Голос прозвенел у него в голове, словно вступление гитары пребывавшего на пике формы и под кайфом — что в его случае было одним и тем же — Джимми Хендрикса.
Голос раздался вновь, сверлом врезавшись в глубь мозга.
— Прошу извинить нас за столь грубые манеры. У нас имелись все основания полагать, что вы откажетесь от этого разговора, если мы не докажем серьезность своих намерений.
— Козлы…
Вермеер еле ворочал языком, что не позволяло скрыть так же хорошо, как обычно, голландский акцент.
— Что вы мне вкололи?
— Ничего такого, что могло бы причинить вам вред. Один химический продукт, который можно найти в большинстве правительственных лабораторий. Он уже начал выветриваться. Полностью исчезнет из вашей крови через пару часов. Неприятные ощущения скоро пропадут.
Голос сделался более разборчивым. Он принадлежал пожилому мужчине.
— Но зачем? — только и спросил Вермеер.
— Я вам уже говорил. Мне нужно было задать вам несколько вопросов.
— Кто вы?
— Почему бы вам не попытаться понять это самому, мсье Вермеер? Откройте глаза. Вам ведь это уже по силам, не так ли?
Не питая особых надежд, Вермеер приказал своим векам приподняться. Те вяло подчинились. Ослепляющий свет ударил в глаза, обжигая сетчатку.
— Черт… — простонал Вермеер, прикрывая веки.
Тем не менее он повторил опыт. Боль уменьшилась, а через секунду и вовсе ушла. Сперва расплывчатый, внешний мир постепенно становился все более четким.
Сначала он увидел подголовник, прямо напротив, затем — очертания сиденья. Пальцы скользнули по ногам и коснулись кожи. Автомобиль. Это объясняло качку и ощущение движения.
— Видите меня?
Повернувшись к мужчине, Вермеер кивнул.
— Узнаете?
— Разумеется, мсье Штерн. Я видел ваши старые фотографии. Вы не сильно изменились за пять лет.
— Привилегия старости. Пройдя определенный возраст, вы оказываетесь на финишной прямой к неумолимому закату, где истощение уже не так заметно. Как это ни печально, нас всех ждет подобный исход.
Старик сидел слева от него, на заднем сиденье лимузина, с виду — немецкого. БМВ или «мерседеса», но Вермеер склонялся скорее ко второй марке.
— Ваша помощница здесь?
— Нора? Нет, не нуждаясь больше в ее услугах, я ее отпустил.
— Жаль. Талантливая девушка… Мы бы могли продолжить знакомство в постели.
— Понимаю ваш гнев. У меня не было другого выбора, как послать к вам Нору. Тем не менее ее методы скорее эффектны, нежели действительно опасны. И вы получите компенсацию за «Фледермауса», не беспокойтесь. Кстати, к вашему сведению: он был подделкой. Я лично продал подлинную серию одному американскому коллекционеру незадолго до войны. Сейчас она находится на его вилле, рядом с Вашингтоном. Ваш экземпляр был копией. Впрочем, вы за него получите цену настоящего.
— Словом, жизнь прекрасна, да? Все забываем и начинаем сначала, словно ничего и не случилось?
— Вижу, свою репутацию, мсье Вермеер, вы заслужили по праву. Неуживчивый, скандальный.
Во взгляде Вермеера вспыхнул хищный огонек.
— Вот встречусь вновь с этой вашей Норой — и вы поймете, что я гораздо хуже, нежели моя репутация.
Элиас Штерн напустил на себя вид понимающего дедушки, столкнувшегося с очередной проделкой неугомонного внука.
— Полноте… Что сделано — то сделано. Надеюсь, мы не будем вспоминать об этом вечно.
— Чем вызвано ваше столь сильное желание видеть меня?
— Ваша статья в Интернете оказалась крайне несвоевременной. Я должен задать вам несколько вопросов по этому поводу.
— Кодекс, да? Желаете узнать, откуда мне стало известно, что он у вас?
Штерн покачал головой.
— Отнюдь. Это я уже знаю. Мой вопрос будет таков: почему? Почему вы отреагировали так быстро? Вазалис не имеет ничего общего с вашими обычными занятиями. Он интересен разве что небольшой горстке специалистов. Большинству людей на него наплевать.
— Им не будет наплевать, если Валентине удастся доказать, что в ваших руках оказался текст «De forma mundi».
— Валентина пока что провела лишь предварительный осмотр Кодекса. На данный момент она еще ничего не обнаружила. Я не понимаю вашей спешки, мсье Вермеер. Это на вас не похоже. Вы скорее серьезно относитесь к своей профессии, пусть и бываете иногда неразборчивы в средствах. Вы проверяете информацию, прежде чем раструбить о ней на весь мир, и никогда не публикуете простых предположений.
— Похоже, вы неплохо осведомлены.
— Более того, признаюсь откровенно: я нахожу ваш сайт крайне занимательным. Мало кто способен мутить воду так же талантливо, как вы. Я знаю нескольких человек, которые весьма на вас сердиты. Мы давно уже проявляем к вам интерес и располагаем полнейшим досье на вас.
— Кто это, мы? Ваш чертов Фонд? А почему бы нам не поговорить о нем? Мне тоже есть что у вас спросить на этот счет. Что-то мне подсказывает, что не все в этом Фонде так чисто, как кажется. На данный момент это только предчувствие, но я уверен, что нарою немало интересного, если займусь им как следует. Попытаюсь, к примеру, установить происхождение его бюджета…
Штерн воспринял угрозу Вермеера с абсолютной невозмутимостью и продолжил допрос, даже не попытавшись защититься.
— Ваш интерес к Вазалису возник не вдруг, не так ли? Я хочу знать, почему он так вас занимает.
— Это личное дело, — сказал Вермеер.
— Которое вы своими поспешными маневрами превратили в публичное. Вы поставили Фонд под угрозу. По вашей вине Валентина сейчас в опасности.
— Вы бредите.
— Вчера днем у нас побывали гости. Кто-то пытался украсть Кодекс.
— Вздор! С тех пор как я написал статью, не прошло и двух суток. Ваши гости уже знали, что рукопись у вас. Им не нужно было заглядывать на мой сайт.
— Подобную возможность мы тоже рассматриваем. Как бы то ни было, после того как вы написали вашу статью, ход событий ускорился. Особа, уступившая нам Кодекс, менее часа назад была убита. Когда это случилось, с ней находилась Валентина. Вашу подругу едва не ранили. Она спаслась лишь чудом.
Для Вермеера услышанное стало полной новостью. Белый как полотно, он пробормотал:
— С ней все в порядке?
— По правде говоря, об этом мне ничего не известно. Она избежала опасности, но тут же исчезла. Я сам узнал обо всем лишь пару минут назад. Несколько служащих Фонда занимаются ее поисками.
— Вы пытались позвонить ей на сотовый?
— Он выключен, и домой она не возвращалась. Я отправил к ней Нору, но та в ее квартире никого не обнаружила.
Штерн умолк. Похоже, последние события серьезно его огорчили. Он отвернулся и уставился в окно.
— Я волнуюсь о ней, — проронил старик, словно загипнотизированный зрелищем быстро проносящихся мимо фасадов зданий. — На вас, Вермеер, мне наплевать. Вы — лишь мелкий жулик, что бы о себе ни думали. Можете и дальше ловить рыбку в мутной воде — мне до этого нет ровным счетом никакого дела. Но за то, что случилось с Валентиной, я чувствую себя ответственным. Я вовлек ее в игру, которая вышла из-под моего контроля. Я не знал, что все зайдет так далеко.
— И что же дальше?
— Мне нужны ваши сведения, чтобы помочь ей, — продолжал Штерн. — Я не думал, что у нас состоится разговор подобного рода, когда посылал к вам Нору, но ситуация изменилась. Теперь у нас появился общий интерес. Выложим же карты на стол.
Уговаривать Вермеера не пришлось.
— Хорошо, едем к вам. Я расскажу все, что знаю о Вазалисе.
Штерн наклонился вперед и кончиками пальцев постучал по плечу водителя.
— Домой, Франк, будьте добры.
Водитель повернул в направлении периферийного бульвара. Нажав на акселератор, он за несколько секунд достиг максимально разрешенной скорости. Пейзаж за тонированными окнами «мерседеса» побежал быстрее.
В голове окончательно прояснилось. Действие наркотика полностью рассеялось, что было весьма кстати. Чтобы разобраться с критической ситуацией, необходимы все силы, все возможности и способности. Претензии к Штерну и его убийственной помощнице на время лучше отложить.
Естественно, это лишь тактический ход. Сейчас главное — вытащить из дерьма Валентину. Хьюго Вермеер был не из тех, кто быстро забывает нанесенные ему обиды. Вопрос воспитания, вероятно.
31
Рэймон Агостини, похоже, не собирался отступать. Застыв в дверях кабинета, в котором прошла почти вся карьера его старого друга, он не сводил глаз с непрошеных гостей.
Те молчали, и он повторил вопрос, правда, уже менее агрессивным тоном.
— Что вы здесь делаете, молодые люди?
Поднявшись со стула, Валентина сделала шаг в направлении Давида и встала рядом, словно желая образовать с ним единое целое.
Однако Давид не извлек из ее маневра никакой пользы. Словно парализованный, он затаил дыхание и даже не шелохнулся, решив, видимо, дождаться развития ситуации.
— Как вы вошли? — настаивал профессор греческой литературы.
Небольшого роста, с уже заметными залысинами, Рэймон Агостини носил темную эспаньолку, в середину которой затесались несколько седых волосков. С десяток лишних килограммов, сосредоточенных в области живота, ясно указывали на то, что он давно отказался от попыток поддерживать себя в форме.
Прислонившись к наличнику, профессор скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что не сойдет с места, пока не получит удовлетворительного ответа.
— Дверь была открыта, — проронил Давид нетвердым голосом.
— Вы мне симпатичны, Скотто, но не стоит этим злоупотреблять. Я был здесь вчера, когда декан запирал ее. Он унес с собой ключи Альбера, те самые, что находились в кармане плаща покойного, и, принимая во внимание ваши отношения, сомневаюсь, что он мог их вам доверить. Из этого я делаю вывод, что вы взломали дверь. Вы осознаете всю серьезность своего поступка?
Давид не ответил. На лбу, у самых корней волос, проступили бисеринки пота.
— Неудачное вы выбрали время для этих ваших игр во взломщиков, — продолжал Агостини. — После новой трагедии, потрясшей университет, власти сейчас на нервах…
Давид и Валентина недоуменно переглянулись.
— Этим утром скончался еще один член университетского сообщества, — пояснил профессор.
— Кто именно? — спросил Давид.
— Жозеф Фарг. Упал с лестницы, прямо у своего Центра исследований, и сломал шею. Нелепая случайность…
— Фарг? — недоверчиво воскликнул Давид. — Да он же практически жил здесь!
Агостини пожал плечами.
— Что вы хотите, таков закон серийности… Единожды настигнув вас, фатальность уже не ослабит хватку. Как бы то ни было, я все еще ожидаю объяснения вашего здесь присутствия и надеюсь, что оно окажется убедительным. Что, черт возьми, вас привело сюда?
— Вы были правы, дверь мы взломали, — признала Валентина, — но на то имелась причина… Нам нужно было кое-что проверить. Это может иметь отношение к смерти Альбера Када. У нас не было выбора.
Агостини посмотрел на нее с любопытством, но от вопроса относительно ее личности воздержался.
— Как вы понимаете, я не могу удовлетвориться подобным ответом. Прошу вас, выражайтесь яснее. Что вы хотели здесь обнаружить?
— Это долгая и запутанная история… — проговорила молодая женщина.
— Я посвятил сорок лет своей жизни изучению «Илиады», мадемуазель. Обожаю долгие и запутанные истории. Готов выслушать и вашу. А потом решу, следует ли мне, и если да, то в какой мере донести вашу ахинею до декана.
Валентина взглянула на Давида, но тот вместо ответа лишь пожал плечами. Валентина подняла глаза к небу и недовольно насупилась. Пантомима длилась несколько секунд, но ни один из них так и не решился взять слово.
Кончилось все тем, что Агостини потерял терпение.
— Что ж… Пока вы определяетесь, пойду немного приберусь в своем кабинете. Там вы меня и найдете. И, прежде чем уйти, приведите здесь все в порядок, пожалуйста.
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он вышел в коридор.
Давид дождался, когда тучный силуэт профессора исчезнет из виду, и лишь тогда вздохнул с облегчением. Лицо его вновь порозовело, он вытер рукавом выступившие на лбу капли пота, потом сел на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся по полу бумаги.
— Кто это? — спросила Валентина, присоединяясь к нему.
— Его зовут Рэймон Агостини. Преподает здесь древнегреческий язык и литературу. Один из «динозавров» университета. Появился в Сорбонне примерно в то же время, что и Када.
— Ему можно доверять?
— Они с Када дружили с незапамятных времен. Агостини был единственным человеком во всем университете, которого смерть профессора искренне расстроила.
— Полагаете, ему может быть что-то известно о миниатюре?
— Если Када кому-то о ней и рассказывал, то только ему. Думаю, можно попытать счастья.
Выровняв кипу листов, Давид положил их на стол и направился к двери.
— Вы идете?
— А у меня есть выбор?
— Сомневаюсь. Пока мы не поймем, почему Када покончил с собой, мы не узнаем, почему тот тип в грузовике был так на вас зол. Впрочем, можете вернуться к себе и попытаться забыть про всю эту хрень, но не думаю, что они так просто оставят вас в покое.
Он адресовал Валентине одну из самых очаровательных своих улыбок.
— Да, и еще кое-что… Хватит с меня насильственных смертей. Не хотелось бы потерять столь очаровательную девушку, как вы.
Комплимент был достоин посредственного телесериала, и в других обстоятельствах Валентина нашлась бы что ответить, но утренние перипетии истощили весь ее запас агрессивности.
Она устало махнула рукой.
— Идите. Мне нужно собраться с мыслями. Присоединюсь к вам через несколько минут.
— Я подожду вас, — запротестовал Давид.
— Я бы хотела немного побыть одна. Женские дела… Понимаете?
Давид, однако, не желал уходить, не попытавшись просочиться в брешь, пробитую первым комплиментом.
— Хорошо, я уйду, но только если пообещаете, что мы отныне будем на «ты».
Валентина не видела никакой причинной связи между его уходом и этим знаком фамильярности, но, чтобы избавиться от Давида, возражать не стала и даже наградила его неким подобием улыбки.
— Договорились… Иди же.
— Так ты подойдешь, когда будешь готова? — воскликнул Давид, приходя в полный восторг.
— Вон отсюда! — скомандовала Валентина голосом усталым, но твердым.
Давид наконец удалился.
Валентина услышала, как он постучал в одну из расположенных на другом конце коридора дверей. Давид произнес несколько слов, которых она не поняла, после чего дверь захлопнулась, и на всем этаже воцарилась тишина.
Она открыла сумочку, вытащила небольшое карманное зеркальце и наскоро поправила макияж. Возвращая зеркальце на место, машинально сунула в сумку и стянутую резинкой папку, в которой находились документы, относящиеся к Братству Сорбонны. Она никогда не думала, что способна на такое, как не думала раньше, что может вломиться в кабинет мертвеца или промчаться по Парижу на полной скорости и под проливным дождем на заднем сиденье скутера, которым управляет совершенно незнакомый ей человек. Судя по всему, за эти два проведенных в погоне за Вазалисом дня она сильно изменилась.
Она закрыла сумочку и направилась к тому кабинету, в который вошел Давид.
32
Валентина вкратце пересказала Рэймону Агостини последние события. Она предпочла не называть имени Элиаса Штерна, «забыла» о произошедшей накануне попытке ограбления и оставила в стороне убийство Мари Жервекс, удовольствовавшись описанием нападения, жертвой которого стала, и спасительной операции Давида. По мере того как последний прослушивал отредактированную версию случившегося, лицо его несколько раз меняло цвет, от алого до синеватого, но в конечном счете приобрело почти естественную розоватую белизну. Впрочем, ни поправлять молодую женщину, ни вмешиваться в ее рассказ Давид не решился, позволив ей самой излагать факты. Валентина старалась избегать лжи путем умалчивания, и, хотя удавалось это не всегда, ее обновленная совесть приспособилась к подобной необходимости очень быстро. Валентина и сама чувствовала, что за последние часы сильно изменилась, причем не в лучшую сторону.
Ее рассказ изобиловал противоречивостями и нестыковками, но Рэймон Агостини сделал вид, что не заметил в нем ничего необычного. Скрестив руки на груди, он спокойно выслушал молодую женщину до конца.
— Альбер никогда не упоминал при мне ни о какой иллюстрации, — заметил он, когда она закончила. — Сожалею, но ничем не могу вам помочь. Мне об этом ничего не известно.
Его собеседники не сумели скрыть разочарования.
— Уверены? — все же спросил Давид.
— Абсолютно. Последнее время мы с Альбером редко говорили о Вазалисе. Как и все прочие, в конечном счете я тоже устал от поисков этой химеры. Должно быть, Скотто, вы были единственным, кто еще соглашался слушать Альбера. Я говорю это не для того, чтобы покритиковать. Вы были его докторантом, и постоянное с ним общение не позволяло вам взглянуть на его работу объективно.
— Но как же рукопись, которую изучает Валентина? — возразил Давид.
— Несмотря на то, что вы мне рассказали, продолжу стоять на своем: ни одного экземпляра «De forma mundi» не сохранилось. Подобных чудес не бывает.
Не став спорить, Давид с хмурым видом опустился на стул.
— Вы сообщите о нашем небольшом визите декану? — спросила у Агостини Валентина.
Профессор отрицательно покачал головой.
— Сомневаюсь, что это будет ему интересно. Декан — человек крайне занятый; не думаю, что его стоит отвлекать подобными пустяками. Вас это устраивает?
Валентина наградила его признательным взглядом.
— Спасибо.
— Не за что. Но не приближайтесь больше к этому кабинету, хорошо? Альбер умер, так давайте же оставим его память в покое. Как быть с вещами, разберемся позже.
Он повернулся к Давиду.
— Я отлично понимаю, что вы пытаетесь ухватиться за любую соломинку. Ваша докторская близка к завершению, и вам, конечно же, хотелось бы закончить эту работу. Желание вполне объяснимое. Я вас глубоко уважаю и даже считаю своим другом, поэтому скажу прямо: Альбер был единственным, кто верил в то, что вы успешно ее защитите. Другого научного руководителя вам не найти. Конечно, вы можете до конца своих дней искать этого вашего Вазалиса, но вряд ли что-то обнаружите. Подобный вздор искалечил Альберу жизнь, и самоубийство — лучшее доказательство того, как он заблуждался.
Агостини уперся руками в стол, чтобы придать своим словам больше веса.
— Надеяться не на что, Скотто. Не изводите себя, как Альбер, этими абсурдными поисками. Мне бы не хотелось, чтобы вы кончили, как он. Тут и без вас творится черт знает что!
Несмотря на всю жесткость этих слов, Давид постарался сохранить любезное выражение лица.
— Понимаю, — пробормотал он сквозь зубы.
— Если хотите, мы могли бы вместе подумать над новой темой диссертации, — не все же из того, что вы уже сделали, выбрасывать в мусорное ведро. Вам вовсе не нужно начинать с нуля. Через год, максимум через два, вы бы уже защитились. Поразмыслите над этим на досуге.
Давид не ответил. Он растерянно смотрел на белую стену перед собой, словно только что пропустил хук в подбородок.
— А вы, мадемуазель, чем теперь намерены заняться? — спросил Агостини у Валентины.
— Еще не знаю. Давид полагает, что мне пока не следует возвращаться домой.
Давид вышел из состояния оцепенения.
— Можешь несколько дней, пока все не успокоится, пожить у меня.
Валентина покачала головой.
— Это очень любезно, но мне не подходит. У меня есть один хороший друг — к нему-то я и обращусь. Он знает что нужно делать в подобной ситуации.
Давид недовольно скривился.
— Как хочешь…
Черкнув на клочке бумаге свой номер телефона, он протянул листок Валентине.
— Если понадобится со мной связаться… Кто знает, что нас ждет дальше? Может, когда-нибудь будем сидеть у камина, рассказывая друг другу о своих героических приключениях.
— Возможно, — ответила Валентина, сунув бумажку в карман. — А пока что поучись водить скутер.
Давид попытался изобразить улыбку, но та получилась какой-то кислой. Он посмотрел Валентине в глаза.
— Будь осторожна и помни: где-то поблизости бродит большой злой серый волк. Не дай ему себя съесть.
— Не волнуйся: о такое жесткое мясо он все зубы сломает. И еще раз спасибо за все.
— Не за что. В следующий раз, когда будешь переходить улицу, смотри по сторонам.
Попрощавшись с Рэймоном Агостини, Валентина направилась к двери.
— Известите меня, если вдруг, по счастливой случайности, под вашей рукописью обнаружится «De forma mundi», хорошо?
— Что, начинаете верить в чудеса? — спросила Валентина, саркастически улыбнувшись.
— «Чудеса есть мед чистых умов», говорил Гомер. Мне ли ему противоречить?
33
— Где ты, черт возьми? — вырвался из трубки голос Вермеера, более похожий на рычание. Тем не менее за повелительным тоном вопроса проскользнуло едва заметное беспокойство.
Валентина попыталась протестовать — ради принципа.
— Послушай, Хьюго, нет никакой необходимости так орать мне в ухо. У меня выдался тяжелый день и…
Он не дал ей договорить.
— Это я знаю. Ты где?
— На площади Сорбонны, у фонтана.
— Оставайся там. Сиди и жди. Мы скоро будем.
— Мы?
— Не твоя забота! Смешайся с толпой и никуда не уходи. Мы будем там менее чем через четверть часа. Будь осторожна.
Он отключился.
Лимузин прибыл ровно через двенадцать минут. Он припарковался во втором ряду на бульваре Сен-Мишель, прямо напротив площади Сорбонны.
С удивлением узнав «мерседес» Штерна, Валентина подбежала к задней дверце, которая открылась при ее приближении, явив плохо выбритую физиономию Вермеера. Она бросилась ему на шею, и автомобиль тотчас же отъехал.
— Что ты здесь делаешь, Хьюго?
— Лечу на помощь девице в несчастье. Мечтал о чем-то подобном с двенадцати лет, когда впервые посмотрел «Розу и стрелу»
[24]. Какая жалость! Оставил свой облегающий камзол в шкафу. Нужно будет не забыть захватить его с собой в следующий раз, когда тебе вздумается вновь с головой окунуться в неприятности.
— Что ты делаешь в этом лимузине, кретин…
— Люблю роскошь, как тебе известно, а эта машина отвечает почти всем моим критериям комфорта. Конечно, не хватает мини-бара, но этот пробел я восполню по прибытии.
Он развалился на кожаном сидении и похлопал ладонью по бедру Валентины.
— У тебя появился предупредительный поклонник, дорогая. Не знаю, что ты сделала старику Штерну, но он от тебя без ума. Едва не умер от страха, когда услышал об этом несчастном случае.
Валентина посмотрела на него округлившимися глазами.
— Как ты узнал? Я уехала оттуда еще до прибытия полиции и никого там не видела.
— Один из сотрудников Фонда прибыл на место сразу после случившегося. Парень со странным акцентом и именем из бульварного романа.
— Сорель.
— Угу, Сорель, точно. Он видел, как твой верный рыцарь увез тебя на славном двухколесном скакуне. Кстати, кто он, этот твой спаситель?
— Последователь Вазалиса.
Вермеер вздохнул.
— Только этого не хватало… Еще один ярмарочный монстр в твоем зверинце. Я тоже вхожу в их число, конечно же. Неужели, Валентина, так сложно встречаться с нормальными парнями? С такими, знаешь ли, что женятся на тебе, делают тебе детей, водят в кино? Тогда бы те, что дорожат тобой, чувствовали себя гораздо спокойнее. В самом деле, каскады на скутере по Парижу… Для благовоспитанной девушки — это уж слишком.
Валентина даже не пыталась развернуть разговор в другую сторону. В напряженные моменты Вермеер оказывался совершенно неспособным говорить серьезно — вот такая, шутовская, манера общения позволяла ему снять стресс.
— А что, такие мужчины существуют? — спросила она.
— Хорошо поискав, можно где-нибудь откопать и такого. Учитывая твой возраст, то будет подержанная модель, но ты ведь на большее и не рассчитываешь, не так ли?
— Элегантность и изысканность… Вы знаете, как нужно разговаривать с женщинами, мсье Вермеер.
Толстые губы расплылись в довольной улыбке. Он сделал вид, что не понял сарказма Валентины.
— Природное изящество — это то, что кому-то дано, а кому-то нет. Я родился не там, где надо, вот и все. Моей в этом заслуги нету.
Лимузин въехал во двор особняка Штерна и остановился у основания монументальной лестницы.
— Раз уж зашла речь о природном изяществе… — восхищенно промолвил Вермеер. — Весьма недурственная халупа.
— Только не говори, что этот дом тебя так уж впечатляет. В твоем родовом поместье наверняка есть нечто не менее внушительное.
Вермеер задумался. Почесал подбородок, как всегда делал, когда пытался сосредоточиться.
— Моя семья приобрела у Штернов немало шедевров. Судя по размерам этого здания, вероятно, даже очень много и по слишком завышенной цене… А так, да, у нас есть несколько штуковин подобного рода. Я тебе покажу одну или две при случае, если будешь паинькой.
Перед тем как выйти из автомобиля, он поправил велюровый пиджак, потянув за каждый из рукавов. Должно быть, английская ткань, раскроенная на заказ для его исключительной фигуры, именно для такого неортодоксального метода утюжки и производилась — она не разорвалась и даже приняла презентабельный вид. Удовлетворенный, Вермеер довершил начатое, проведя по оставшимся складкам тыльной стороной ладони. Его попытка придать подобие порядка волосам, напротив, закончилась полным провалом. Не став настаивать, голландец начал извлекать свое пышное тело из машины.
Перенося ноги за порог лимузина, Вермеер громко простонал и вынужден был опереться о подпорку крыши. Оказавшись на земле, он приподнял задник пиджака и, поморщившись, взглянул на пятно крови, пропитавшее сорочку в пяти или шести сантиметрах от позвоночника.
— Что с тобой случилось? — обеспокоенно спросила Валентина. — Ты ранен?
— Познакомился с твоей подругой Норой. Дьявольский темперамент у этой девчонки…
Валентина не имела возможности узнать больше о происхождении раны. На крыльце дома, облаченный в темно-серый костюм, оттененный подобранным в тон галстуку голубым платочком, появился Элиас Штерн. Опираясь на трость, он дождался, пока гости поднимутся, и протянул руку Валентине, чтобы та сжала ее обеими ладонями в ставшем уже почти ритуальным между ними жесте.
— Валентина! Я так рад видеть вас целой и невредимой!
— Спасибо.
— Пойдемте. Устроимся в моем кабинете. Вам нужно поскорее отойти ото всех этих эмоций. К работе над рукописью вернетесь завтра.
Валентина посмотрела на старика с изумлением.
— Я полагала, вы меня уволили.
— Неужели я действительно заставил вас так думать? Если так, простите меня, а о том, что случилось, забудьте. Фонд не может себе позволить так просто расставаться со своими сотрудниками, особенно с такими талантливыми, как вы. Я не за тем явился в вашу Богом забытую мастерскую, чтобы выгнать вас при первом же удобном случае. Мне и так стоило больших трудов уговорить к нам присоединиться!
— Ваш ответственный за безопасность, как мне показалось, даже имя мое больше слышать не хочет.
— С этим Сорель примирится. Он обожает выходить из себя по пустякам и принимать раздраженные позы. Это неразрывно связано с его обязанностями. Да и с темпераментом, полагаю. Я же, со своей стороны, на вас нисколечко не сержусь, Валентина.
— У вас от меня одни неприятности… Ведь это по моей вине кто-то проник в ваш дом.
— Здесь виноваты не только вы, но и сам Фонд. Наша охранная система, как оказалось, не соответствовала тому уровню, на каком мы все желаем ее видеть, но мы уже внесли все необходимые изменения. Смею надеяться, больше нам подобные вторжения ничем не угрожают.
Штерн сделал несколько шагов в направлении входа.
— Что касается вашей несдержанности, — добавил он, — то она не должна портить вам существование. Нанимая вас на работу, я уже знал о ваших связях с Вермеером. По правде говоря, я даже рассчитывал на то, что вы расскажете о Кодексе вашему другу, и он не устоит перед искушением распространить информацию на своем Интернет-сайте. Вот только быстрота его реакции, признаюсь, застала меня врасплох.
Черты лица Валентины застыли в изумленной гримасе, Вермеер же никак не отреагировал. Он довольствовался тем, что опустил глаза и принялся разглядывать сорняк, забытый садовником между двумя гранитными плитами.
Молодая женщина заметила его смущение.
— Ты знал об этом?
Голландец кивнул.
— Элиас рассказал мне, пока мы искали тебя.
— Элиас… — задумчиво повторила Валентина. — Вы теперь так близки?
— Нас сблизило беспокойство… — попытался оправдаться Вермеер. — Так как ты не давала о себе знать, заняться нам, в общем-то, было нечем. Сама понимаешь, Элиас и его отец продали моей семье несколько картин…
— Только шедевры, — вмешался Штерн. — Высочайшего качества. Предки Хьюго были людьми со вкусом. Впрочем, он и сам такой. Ваши злоключения позволили нам наконец встретиться. Несмотря на обстоятельства, я этому очень рад. Надеюсь, Хьюго, вы больше не сердитесь на меня за то, что я вынужден был пригласить вас сюда не самым деликатным образом?
— Отвечу так: бутылка «Шеваль Блан» урожая 1975 года, столь любезно открытая вами в мою честь, заметно смягчила мое недовольство. А ваш чек за «Фледермауса» окончательно стер из моей памяти кое-какие неприятные воспоминания.
Благодаря своему воспитанию Вермеер при любых обстоятельствах сохранял хорошую мину, когда находился в светском обществе. В искусстве скрывать злопамятность он достиг таких высот, что любому, кто мало его знал, такой ответ мог показаться искренним. В глубине души, однако, он все еще таил обиду на то, как с ним обошлись, хотя и готов был признать, что в дальнейшем Штерн проявил по отношению к нему неоспоримую щедрость. В данный момент Вермеер был согласен на перемирие, которое позднее обойдется Штерну гораздо дороже, чем бутылка вина, пусть и самого лучшего, в несколько тысяч евро.
Торговец проводил их в свой кабинет. Они с Валентиной заняли те же кресла, в которых сидели несколькими днями ранее, тогда как Вермеер приватизировал стоявший у стены диванчик. В центре небольшого столика, на серебряном подносе, поместились три хрустальных бокала и на две трети наполненный темно-красной жидкостью графин.
Не дожидаясь разрешения хозяина, Вермеер наполнил бокал. Прежде чем отпить, он долго пробовал букет, а затем издал нечто вроде курлыканья.
— Гм… Вот теперь — самое то. Вы были правы, Элиас, нужно было дать ему подышать.
— Я рад, что оно вам нравится. Распоряжусь отослать ящик после вашего ухода.
Штерн только что сделал важный шаг к окончательному миру. Вермеер поблагодарил старика, подняв бокал.
Примерно с минуту все молчали. Вермеер наслаждался вином, тогда как Валентина, устремив взор в пустоту, размышляла над откровениями Штерна. Она не знала, на кого злиться больше: на торговца, который манипулировал ею с того самого момента, как перешагнул порог ее мастерской, или же на саму себя за невероятное легковерие.
Внезапно Штерн нарушил молчание. То была скорее констатация факта, нежели попытка придать разговору новый импульс.
— Не думал, что они посмеют…
Прошло несколько секунд, прежде чем Валентина отреагировала.
— Я хочу знать, во что вы меня втянули, мсье Штерн.
— Элиас… Прошу вас.
— Хорошо. Что происходит, Элиас?
Словно желая показать хозяину дома, что она не позволит себя одурачить, Валентина произнесла имя отчетливо, по слогам. Довольно с нее всех этих уловок. Ей нужны факты, и Штерну придется их предоставить.
— Дело ведь не только в Вазалисе, не так ли? — продолжала она.
— Вы правы, — не стал отпираться Штерн. — И получите объяснения. Но не сразу. Прежде мы должны кое в чем разобраться — все вместе. Вас не затруднит встать и подойти к «Ирисам»?
Валентина повиновалась. Оказавшись у картины, она обернулась. Во взгляде ее преобладала озадаченность, к которой, впрочем, примешивалось и любопытство.
Штерн в совершенстве владел искусством держать внимание аудитории. Старый торговец отнюдь не утратил прежней сноровки. Он и сейчас знал, как возбудить интерес слушателей и обратить их внимание на вещь, которую собирался им показать.
— Поднесите руку к нижнему левому углу, — приказал он. — На раме, рядом с лепным орнаментом, вы обнаружите кнопку.
Валентина осторожно опустила пальцы на раму, словно этот жест мог причинить холсту непоправимые повреждения, и медленно повела их вверх. Почти тотчас же указательный палец наткнулся на некую выпуклость. Она сделала глубокий вдох и нажала на кнопку.
Что-то сухо щелкнуло, и картина отделилась от стены и начала разворачиваться вокруг невидимой оси. Только теперь Валентина заметила, что противоположная часть рамы соединяется со стеной шарнирным держателем.
— Давайте, тяните ее на себя. До конца.
Выполняя указание Штерна, Валентина отвела картину, пока та не заняла перпендикулярное стене положение. За ней, встроенный в переборку, обнаружился небольших размеров сундучок. Чуть выше располагалось кнопочное устройство, в центре которого мерцал зеленый диод.
— Лучше тайника для кофра и не придумаешь, — пояснил Штерн. — Ослепленные моими «Ирисами», люди даже представить себе не могут, что такое сокровище может скрывать другие. Старый трюк фокусника: отвлеките зрителей, показав им нечто необычное, и они забудут обо всем прочем, даже очевидном. Они увидят лишь то, что вы захотите им показать. Вот почему я всегда отказывался продать эту картину. Ни от какой другой подобного эффекта не было бы.
Он указал тростью на кофр.
— Смелее, открывайте. Замок разблокирован. Достаточно нажать на зеленую клавишу на пульте управления.
Валентина так и сделала. Крышка сундучка открылась. Внутренняя его часть, примерно в тридцать сантиметров глубиной, была разделена на четыре равной высоты отделения, между которыми располагались тоненькие стальные пластины. В нижнем находился палисандровый футляр, содержавший, как уже знала Валентина, рукопись Вазалиса. В других, вперемешку, лежали различных размеров документы и записные книжки, а также ларчики, из тех, в каких хранят драгоценности и пачки банкнот.
— Верхний ярус, — уточнил Штерн. — Конверт из крафт-бумаги. Принесите его мне, пожалуйста.
Валентина вернулась к столу с конвертом и протянула его Штерну.
— Благодарю. Как видите, я не скрываю от вас ни один из своих маленьких секретов. Теперь, надеюсь, вы не сомневаетесь в моих чувствах к вам?
Валентина не ответила. Скрестив руки на груди, она попыталась придать лицу непринужденное выражение. В действительности, происходящее ее весьма интриговало, но она никоим образом не желала показать это Штерну.
Последний извлек из конверта лишенную каких-либо опознавательных знаков небольшую картонную коробочку и, положив ее перед молодой женщиной, откинулся в кресле.
— Мне хотелось бы узнать ваше экспертное мнение по поводу этого. Хьюго, если вас не затруднит, снимите крышку, дабы Валентина могла увидеть содержимое.
Несмотря на всю свою любовь к бордо и тот факт, что бокал его был все еще наполовину полон, Вермеер даже не подумал игнорировать просьбу Штерна. Движимый тем же любопытством, что и Валентина, он поставил бокал на поднос, переместился на край дивана, приблизившись тем самым к столу, и театральным жестом приподнял крышку. Внутри, покрытый прозрачный пластиком, находился некий прямоугольник бумаги.
Первой последовала реакция Вермеера.
— Это еще что такое? — воскликнул он раздосадованным голосом.
Повернувшись к Валентине, он раздраженно указал пальцем на содержимое коробки.
— Тебе это что-нибудь говорит?
Его подруга даже не услышала вопроса. Черты лица ее исказились, и она в ужасе уставилась внутрь картонки.
Если не считать печати Лувра, проставленной в углу, на листке не имелось ни надписей, ни каких-либо черточек или же отметин — ничего.