула Валентина, — с меня на сегодня довольно. Если у тебя больше нет ничего конкретного на Вазалиса, то я пошла баиньки. Валюсь с ног от усталости.

— Не сердись. Я отослал тебе все документы, какие были. Больше у меня для тебя в самом деле ничего нет. Зато если тебе нужен адрес прибежища Элвиса, могу просветить. Не интересует?

— Почему же? Всегда мечтала узнать.

— Правда?

Валентина даже не нашла в себе сил разозлиться и просто бросила трубку.

Да пусть он катится к черту, этот Вермеер, с его капризами избалованного ребенка. Как говорится, горбатого могила исправит. Либо принимай его таким, как есть, либо прекращай всякое общение.

Валентина отнесла свою вспышку агрессивности на счет загубленного вечера и решила пойти спать. Завтра у Элиаса Штерна ее ожидает целый день напряженной работы. Нужно восстановить силы.

Статьи, посвященные Вазалису, валялись на полу, рядом с компьютером. Валентина со всех сил пнула стопку бумаг.

Листы, исписанные немецкими словами, разлетелись по паркету, и ей тотчас же стало гораздо лучше.

10

Даже зная Анну, как говорится, «от» и «до», Давид ничего не мог с собой поделать и неизменно попадался на ее крючок. С момента их последней встречи прошло около двух месяцев, но и будучи готовым к тому, что она, как обычно, предпримет попытку соблазнить его, столь откровенного наступления он никак не ожидал.

Опустившись на стоявший напротив диван, Анна перекладывала ногу за ногу до тех пор, пока не нашла идеальную позицию для того, чтобы явить ему в лучшем свете свои обтянутые сеточкой стройные ножки, продемонстрировала неуклюжую попытку подтянуть пониже мини-юбку и тяжело вздохнула, обнаружив явный недостаток ткани. При этом она ни на секунду не сводила с него больших зеленых глаз.

Как ни старался Давид убедить себя в обратном, Анна ему нравилась. Подача тестостерона резко увеличивалась каждый раз, едва гибкая и точеная фигура молодой женщины попадала в его поле зрения. Анна это знала и не упускала возможности злоупотребить его слабостью.

Давид хотел избежать ее взгляда, но попытка оглушительно провалилась. Обманчиво невинная улыбка красотки сменилась откровенно порочной, когда вдруг дверь открылась и в квартиру вошел Поль, нынешний бойфренд Анны.

Поль подошел к Давиду пожать руку, процедил сквозь зубы «как поживаешь?» и, скинув велюровый пиджак, тоже сел на диван.

За все это время Анна ни на мгновение не отвела глаз от Давида. Юбка как-то незаметно уползла вверх, открыв еще несколько квадратных сантиметров божественных ножек. Решительно настроенный не доставить ей удовольствия поймать его на нескромном подглядывании, Давид сделал все возможное, чтобы сохранить безразличный вид.

Вырвавшись наконец из когтей ее взгляда, он с некоторым смущением посмотрел на Поля. Посвятила ли его Анна в детали их отношений? И если да, то какой степени? В отношениях с ней выбор вариантов был невелик: полная капитуляция или бегство. Добрую половину последних десяти лет Давид метался между двумя этими опциями, придя в конце концов к некоему не удовлетворяющему полностью обе стороны статус-кво.

Он жил своей жизнью, Анна — своей, гораздо более богатой и насыщенной, и ни одному из них такая ситуация не нравилась, особенно Давиду.

В целом картина не была исключительно мрачной. По крайней мере, его психическое здоровье больше не зависело от настроений Анны. Потому что Анна была настоящей фурией. В этом были и свои — довольно значительные — преимущества, особенно в сексуальном плане, но и неудобств это доставляло несоизмеримо больше. Жизнь рядом с ней состояла из непрерывной последовательности кризисов, конфликтов и жарких споров, прерываемых не менее горячими любовными порывами.

С Анной любая искра могла вызвать атомный взрыв. О существовании таких понятий, как «умеренность» и «золотая середина», она, вероятно, даже и не догадывалась.

Для нее жизнь пары сводилась к постоянному преодолению трудностей в отношениях с любимым человеком. Она никогда не давала передышек. Так как повседневных трудностей оказывалось недостаточно для воспламенения чувств и возбуждения конфликтов, она придумывала ничтожные предлоги для развязывания враждебных действий. В итоге все, разумеется, оканчивалось яростной схваткой в постели, но мимолетность этого удовольствия не стоила стольких огорчений.

Давид прожил с ней десять месяцев на втором курсе университета. На то, чтобы прийти потом в себя, ушло три года. С тех пор они довольствовались тем, что спали при удобном случае, то есть часто, когда Анна ни с кем не встречалась, и едва ли реже, когда у нее появлялся парень. Все остальное время они старались пересекаться как можно реже.

Со своей стороны Поль, похоже, неплохо приспособился к взрывному характеру спутницы. Физиономия его выглядела вполне упитанной, взгляд не метался загнанно по сторонам, да и вообще он не казался чрезмерно обидчивым, что было свойственно большинству жертв Анны. По крайней мере, пока. Со временем все могло измениться. С Анной любая волшебная сказка всегда заканчивалась плохо. Давид заплатил слишком большую цену, чтобы узнать это.

Поль и Анна познакомились прошлым летом на каком-то семинаре в Коллеж де Франс, Она наводила последние штрихи на свою докторскую по искусствоведению. Он только что получил престижную должность в Эколь Нормаль Сюперьёр.

Они оба представляли собой квинтэссенцию эффективности французской образовательной системы. Элита нации в смешанной парной версии. Годы упорной учебы, тысячи евро, полученных в виде различных стипендий и субсидий, десятки преподавателей, пытавшихся вложить в их бурлящие мозги лучшее из своих знаний, — и все это для того, чтобы голубки проводили время в постели вместо того, чтобы думать о будущем нации.

Полнейшая бесхозяйственность и пустая трата денег.

Вскоре Анна выложила Давиду причину, из-за которой пригласила его в гости.

— У меня хорошая новость… — начала она. — Мы с Полем решили пожениться.

Влюбленные, по всей видимости, рассчитывали получить согласие Давида или, по крайней мере, вызвать у него какую-нибудь реакцию. Головы их качнулись одна к другой, на лицах проступило то заговорщическое выражение, какое бывает у достигших полного взаимопонимания любовников.

Давиду едва не сделалось тошно.

Вместо ответа он глупо улыбнулся и без особого нетерпения стал ждать продолжения. Зная Анну, можно было не сомневаться, что она не удовольствуется одним лишь объявлением о свадьбе. Любое событие исторгало из нее фонтан скороспелых комментариев; мыслительную же деятельность она всегда оставляла на потом. А поскольку гормонам Анна всегда давала большую автономию, нежели нейтронам, то и сожалеть о собственной импульсивности ей приходилось весьма нередко.

И, конечно, она была не из тех, кто признает свои ошибки, даже когда становится слишком поздно.

— Я очень хочу, чтобы Поль стал отцом моих детей, — продолжала Анна, награждая соседа бесконечно нежным взглядом.

Фраза была столь прогнозируемой, что чувство омерзения у Давида лишь усилилось. Хотя Поль был по меньшей мере четвертой «любовью на всю жизнь — отцом моих детей», каких представляла ему Анна, он никак не мог смириться с мыслью, что она будет счастлива, в то время как самого его постигнет полнейшее душевное отчаяние.

— Великолепно, — вежливо отозвался он. — Дату уже выбрали?

— Анна настаивает, что мы обязательно должны расписаться еще до первой годовщины нашей встречи, — подал голос Поль. — Ты же ее знаешь. Горячая и страстная…

«Вот именно, осел, — горячая и страстная! Она бросит тебя накануне свадьбы, когда все приглашенные уже приедут, а ты подаришь ей бриллиант размером с мячик для гольфа… — мысленно добавил Давид. — Потом она, вся в слезах, прибежит ко мне, и все твои друзья будут смеяться над тобой до конца жизни. А так оно наверняка и будет».

Резюме этих глубоких мыслей уложилось в нескольких словах:

— Уверен, вы будете очень счастливы.

Он произнес эту фразу характерным для себя тоном, лицемерно искренним и теплым, но с едва уловимым оттенком снисходительного презрения. После того, что случилось с ним в последние годы, Давид едва ли был склонен верить даже в саму возможность некоего высшего земного счастья, поэтому то, что такой чуме, как Анна, удастся к чему-то подобному приблизиться, казалось ему верхом несправедливости.

— Ты действительно так считаешь? — спросила Анна, от которой этот едва заметный нюанс не ускользнул.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь. Вы созданы друг для друга, это бросается в глаза.

Давид бесстыдно лгал, и Анна это знала. Она обожала подобные ситуации. Видя, как он барахтается в джунглях собственных чувств, она испытывала ни с чем не сравнимую радость.

За словами Давида последовало долгое молчание. Анна и Поль воспользовались им для страстного поцелуя, чем вызвали у гостя новый приступ отвращения.

Поль почувствовал себя обязанным проявить интерес к гостю, вероятно, для того, чтобы подчеркнуть полноту своего счастья на фоне эмоциональных и профессиональных невзгод гостя.

— Ну, а ты, Давид, чем сейчас занимаешься?

— По правде сказать, ничем особенным.

Со следующим вопросом вышла небольшая заминка. Блестящий молодой ученый, Поль еще мог понять ту праздность, которую превозносил Цицерон или какой-нибудь тупица, умерший, по меньшей мере, две тысячи лет назад. В те благословенные времена otium [16] все еще являлся признаком благовоспитанности. Но мысль о том, что и в наши дни можно бессовестно предаваться этой «деятельности», была ему омерзительна.

Приняв оскорбленный вид — Давид видел нечто подобное в исполнении героя одного из старых, восьмидесятых годов выпуска сериалов, — он спросил:

— Как это?

— Пытаюсь побить рекорд длительности написания докторской. Надеюсь закончить к сорокалетию. Хотя теперь, после смерти моего научного руководителя, есть шанс дотянуть до шестидесяти.

Соболезнующая улыбка Поля подвигла Давида продолжить игру в роли асоциально-депрессивного элемента. К несчастью, эта роль подходила ему как нельзя лучше, и он почти не выходил из нее.

— А так как женщины не одаривают меня знаками благосклонности уже лет сто, — продолжал он, — то жизнь моя воистину несчастна. Еще вопросы будут? Или я могу пойти домой готовиться к суициду?

Давид достиг цели. Поль неуклюже заерзал, как будто сидел на доске с гвоздями.

— Не хотел тебя обидеть, — пробормотал он.

— Не волнуйся, — успокоила его Анна. — Давид шутит. Он обожает ставить людей в неловкое положение.

По правде говоря, Давид хотел лишь, чтобы его оставили в покое, но то было не во вкусе Анны.

— Ты ведь шутишь, не так ли? — настаивала она. — Давай скажи ему…

— Ну да, шучу… — с тем же невозмутимым видом ответил Давид. — Дурака валяю. О суициде и речи быть не может, пока не пересплю со всем агентством «Элит», включая секретарш и уборщиц.

Давид забыл, что одно из главных качеств Анны заключалось в ее способности повергнуть человека в самые глубокие бездны отчаяния с помощью двух-трех фраз.

Она немедленно ему об этом напомнила.

— Хватит изображать из себя подростка-недоумка, Давид… И не переживай: с первой же волной разводов у тебя тоже появится шанс создать семью…

В воображении Давида возникла картина: ангельское личико Анны, обрамленное ореолом гемоглобина. Он добавил немного печали глазам, придал страдальческого выражения губам — все, готово. Неплохо… Более реалистично не вышло бы и у Мантеньи [17].

Словно прочтя его мысли, Анна изобразила притворное смущение:

— О, извини! Не хотела тебя огорчить…

Разумеется, она с превеликим удовольствием загнала бы его в пучину депрессии и радовалась бы каждый раз при виде его помрачневшего лица.

В последний Давид наблюдал эту довольную улыбку восемью годами ранее, Анна ушла от него без какого-либо предварительного уведомления. Шло к этому давно, но он, глупец, ничего не замечал. Тогда ему хотелось ее убить, он и сейчас не знал, как сумел не поддаться искушению.

Но самое худшее заключалось в том, что Анна, вероятно, и не была так уж виновата. Пять лет денно и нощно работал Давид над докторской по философии, но так и не пришел в своих исследованиях к какому-то значительному результату. Его научный руководитель выбросился из окна. Декан, то есть самый могущественный человек Сорбонны, ненавидел его и грозил раздавить, как букашку.

Изображать из себя оптимиста у него не было ни малейших оснований. Его краткосрочные профессиональные перспективы колебались в промежутке от туманных до ничтожных. Если ему вдруг удастся закончить диссертацию — чудеса порой случаются, — его ждет блестящее будущее ученого, живущего на пособие по безработице.

А пока, в ожидании этой многообещающей участи, он главным образом выживал благодаря одной небольшой подработке, которая состояла главным образом в ходьбе по бесконечным коридорам, поиске книг на запыленных полках и выслушивании наставлений сварливых начальничков, получивших возможность отыграться на нем за тридцать лет профессиональной скуки. Зарплату — если это вообще можно было назвать зарплатой — Давид получал столь маленькую, что ему каждую неделю звонили из банка, требуя покрыть недостающую сумму задолженности.

По принципу системы сообщающихся сосудов Давид обращался тогда к родителям. Периодически они играли в одну и ту же игру: Давид звонил матери с мольбами о помощи, та изображала колебания, заявляла, что нужно переговорить с отцом, и вешала трубку, сетуя на гнусного отпрыска, посланного ей Богом.

На следующее утро по почте приходил чек, и Давид, униженный и пристыженный — ему, наверное, было бы легче пользоваться деньгами, полученными от наркотрафика, — торопился с ним в банк. Он считал для себя долгом чести забывать поблагодарить спасителей до последнего дня следующего месяца, когда очередной ультиматум банка вынуждал его вновь набирать их номер.

Давид размышлял о трудностях интеграции в безжалостное общество потребления суперквалифицированных тридцатилетних мужчин, когда Поль предложил пойти выпить аперитива. Они переместились за стол гостиной, на котором уже стояли стаканы, полупустая бутылка «мартини» и тарелка с быстрозамороженными закусками. Воспользовавшись паузой, Анна вновь ринулась в атаку:

— Ты не можешь так больше жить, Давид. Ты должен действовать.

— Спасибо за совет. Подумаю о нем на досуге.

Анна умела быть не только надоедливой, но и упрямой. Вступив в ту жизненную стадию, когда на первое место выходит создание комфортной материальной среды, она никогда не понимала, что такого особенного нашел Давид в своем руководителе, Альбере Када.

На ее взгляд, он попросту терял время, поддерживая отношения с этим от всего отказавшимся, живущим затворником в некоем анахроническом и замшелом мире стариком, а любовь и его увлеченность древними рукописям и вовсе заставляла ее сомневаться в его умственных способностях. Не говоря уж о том, что выбор научного руководителя, чье влияние ограничивалось пределами его кабинета, оставлял Давиду ничтожные перспективы трудоустройства. А тут еще — как нельзя кстати! — этот научный руководитель взял да умер.

Пятью годами ранее Альбер Када убедил Давида в абсолютной необходимости посвятить все свободное время, в том числе вечера и выходные, поиску некоего безвестного трактата, написанного в конце тринадцатого века одним загадочным ученым, о существовании которого давно все забыли. «Те немногие избранные, коим посчастливилось иметь в своем владении или хотя бы просто прочесть отдельные отрывки из «De forma mundi», единственного известного произведения Вазалиса, — добавил с заговорщическим видом тот, кто стал в ту минуту его ментором, — приходили в полный восторг от прочитанного».

На деле поиски оказались гораздо менее романтическим занятием, чем представлялось поначалу. Несмотря на оптимизм Альбера Када, Давиду так и не удалось найти хотя бы малейшее подтверждение существованию материалов, которые помогли бы постичь тайну «De forma mundi».

Анна никак не желала угомониться:

— Заканчивай диссертацию и начинай шевелиться. Найди настоящую работу. Все равно какую. Любая будет лучше того, чем ты занимаешься сейчас.

Это было уже слишком. Давид почувствовал, как в нем поднимается волна гнева.

— Хочешь, чтобы я тоже стал секретарем? — бросил он. — Сожалею, но несколько граммов гордости у меня еще осталось.

По окончании учебы Анна поступила на какую-то оплачиваемую ниже среднего должность в одну из художественных галерей правого берега, расположенную на площади Бастилии. Она занималась всем понемножку — от управления персоналом до организации выставок, но получала зарплату секретарши, что окончательно обесценивало ее деятельность в глазах Давида.

И потом, пусть он и отказывался это признавать, его задевал тот факт, что она уже нашла себе место в жизни, тогда как сам он довольствовался тем, что жалел себя самого.

К его величайшему разочарованию, этот удар ниже пояса не достиг цели.

— Ты плохо понял, — спокойным голосом ответила Анна. — Я не секретарша, а помощница директора галереи. Это не одно и то же.

— Тебе приходится ходить в мини-юбке и готовить шефу кофе, так ведь? Ты обычная прислуга, и ничего более. Называй свою работу как хочешь, если тебе от этого легче.

— Дурак.

— Дура.

Будь у него возможность расплавиться и исчезнуть в щелях плиточного пола, Поль сделал бы это без раздумий. С внезапно позеленевшим лицом он поднялся на ноги и, не говоря ни слова, отправился в уборную. Он не понимал, что такой вот незамысловатый выплеск агрессивности помогает им успокаиваться.

— Придешь завтра на вернисаж? — спросила Анна.

— Еще не решил.

— Я не собираюсь тебя умолять, Давид. Мне просто будет приятно, если ты придешь, вот и все. Я вкалывала как проклятая, чтобы организовать эту выставку.

Бросив взгляд на дверь уборной, Давид удостоверился, что Поль все еще далеко и их не слышит.

— Собираешься действительно выйти замуж за этого болвана?

Грубость вопроса не смутила Анну.

— Да, а что? Только не говори, что тебя волнует моя личная жизнь… теперь, когда…

— Признай, ты ведь умираешь со скуки с этим парнем. Да, он симпатичный и настоящий работяга, что есть — то есть, но он же такой зануда!

— Ты ревнуешь, потому что Поль способен жить с женщиной, не сводя ее с ума.

— Вот только не надо менять роли, дорогая. Если кто здесь и любит закатить истерику, то только ты. Я же, со своей стороны, всегда довольствовался тем, что отвечал на твои капризы. В нормальной жизни, с нормальными людьми я веду себя очень тихо. Давай, скажи честно хоть раз: тебе ведь меня не хватает, разве нет?

В ответах Анны никогда не бывало двусмысленности. Скрытая скатертью, ее ступня коснулась колена Давида и начала подниматься выше.

Такого Давид от нее не ждал и инстинктивно сжал бедра. Анна обладала редкой способностью вызывать смутную тревогу у всех представителей противоположного пола, которые хоть чуточку ее знали.

— Спокойно, — услышал он ее хриплый, похожий на рычание, шепоток. — Расслабься и получай удовольствие.

От соприкосновения с ее пальцами его словно током ударило. Должно быть, это произошло из-за некого свойства ее колготок. Или тело Давида давало знать, что он уже готов вновь переспать с Анной.

Он предпочел первую гипотезу, так как вторая влекла за собой кучу неприятностей.

— Ты прав, — продолжала Анна. — Поль обладает массой совершенно чуждых тебе качеств, но с тобой мне гораздо веселее. И дело здесь не только в твоем чувстве сарказма… В каком-то роде вы дополняете друг друга. Если хочешь, можем продолжить этот небольшой разговор там, где мы его прервали в прошлом году. Ему — совместная жизнь, тебе — все остальное. Поль об этом никогда ничего не узнает. Он слишком занят, чтобы еще и ревновать.

Давид не успел сказать, насколько пугает его перспектива делить с ней минуты близости, пусть даже и с перерывами.

Вернулся Поль, бормоча извинения по поводу своего поспешного ухода. Анна адресовала ему нежную улыбку, но нога ее продолжала неумолимо приближаться к промежности бывшего бойфренда.

11

Несмотря на неважное качество репродукции Хьюго Вермеера странным образом тянуло к эскизу Боттичелли. В этом не было ничего нового: рисунок не выходил у него из головы уже около шести лет, с той самой минуты, когда он вытянул фотографию из безымянного конверта, который передал посредник.

Эту слабость к эскизу, который он никогда не держал в руках, Вермеер не мог себе объяснить и по сей день; она оставалась для него настоящей загадкой.

В первой жизни Хьюго через его руки прошли сотни других произведений. Большинство из них едва ли стоили того риска, на который ему приходилось идти, чтобы украсть их. Другие были такого качества, что он отдавал их заказчикам с сожалением. Однако же ни одно из них не вызывало столь сильных эмоций.

Эти несколько росчерков пера очаровали его, словно в них таилась некая сверхъестественная сила, которую не удавалось ни постичь, ни идентифицировать. Даже возможность того, что это мог быть подлинный Боттичелли, всего не объясняла. Хьюго не был фетишистом. Громкая подпись не имела для него ровным счетом никакого значения, если качество произведения не соответствовало уровню таланта его автора.

Чем больше он пытался осмыслить это наваждение, тем яснее приходил к пониманию того, что внезапное появление эскиза совпало с переломным моментом его жизни.

Последовательность событий выглядела слишком определенной, чтобы быть случайной. Даже если это могло показаться бессмысленным, вся его жизнь теперь была, так или иначе, связана с этим рисунком. Если бы Вермеер верил в некую божественную трансцендентность, возможно, он увидел бы в нем орудие своеобразного искупления.

В то утро, когда к нему домой вломились парни из уголовной полиции, Вермеер понял, что о прошлой жизни ему придется забыть. Зная, что за ним может вестись слежка, он всегда проявлял просто-таки маниакальную осторожность. В доме его никогда не имелось ничего такого, что могло бы указать на его криминальную деятельность.

Тем не менее в тот день, когда он получил репродукцию эскиза Боттичелли, Хьюго отошел от этого правила. Не смог устоять перед желанием принести рисунок к себе, чтобы в тот же вечер изучить во всех деталях.

На следующее утро, с рассветом, в квартиру вломились шпики и безжалостно вытащили его из постели. На то, чтобы обнаружить конверт, содержащий фотографию и значительную сумму наличными, полученную им в качестве задатка, у них ушло менее двух минут.

За те десять лет, что Хьюго Вермеер занимался незаконной торговлей произведениями искусства, это была его первая ошибка, но и ее оказалось достаточно.

Вермееру светил долгий срок. Для такого человека, как он, это было наименьшее зло. Уж лучше провести несколько лет в тюремной камере, чем целую вечность под мраморной плитой.

Перспектива, конечно же, прискорбная и определенно крайне неприятная, но, выйдя на свободу, он еще смог бы несколько лет наслаждаться жизнью.

Но, к немалому удивлению Вермеера, следователь, занимавшийся его делом, почему-то решил все свои усилия сосредоточить на заказчике кражи и даже готов был идти на значительные уступки, лишь бы добраться до него. Вопреки всем ожиданиям, в конце концов он предложил Вермееру следующее: в обмен на имя посредника, который должен был координировать операцию, он отпускает голландца и отзывает все предъявленные обвинения.

Похоже, комиссар полагал, что у него еще будет возможность прижать спекулянта, что рано или поздно один из его сообщников согласится сотрудничать со следователями и преподнесет им его голову на блюдечке. Все, что от комиссара требовалось, лишь немного подождать. И даже если — что представлялось маловероятным — Вермееру удастся ускользнуть, когда-нибудь один из конкурентов пристрелит голландца ради его части прибыли. Вермеер хотел играть в высшей лиге. Тем хуже для него.

Полицейский понял свою ошибку двумя сутками позже, когда его люди обнаружили труп посредника. Тело нашли километрах в пятидесяти от Парижа, в заброшенном подвале, с двумя пулями во лбу. Никто из обитателей дома, как обычно, ничего не видел, а никаких следов — ни гильз, ни отпечатков пальцев — убийца не оставил.

Так испарилась единственная зацепка полиции, а с ней — и вся надежда на раскрытие дела. Больше ловить комиссару было нечего. Все свои материалы по делу он мог теперь спокойно пустить на оригами, если не хотел чувствовать себя совсем уж бесполезным.

Хьюго Вермеер был его последним шансом спасти расследование. Комиссар детально изучил все его счета в банке и в художественной галерее, но ничего компрометирующего не обнаружил. За неимением лучшего он притащил в полицию всех знакомых Вермеера в надежде на то, что хоть от одного из них удастся узнать нечто интересное.

Напрасно старался. Все без исключения опрошенные отзывались о Вермеере как о человеке, конечно же, немного странном и даже эксцентричном, но признавали его честным и компетентным галеристом. Пределом этого безобразия стал допрос женщины-реставратора из Лувра, за ходом которого комиссар наблюдал через одностороннее зеркало. Когда следователи сообщили, в чем подозревается Вермеер, ее едва удар не хватил. Оказывается, безмерно доверяя другу, она несколько раз передавала ему для конечной экспертизы ценные предметы и картины. Как бы то ни было, Вермеер все вернул в музей, в том числе и серию этюдов Пуссена, которые он объявил подлинными и оценил примерно в полтора миллиона евро.

Стоя за односторонним зеркалом, комиссар понимал, что присутствует при катастрофе, но ничего не мог с этим поделать. Это последнее показание подвело окончательную черту под его расследованием. Вермеер вышел сухим из воды. Больше у правосудия на него ничего не было.

Столь чудесная развязка сильно изменила голландца гораздо больше, чем он сам мог предположить. Покинув отделение полиции на своих двоих, Вермеер вдруг ощутил безмерную усталость. Он понял, что больше не хочет придумывать невероятные увертки, с помощью которых ему удавалось ускользать из-под наблюдения сил правопорядка, не хочет заглядывать каждое утро под машину, чтобы удостовериться, что никто не прикрепил ночью к двигателю какое-нибудь взрывное устройство.

Риск долгое время служил ему допингом, более того, всегда был главным источником мотивации. По сути, он с рождения имел столько денег, что спокойно мог прожить в достатке целую дюжину жизней, и лишь жажда адреналина подталкивала его к преступному бизнесу.

Он мог бы выбрать автогонки, прыжки с «тарзанки», даже алкоголь или наркотики. Торговлей произведениями искусства он занялся из чистого снобизма потому, что, в силу некого старого семейного атавизма, полагал все прочие виды деятельности слишком вульгарными, недостойными человека его положения. Любой психоаналитик понял бы это уже через секунду, но комиссар не заметил, и то была его главная ошибка.

Тем не менее нож гильотины прошел слишком близко от его шеи, чтобы Вермеер не внял предупреждению.

Из этого могла получиться занятная история, достойная падкого до сенсаций журнала: прогнивший до мозга костей торгаш, который находит путь истинный благодаря старинному изображению Преисподней, присланному неведомым незнакомцем. Некоторые получали беатификацию и за гораздо меньшее. Святой Вермеер, преобразившийся на Дамасской дороге. А что, звучит неплохо.

Голландец много во что верил, в том числе и в неотвратимость инопланетного нашествия, но любая форма религиозности была ему абсолютно чужда, не говоря уж о том, что само понятие искупления по определению распространялось лишь на тех, кто обладал хотя бы малой толикой нравственного сознания, которое у него отсутствовало напрочь.

Вермеер выбрал путь законности, а отнюдь не честности. Нюанс значительный. Сам Хьюго находил это различие даже принципиальным. Естественно, ему хотелось прослыть этаким ангелочком в глазах общества, но он не имел ни малейшего намерения умереть со скуки.

Заплутав в собственных мыслях, он машинально поднес большой палец ко рту и откусил крошечный кусочек сломавшегося ногтя.

Хьюго в последний раз пробежал глазами текст, отображенный на экране компьютера. Эти несколько строчек стоили ему доброй половины ночи; он тщательно взвешивал каждое слово, каждую запятую. Итоговый результат показался ему в полной мере соответствовавшим тому, что сидело в мозгу перед тем, как он приступил к редактированию.

Он готовился к последнему шагу. Как только передаст эти несколько строк, возврата уже не будет.

Если что и беспокоило Хьюго, то лишь реакция Валентины. Вероятно, она придет в ярость и будет иметь на то все основания. Но, в конце концов, пережила же их дружба разоблачение его скандального прошлого. И не только пережила, но даже окрепла. Валентина поймет. Она умная. Достаточно будет лишь объяснить ей ситуацию.

В любом случае отступать было поздно. Нужно действовать. Он и так ждал слишком долго. Он еще не знал, какими будут последствия этого решения, но чувствовал, что сможет с ними справиться.

Легкая дрожь пробежала по его лицу, когда он нажал на клавишу «отправить».

12

Как и обещала Нора, к тому моменту, когда лимузин доставил Валентину к особняку Элиаса Штерна, все уже было готово. На сей раз старик на крыльцо не вышел, предоставив право встретить гостью своей помощнице.

После разговора, состоявшегося между ними накануне, Валентина ожидала, что Нора будет более общительной, но ассистентка Фонда, напротив, сыграла свою роль с таким профессионализмом и сдержанностью, словно ничего особенного между ними не произошло.

Не теряя времени, она предложила Валентине проследовать за ней в библиотеку. На этот раз все двери первого этажа были закрыты, и ни один другой сотрудник Фонда на глаза Валентине не попался.

В доме стояла глухая тишина, нарушаемая лишь шумом шагов молодых женщин по мраморным плитам ведшего к лестнице длинного коридора.

— Еще никто не приехал? — поинтересовалась Валентина, как только они ступили на монументальную лестницу.

— Виржини и Изабель получили несколько выходных. Мсье Штерн пожелал, чтобы вы работали в более спокойной обстановке. Кроме меня и охранников, в доме больше никого нет.

— Сожалею, что вам пришлось остаться со мной в качестве сопровождающей.

— Пустяки. Мне нравится моя работа. Отдыхать у меня как-то не очень получается.

Валентина тотчас же перевела это признание на понятный язык: ассистентка Элиаса Штерна не имеет личной жизни, и стоило ей оказаться за воротами величественного особняка, как она тотчас же начинает умирать со скуки.

С подобной проблемой — невозможностью отыскать в социуме себе подобных — сталкиваются все мономаны-библиофилы, приближающиеся к тридцатилетнему возрасту, но Нору, похоже, это не сильно беспокоило.

Подойдя к библиотеке, она открыла дверь и жестом предложила Валентине войти.

Кодекс лежал на установленном на столе аналое, напоминавшем тот, что находился в мастерской Валентины.

— Вы принесли все то, что может понадобиться? — спросила Нора.

Валентина приподняла внушительных размеров медицинский чемоданчик, который держала в руке.

— Все здесь. Если чего-то будет недоставать, завтра заеду в мастерскую.

— Отлично. Я буду вынуждена вас здесь запереть, Валентина. Из соображений безопасности. Надеюсь, вы понимаете?

Несколько озадаченная, Валентина посмотрела на нее с сомнением.

— Не волнуйтесь, — поспешила успокоить ее Нора. — Вскоре вы сможете входить и выходить отсюда, когда сами того пожелаете. Просто мы должны внести в систему биометрического опознавания отпечатки ваших пальцев, а для этого нужно дождаться прибытия техника. Пока же для выхода вам придется обращаться ко мне.

— Как я смогу с вами связаться в случае необходимости?

Нора указала на встроенный в стену, прямо под панелью контроля двери, интерфон.

— Интерфон соединен с моим кабинетом. Нажимаете на кнопку и говорите. Я буду вашей единственной связью с внешним миром. Перегородки здесь звукоизолированные, а передатчик помех блокирует волны переносных телефонов во всем здании.

— Серьезные тут у вас меры безопасности, — заметила Валентина. — Не хуже, чем в музее.

— Смею вас заверить, мы располагаем гораздо лучшими средствами защиты, чем большинство музеев.

— Хорошо… Значит, главное — не паниковать, да? Случись у меня приступ клаустрофобии, мне нужно лишь нажать на кнопку — и вы тотчас же прибежите.

— Мой кабинет находится на первом этаже, сразу за кабинетом мсье Штерна, так что мне останется лишь подняться по лестнице. Но подобное положение вещей вам придется терпеть не долго. Как только ваши биометрические данные будут зарегистрированы, вы получите полную свободу передвижения.

— Чудесно.

— Уверены, что вам больше ничего не нужно?

— Абсолютно. Так что можете идти работать.

— Что ж, до скорого.

Выйдя из библиотеки, Нора приложила большой палец правой руки к считывающему устройству и набрала код закрытия двери. Световой датчик щита управления сменил цвет с зеленого на красный, и массивная бронированная плексигласовая плита встала на место.

В комнате воцарилась мертвая тишина, словно внешний мир вдруг перестал существовать. Валентина прижалась лбом к плексигласу и так, неподвижная, простояла несколько долгих секунд. Через непроницаемое панно она различала мимолетные тени, но чем — человеческим присутствием или же простыми изменениями свечения — они были вызваны, понять так и не смогла.

Поборов желание проверить, функционирует ли интерфон, она поставила чемоданчик на стол и принялась извлекать необходимые для работы вещи — несколько пар перчаток, набор кистей различной величины, пинцеты, вату, промокательную бумагу, небольшие пузырьки с дистиллированной водой, спиртом и самыми разнообразными химическими реактивами, — которые тотчас же заняли свое место вокруг футляра.

Работая в Лувре, она приступала к реставрации лишь после наведения справок о произведении, с которым предстояло работать, по всем имеющимся в ее распоряжении документам. И лишь проникнув в самые глубины сознания автора, распознав тонкую механику его техники, она убирала документы и принималась за работу.

Валентина выбрала профессию, предполагавшую тесное переплетение ручного труда и умственной активности. Для нее физический контакт с материальной основой произведения всегда был неразрывно связан со стимулированием ее собственного мозга. То, что она делала в своей мастерской, где ежедневно приходилось корпеть над жалкой мазней, Валентина реставраторской работой не считала. Использовать серые клеточки ей приходилось нечасто — тот факт, что они, как правило, отдыхали, на качестве никак не сказывался.

Судя по всему, Элиас Штерн это отлично понял. То, что он предложил ей, было настоящим интеллектуальным возрождением.

13

Штерн смерил мужчину, который сидел напротив, на стуле, стоявшем перед его рабочим столом, и которого он знал под именем Жюльена Сореля, суровым взглядом.

— Уже устали, мсье Сорель? — спросил он строго.

Посетитель тут же перестал зевать. Он едва не возразил хозяину дома, что на часах нет и десяти, и что он лишь сорок минут назад сошел с самолета и не имел возможности ни принять душ, ни переодеться, ни, тем более, позавтракать.

Изначально встреча должна была состояться лишь на следующий день. По крайней мере, об этом договаривались — и уже давно — их секретари. Вот почему, сойдя с самолета, Сорель последовал за водителем Фонда без всякой задней мысли и сел в припаркованный у аэровокзала роскошный лимузин с мыслью о двадцати четырех часах отдыха в гостиничном номере. Но вместо этого получил неожиданную встречу в особняке старого торговца.

Сорель ненавидел всякого рода неожиданности. Ему нравилось быть готовым к любым случайностям. Его педантичность часто превращалась в маниакальность. В этом не было ничего плохого. В его профессии, напротив, это скорее являлось необходимым качеством, по крайней мере, для того, кто не спешит умирать. А Сорель намеревался прожить долгую жизнь.

Неожиданное приглашение его весьма нервировало. Штерн явно рассчитывал вывести гостя из себя, чтобы получить психологическое превосходство. Стратегия не оригинальная, но действенная. Сейчас Сорель был не в состоянии мыслить ясно и оттого злился.

Только бы не ввязаться в спор. Он проделал далекий путь не для того, чтобы высказать в глаза Штерну всю правду о его манере принимать гостей — это можно было сделать, не покидая кабинета, оставаясь за тысячи километров отсюда, а главное — в разумное время. Избежал бы восьмичасового перелета и по меньшей мере трех дней акклиматизации.

К тому же Штерн мог, как только бы за ним, Сорелем, закрылась дверь, донести его слова до начальства. Торговец картинами знал несколько прямых номеров «шишек», доступа к которым Сорель не имел, даже несмотря на семнадцать лет работы на контору.

Он отнюдь не горел желанием рисковать карьерой ради никому не нужного апоплексического удара, поэтому решил вести разговор в осторожном ключе.

Слишком сильно затянутый галстук сдавливал горло, но он все же постарался задать регулярный ритм дыханию, для чего сконцентрировался на вдохе, сохранив при этом естественное выражение лица.

Голос его прозвучал совершенно естественно и бесстрастно.

— Прошу меня извинить. Мой самолет приземлился в Ле Бурже менее часа назад. Я не спал около полутора суток и чувствую себя на пределе.

— Вы знаете, что говорят о тех, кто рано встает… — пожурил его старик.

— Будущее нас не интересует, мсье Штерн, и вам это отлично известно. Все наши усилия направлены на то, что происходит сейчас, хотя стоящая перед нами задача и не из легких…

— Ах, да, верно… Будущее находится в ведении ваших конкурентов.

— Наших коллег, — поправил его Сорель. — Мы работаем в полной координации с ними.

Торговец улыбнулся, словно услышал занимательную шутку. Он находил беседу приятной еще и потому, что исход ее был предрешен заранее: ничто не мешало ему то и дело совершать разящие выпады, тогда как соперник боксировал одной рукой, держа другую за спиной. Агенту этого уровня было с ним не совладать, и, сознавая сей факт, Элиас Штерн решил воспользоваться преимуществом, чтобы немного развлечься. Его улыбка стала еще шире и достигла середины щек, перейдя от сарказма к откровенной иронии.

Продолжишь издеваться над моей формой — и я зарежу тебя, как свинью.

К несчастью, Сорель не мог позволить себе убить старика. Он немного ослабил узел галстука и, прикрыв глаза, сделал глубокий вдох. На этот раз он даже не стал скрывать, каких усилий стоит ему сдерживать гнев.

Нервозность не ушла окончательно, но заметно отступила, благодаря чему ему удалось подавить позыв к убийству.

Достал уже этот Штерн. И долго еще он намерен третировать его, как какого-нибудь деревенщину?

Да, он умеет убивать голыми руками двенадцатью разными способами, — и что с того? Разве это мешает ему оставаться человеком культурным и образованным? Строго говоря, его и отправили на переговоры со Штерном только потому, что, в отличие от коллег, защитивших, как и он сам, докторскую по литературе, он был единственным, кто параллельно прошел курс искусствоведения. К тому же благодаря бабушке-басконке и многочисленным летним каникулам, проведенным в фамильном доме в Сен-Жан-де-Люз, он говорил на безупречном французском. Штерн же, с упорством, достойным лучшего применения, видел в нем лишь безмозглого тайного агента.

— Почему бы нам не сосредоточиться на причине моего визита? — предложил гость, чтобы положить конец конфронтации, на победу в которой — в этом он отдавал себе полный отчет — у него не было ни единого шанса.

Штерн вяло кивнул.

— Полагаю, ваше начальство поручило вам передать мне указания. Не самые, думаю, приятные…

— Что вы, никакие это не указания. Всего лишь несколько советов относительно того, как следует вести это дело. Все-таки, как мне кажется, годовая дотация в десять миллионов долларов даст нам право на определенное вмешательство. Мы хотим лишь удостовериться в том, что наши деньги хорошо инвестированы.

Штерн раздраженно повел плечами. Улыбка на его лице сменилась угрюмым выражением.

Кончиком указательного пальца он несколько раз крутанул одну из лежавших перед ним ручек, потом остановил ее и тщательно выровнял с другой.

— У вас нет никаких причин сомневаться в этом. Я каждые полгода отсылаю детальный доклад о деятельности Фонда. Наши счета безукоризненны.

— Проблема не в этом, — возразил Сорель. — О счетах и вовсе речи не идет — нам известно, что они в порядке. Дело в том, что у моего начальства, да и у меня тоже, возникли вопросы по поводу вашей новенькой. Проще говоря, мы весьма озабочены этим вашим выбором.

— Привлечь Валентину Сави было абсолютно необходимо. Это блестящая молодая женщина, я возлагаю на нее огромные надежды. В будущем она принесет Фонду много пользы. К тому же она уже приступила к работе.

— Я не сомневаюсь в ее способностях. Меня интересует, насколько она надежна.

Штерн развел руками, показывая, что в таком вопросе он беспомощен.