– Ни о чем.

– Расскажи мне.

Он посмотрел на динамик оповещения, словно надеясь, что сейчас он включится, избавив его от необходимости сидеть в этом кабинете и отвечать на мои вопросы.

– Слушай, просто какой-то идиот написал о ней что-то на стене в туалете, – наконец признался он. – Ничего такого.

Я помолчала, переваривая услышанное.

– В каком туалете? – спросила я.

– У кабинета музыки, – пояснил он. – Но послушай, там правда ничего такого. Просто забудь об этом.

– Так и сделаю, – ответила я, хотя у меня и в мыслях этого не было.

Я откинулась назад, слушая, как звук шагов удаляется от столовой, от нашего класса и направляется дальше по коридору, к следующей двери. Мне показалось, что прошло очень много времени, прежде чем система оповещения включилась снова и чей-то голос сообщил нам, что тревога окончена.

* * *

После тренировки я сказала Саре, что пойду домой пешком, потому что забыла кое-что в своем шкафчике и не хочу ее задерживать. Она предложила подождать меня, но я отказалась, объяснив, что мне полезно будет размяться и прогуляться. Что, возможно, прозвучало не слишком убедительно после часовой тренировки по бегу. Но Сара не стала задавать уточняющих вопросов.

В коридоре не было ни души, но я все равно постучалась в дверь туалета, прежде чем войти. Два громких, резких удара. Я подождала несколько секунд, ожидая услышать шум воды в бачке или возмущенный возглас. Но до меня не донеслось никаких признаков жизни, так что я решилась войти.

Внутри валялся старый кирпич на случай, если понадобится подпереть дверь в открытом положении. Я положила его так, чтобы никто не смог зайти внутрь.

Воздух был затхлым, единственное окно выглядело так, словно его не открывали уже очень давно. Все кабинки были покрыты настенной живописью – в основном комбинациями примитивных ругательств и кое-где загадочных рисунков. Надписи не имели никакого отношения к Анне. Только выходя из второй кабинки, я увидела на противоположной стене надпись, которую не заметила раньше. Слова попытались закрасить, и под определенным углом надпись была почти не видна, но, чтобы полностью скрыть их, понадобилось бы еще два-три слоя краски. Слова были написаны огромными буквами:

АННА КАТТЕР – ШЛЮХА.


Я точно знаю, что он пошел на контакт первым, что это он начал возводить мост над пропастью, разделявшей нас. Когда он сделал это, когда он дотронулся до меня, я словно забыла, как дышать. Я хотела бы сказать тебе, что сразу же отстранилась. Но на самом деле на это ушло несколько долгих секунд – тех, что тянутся, как карамель, а по краям осыпаются, как жженый сахар.


Глава 23

Из нас двоих порядочной девочкой была Анна. Люди всегда воспринимали ее именно так. Она никогда не влипает в неприятности, она всегда добра и участлива. Она придерживает двери для других, она удачно выбирает подарки на день рождения, она участвует в благотворительных раздачах продуктов. Если бы кто-то сказал мне раньше – еще когда она была жива, – что ее назвали шлюхой, написав это черным на стене мужского туалета, я бы подумала, что это нелепая шутка. Но кто-то все же вывел эти слова на стене перманентным маркером. Тот, кто видел ее с парнем? Или тот, с кем она встречалась? Этого я не знала.

* * *

Я сидела на уроке и смотрела в окно, не переставая размышлять о той надписи. Вдруг я увидела, что на краю крыши сидит девочка – болтает ногами, темные волосы развеваются на ветру.

Сначала я решила, что это Анна. Похоже, я в конце концов официально съехала с катушек – не просто на мгновение увидела Анну в другом человеке, как это случалось раньше, а увидела ее там, где вообще никого не было.

Я крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Девочка никуда не делась. Но это была не Анна, и она не была порождением моего воображения. Это была настоящая девочка, и она сидела там, наверху. Я встала, не обращая внимания на озадаченные лица одноклассников, и выбежала из кабинета. Коридор показался длиннее, чем когда-либо, а мои шаги – невероятно медленными. Добежав наконец до лестницы, ведущей на крышу, я бросилась по ней наверх, перепрыгивая через ступеньки. Я притормозила, только когда подбежала к двери, – единственная клетка мозга, сохранившая способность мыслить, подсказала мне, что не стоит пугать девочку, которая сидит на краю крыши. Тихо закрыв за собой дверь, я осмотрелась по сторонам, опасаясь, что уже опоздала. Но нет. Она так и сидела там. Это была Мона, подруга Лорен. Ветер трепал ее темные кудри, и она сидела спиной ко мне, опираясь руками о парапет с пугающей непринужденностью.

– Привет, Мона, – сказала я.

– Джесс? – Глаза у нее были покрасневшие, а лицо пошло розовыми пятнами.

– Ага. – Я медленно подходила к ней.

Сделав еще несколько шагов, я добралась до края. Осторожно перекинула через парапет сначала одну ногу, а затем другую и уселась на краю, постаравшись сдвинуться как можно глубже внутрь. «Не смотри вниз, – подумала я. – Не смотри вниз и не думай об Анне». Глаза не слушались меня – тротуар внизу так и манил их. Как и не слушались мысли – я думала об Анне. Об Анне под синей простыней. О ее бледности. Я изо всех сил вцепилась в край, чувствуя, как бетон впивается в ладони.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала Мона.

– Хорошо. – Я ей не поверила.

Сомнение отразилось на моем лице. Я посмотрела на руку, которой она опиралась о парапет. Задумалась, успею ли я схватить ее вовремя, если понадобится. Чтобы повысить свои шансы, я пододвинулась поближе.

– У меня нет урока, а здесь тихо, – негромко произнесла она. – Здесь хорошо думается.

«В библиотеке тоже, – подумала я. – И под любым из деревьев, растущих вокруг школы. Есть множество разных вариантов и замечательных мест, где можно подумать и даже поплакать, не рискуя упасть с такой высоты».

– Отличный вид, – сказала я вслух, заставляя себя смотреть вдаль. – Мой дом почти видно, – продолжила я, показывая вперед одной рукой, а вторую по-прежнему держа поближе к ее запястью, крепко вцепившись в край. – Думаю, вон за теми деревьями. А твой где?

Она окинула взглядом горизонт, а затем показала куда-то в сторону парка:

– Вон там. Красненькая крыша и синие стены.

– Я бегаю через парк. Там с краю есть дорожка, которая идет через поля.

Она кивнула:

– Ага, мама раньше тоже там бегала, а иногда и я с ней.

– А теперь она перестала бегать?

Она улыбнулась – впервые с того момента, как увидела меня.

– О да, этот период у нее продлился недолго – она ненавидит физические упражнения. Она просто хотела сбросить вес – она всегда приходит в ужасное настроение, когда его набирает. Папа почти умолял ее перестать. – Она помолчала. – Но я видела, как ты бегаешь на стадионе: похоже, тебе это реально нравится.

Я задумалась о том, что чувствую во время бега: тихое удовлетворение от того, что мое тело беспрекословно подчиняется мне, облегчение от того, что на какое-то время я ни о чем не думаю, а внутреннее напряжение временно отпускает.

– Мне нравится бегать, – сказала я. – Сама не ожидала, но мне понравилось. Бег как будто дает почувствовать себя… чистой.

Я сама не поняла, что имею в виду, но именно это слово показалось мне правильным. Мона кивнула, словно поняла меня.

– Когда я занималась чирлидингом, у меня было что-то похожее, – сказала она. – Я точно знала, что от меня требуется и где я должна находиться в каждый момент. И я была абсолютно уверена в своем теле, знала, что оно выполнит все, что нужно, сможет сделать сальто в прыжке.

Я представила, как Мона кувыркается в воздухе, делая сальто, уверенная, что точно приземлится на ноги, и это единственное, что было важно для нее в то мгновение. Я вспомнила, какой она была в прошлом году: перед глазами встала картинка, как Мона в форме чирлидеров прислоняется к шкафчику и смеется. Тогда она выглядела абсолютно счастливой и уверенной в себе – настолько яркой, что на нее было больно смотреть, хотя было сложно заставить себя отвести взгляд.

– Что случилось? – спросила я.

– В какой-то момент все изменилось. Я потеряла это чувство, эту уверенность, ощущение, что я владею своим телом. К тому же я больше не могу выступать, только не… – Она смолкла и покачала головой. – Не знаю. Все по-другому. Я стала другой.

– Может, это чувство вернется, – сказала я.

– Может, – ответила она. – Иногда я прихожу вечером, когда играют матч, и просто сижу снаружи, слушаю музыку и пытаюсь представить, как проделываю все это снова. Но не могу вернуться. Думаю, с той версией меня – с той версией моей жизни – теперь покончено.

Ее голос казался таким уставшим, таким потерянным. И я слишком хорошо понимала, каково это – потерять какую-то часть себя. Потрясенная, я закрыла глаза. Ее слова слишком глубоко задели меня. Печаль. Девочки на крышах, девочки и окна. Потерять равновесие. Упасть. Прыгнуть.

– Тебе не обязательно тут сидеть, – сказала она. – Правда. Обещаю, что не стану делать ничего такого.

Я хотела бы ей поверить. Но я не была уверена – обещания так легко нарушить.

– Тут наверху тихо. Думаю, я посижу здесь немного. Пока ты не почувствуешь, что готова вернуться обратно.

– Ладно, – согласилась она.

Так мы и сидели там, не говоря ни слова. И я не могла удержаться от размышлений о том, удалось ли мне предотвратить трагедию или я лишь оттянула неизбежное.

Глава 24

В воскресенье утром я убедила себя, что вовсе не ожидаю новой встречи с Ником в парке, хоть он и упомянул об этом дважды. Ник ждал меня четко в назначенное время, делая упражнения на растяжку у дерева. Оказалось, он не шутил. И я тоже. Разумеется – я-то всегда серьезна.

– Я решил, что в этот раз так легко тебе не поддамся, – сказал он. – Я тренировался.

– Я тоже, – ответила я.

– Отлично. Мне нравится, когда у меня есть достойный соперник.

Он улыбнулся мне и бросился бежать.

Мне удалось продержаться до момента, когда он наконец замедлил бег, а затем без лишних церемоний плюхнулся на траву под высоким деревом с густой кроной. Я устроилась на траве рядом, чувствуя, как горят легкие.

– После этого бегать вокруг стадиона – сущий пустяк, – произнес он, покачав головой с деланым восхищением. – Такими темпами мне больше не придется сидеть на скамейке запасных.

Я глубоко вдохнула:

– Часто остаешься в запасе?

– Не очень. Но когда это случается, чувствую себя ужасно – не только потому, что я вне игры, но и потому, что тренер весь матч топчется рядом.

– А это плохо?

– Уж точно не хорошо. Он орет до хрипоты и отвратительно пахнет.

Я прижала руки к бокам на случай, если от меня после тренировки тоже пахло неважно, и мысленно отметила, что в следующий раз нужно использовать побольше дезодоранта. Забавно, что я уже думала – и даже надеялась, – что у нас будет следующая встреча.

– Не слишком хорошие качества для тренера, – сказала я.

– О, могло быть и хуже, – ответил он. – Он только лает, но не кусается на самом-то деле. К тому же сложно не почувствовать к нему симпатии, когда он разговаривает по телефону со своей четырехлетней дочерью. Однажды он читал ей сказку на ночь, пока мы ехали в автобусе с выездных соревнований, – читал по ролям, с выражением. К тому же на все важные матчи он надевает браслет, который она для него сделала, – это его талисман.

– Талисман?

– Ага, у большинства ребят в команде есть такие вещи. Эрик надевает на каждую игру одну и ту же бандану и не стирает ее весь сезон. Брайан съедает штук пятьдесят леденцов с корицей, потому что в прошлом году, когда он так сделал, мы провели лучшую игру. А Чарли двое суток перед игрой ничего не пьет.

– Вообще ничего? А это не опасно?

Он рассмеялся:

– Я имею в виду не пьет. Только безалкогольные напитки. Но для человека, у которого в машине припрятана не одна фляжка, а две, это большое достижение.

– Две фляжки? Думаю, ему стоит просто раздобыть одну большую, – сказала я. – Так же удобнее. Разве что он держит в них разные сорта алкоголя.

Он пожал плечами:

– Может быть. Может, в одной что-то особого качества. А может, две маленькие фляжки просто легче прятать.

– А у тебя? – спросила я. – Ты тоже делаешь перед игрой что-то странное?

– Я? – Он пожал плечами. – Я в такое не верю. Я верю в судьбу, так что нет никакого смысла пытаться повлиять на будущее.

Я посмотрела вдаль, на поля, и задумалась о том, во что верю я. Наверное, я верю где-то в глубине души, что у меня есть какой-то шанс изменить прошлое. То есть если я узнаю, что́ (или кто) отняло у меня Анну, то смогу все исправить. Перезапустить время.

Перекатившись на бок, я посмотрела на Ника:

– Что тебе в ней нравилось?

Он моргнул:

– В ком?

– В Анне.

«Пожалуйста, не говори банальности, – подумала я. – Скажи то, что имеет значение. Покажи, что тебе было не все равно».

Пауза затянулась, и я уже решила, что он не собирается отвечать. А потом он заговорил. Медленно, тщательно обдумывая каждое слово.

– Мне нравилось в ней очень многое, – сказал он. – Мне нравилось, как добра она была к другим. Мне нравилось, когда она, витая в облаках, жевала кончик ручки, когда думала, что на нее никто не смотрит. Мне понравилось, как она однажды попыталась спасти ворона, которого сбил автобус, хотя он был напуган и пытался ее клюнуть.

Потом его голос изменился, зазвучал глубже и ниже:

– Но, честно говоря, я стал замечать подобные вещи только после того, как уже понял, что она мне нравится. – Он закрыл глаза. – Знаешь, однажды она держала меня за руку. Просто увидела, что я чем-то расстроен, села рядом и взяла меня за руку. Это было несколько лет назад, и я даже не помню, из-за чего я тогда грустил, но с тех пор я понял, что она мне нравится. Просто все так складывалось, одно к другому. Все больше и больше причин ее любить и никаких причин этого не делать.

Его глаза были по-прежнему закрыты, но у края век появилась тонкая полоска влаги. Наверное, дело в том, что солнце светит слишком ярко, подумала я. Невероятно ярко. Поэтому я тоже закрыла глаза. Он выдержал испытание, он вспомнил то, что было действительно важно. И все-таки я ощутила странное чувство в груди. Чувство, которое по незнанию можно было бы принять за ревность.

Когда я отстранилась, так что его пальцы ухватили воздух, мы не произнесли ни слова. Мы решили, что это просто случайность, что это никогда больше не повторится. И все-таки это оставило на мне отпечаток – словно прикосновение его пальцев к моему бедру превратило меня в другого человека.


Глава 25

Я уже много раз приходила к дому мистера Мэтьюса, наблюдала за ним в окно, и меня ни разу никто не заметил. Даже риска такого не было. А это означало, что я начала вести себя менее осторожно, когда шла следом за ним. Стала держаться от него на меньшем расстоянии, чем раньше. Уже меньше времени уделяла растяжке. В каком-то смысле мне начало казаться, что мы просто проводим время вместе, знакомимся друг с другом поближе. Тот факт, что эти отношения не были взаимными, ускользал от моего понимания.

И однажды он шел как будто медленнее, чем обычно. А бежать медленно довольно сложно, и я постепенно приближалась к нему. До его дома оставалось меньше квартала, когда где-то позади послышался резкий звук мотора. Мистер Мэтьюс тут же развернулся и увидел меня – метрах в четырех от него посреди пустого тротуара, на открытом пространстве.

– Джесс? – Он наклонил голову, глядя на меня, словно не сразу узнал в непривычной обстановке.

Я застыла на месте. Веди себя естественно, скомандовал мой мозг. Веди себя естественно. К несчастью, я никак не могла вспомнить, как это.

Он зашагал ко мне. Я открыла рот. Я не смогла издать ни звука – из моего горла вышел только странный скрежет. Чтобы скрыть это, я сделала вид, что кашляю.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я кивнула, не переставая кашлять, стараясь растянуть этот кашель как можно дольше без риска повредить горло. Наконец я посмотрела на него широко открытыми глазами.

– Вы меня напугали, – сказала я.

Он нахмурился:

– Как я мог тебя напугать? Ты же бежала позади меня.

Я исправилась:

– Я имела в виду, меня испугала эта машина.

– А, ясно. Было довольно громко.

– Да, именно.

Он по-прежнему странно смотрел на меня, так что я ухватилась за первую же идею, которая показалась мне убедительной:

– На самом деле я пыталась вас догнать. Я как раз собиралась окликнуть вас, когда появилась эта машина.

– Ну ладно. Что ты хотела мне сказать?

О! Ну вот. Продумать все настолько далеко вперед я еще не успела. Может, изобразить еще один приступ кашля? Нет, это будет уже чересчур. Я посмотрела на свои кроссовки, а потом снова подняла взгляд.

– Тренировки. Хотела сказать вам спасибо, что взяли меня в команду, хотя время записи уже кончилось. Мне нравится заниматься.

Я молилась, чтобы ему не пришло в голову спросить, почему мне внезапно захотелось поговорить с ним об этом именно сейчас. Потому что на этот вопрос ответа у меня не было.

К счастью, он, похоже, принял мои слова за чистую монету.

– Великолепно, – произнес он. – Похоже, у тебя и правда стало получаться.

– Спасибо.

Мне подумалось, что мы могли бы закончить на этом и разойтись, но я не могла догадаться, как проще всего отступить. Так что я решила продолжать говорить, чтобы скрыть неловкость ситуации под ничего не значащей болтовней.

– Я слышала хорошие отзывы о ваших уроках английского, – подала голос я.

Нужно стелить помягче. Завалить его комплиментами до одурения и сбежать прочь.

– Рад слышать, – ответил он. – Тебе стоит записаться в следующем году.

Он произнес это неискренне, скорее из вежливости. И все-таки я была удивлена, что он оказался достаточно бестактным, чтобы вообще сказать это вслух.

– Ага, думаю, теперь я смогу записаться.

– Теперь?

Я покраснела, возмущенная тем, что он вынудил меня произнести это вслух.

– Анна раньше ходила на ваши занятия. Так что мне приходилось ходить с другой группой. Школьные правила.

– Не понимаю, о чем ты.

– Правила насчет братьев и сестер. Насчет того, что им нельзя учиться в одном классе.

Он медленно покачал головой:

– Нет такого правила.

– Говорю вам, есть.

– Нет. У меня в этом году на углубленные занятия ходят два брата.

– Значит, это против правил. Потому что запрещено. Эти ограничения ввели недавно – перед началом учебного года. Вот почему мы с Анной не ходили на занятия вместе в этом году. Я точно помню, как она мне рассказывала…

Его лицо помрачнело, на нем отразились печаль и растерянность. Я узнала этот взгляд, за прошедшие годы я видела его много раз. Он означал, что я не понимала смысла сказанного и собеседник не знал, как мне еще объяснить.

Я снова прокрутила в памяти разговор. Он сказал, что такого правила нет. Что у него сейчас в одном из классов учатся братья. А Анна объяснила мне совершенно четко, что, если мы не выберем разные классы сейчас, нас все равно заставят разделиться. Она соврала мне? Я посмотрела прямо на мистера Мэтьюса. Его взгляд был полон жалости. Она соврала мне.

Он попытался взять слова назад:

– Ну то есть я могу и ошибаться – может, для тех ребят в моем классе сделали исключение…

Он снова замолчал. Потому что он не ошибался. И мы оба это знали.

Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос звучал ровно, но в нем все равно прорезались истеричные нотки:

– Ясно. Пожалуй, мне пора.

– Джесс…

Я резко и быстро помотала головой.

– Нет, мне пора домой.

Он потянулся к моей руке. Я отшатнулась. Никаких прикосновений. Нет, нет, никаких прикосновений. Особенно от него. Особенно сейчас. Я развернулась и пустилась бежать, стараясь оказаться от него как можно дальше. Потому что мне нужно было подумать об этом в одиночестве. В одиночестве. Потому что я ведь была одна. И похоже, уже давно. Еще до того, как не стало Анны.

Глава 26

Миссис Хайес неотрывно смотрела на меня, небрежно положив руки на стол и переплетя пальцы. Я смотрела на нее в ответ, стараясь выглядеть как можно невозмутимее. Мы сидели в молчании уже больше пяти минут, и она моргнула только несколько раз. Если бы мы играли в гляделки, она бы точно победила. В обычных обстоятельствах я была бы впечатлена. Но она была школьным психологом, а я не хотела, чтобы мне предлагали психологическую помощь.

– Не понимаю, зачем я здесь, – произнесла я наконец. – Я же сказала, у меня все в порядке.

– Учителя о тебе беспокоятся, – отметила она.

– Понятия не имею почему, – ответила я.

– Ладно, – сказала она, полистала свой маленький блокнот и сверилась с одной из страниц. – Так, значит, ты не понимаешь, почему они могут беспокоиться, если ты постоянно выбегаешь из класса без каких-либо объяснений? А на экзамене по английскому сдала пустой лист вместо работы?

Было в каком-то смысле нечестно обвинять меня в том, что я выбегаю из класса, учитывая, что один из последних случаев произошел как раз тогда, когда я увидела Мону, – это был совершенно разумный поступок, и не было никаких оснований ставить его мне в упрек. Разумный поступок, о котором я была неспособна рассказать.

– Мне нужно было в туалет, – объяснила я. – А с экзаменом по английскому вышло недоразумение.

«Недоразумение» показалось мне убедительной версией. Потому что я готовилась к экзамену, я потратила на подготовку несколько недель – собрала целую кучу примеров и аргументов, которые можно было бы использовать, отвечая на вопросы в билете. Но, когда я сидела за партой, мысли словно сорвались с цепи. Потому что Анна мне соврала. Не просто что-то от меня скрыла, а целенаправленно сказала неправду. Соврала, чтобы держать меня на расстоянии.

– Что значит – недоразумение?

– Я плохо себя чувствовала. Я собираюсь его пересдать. Другие оценки у меня хорошие. С остальными предметами я вполне справляюсь.

Она наклонилась вперед:

– Дело не в твоих учебных достижениях. Я просто хочу понять, как ты себя чувствуешь и можем ли мы сделать что-то, чтобы тебе помочь. Все понимают, как тяжело тебе приходится.

– Я справляюсь. Просто вчера плохо себя чувствовала. Нужно было пойти домой, а не пытаться заставить себя высидеть весь день. – Я помолчала. – Вот почему я внезапно ушла в туалет, мне показалось, что меня тошнит. – Я почувствовала гордость из-за того, что мне удалось придумать хорошее оправдание.

Миссис Хайес посмотрела на меня долгим взглядом. А потом кивнула словно бы самой себе и записала что-то в блокнот. Что-то довольно длинное.

– Что вы только что записали?

– Я записала, что ты сказала, будто плохо себя чувствуешь.

– И все?

– А как тебе кажется, что я записала?

– Не знаю, потому и спрашиваю.

Ее улыбка дрогнула.

– Джесс, что-то случилось? Я понимаю, у тебя бывают перепады настроения, но мне казалось, будто ты двигаешься в правильном направлении – стала ходить на тренировки, проводить время с Сарой. Сдать чистый лист – это так на тебя не похоже.

Стала ходить на тренировки, проводить время с Сарой. Двигаюсь в нужном направлении. Мне не приходило в голову, что за моим поведением наблюдают, что мои учителя и миссис Хайес оценивают мой прогресс, словно высматривая трещины, скрытые под слоем краски. Я задумалась, не участвовал ли в этом мистер Мэтьюс, не сообщил ли он им о нашей встрече. Может, на самом деле я сижу в этом кабинете из-за него, а не из-за экзамена по английскому и не из-за того, что я сбежала с урока. Может, миссис Хайес добивалась, чтобы я рассказала о своих чувствах, пожаловалась, как мало моя родная сестра меня любила, как мало она мне доверяла. Если так, тем хуже для нее. Миссис Хайес может сколько угодно из кожи вон лезть, я никогда не стану говорить с ней об этом.

Я попыталась успокоиться, но у меня так и чесались руки выхватить блокнот у нее из рук, чтобы посмотреть, что она записала, узнать, не виноват ли мистер Мэтьюс в том, что я во все это вляпалась.

– Ничего не случилось, – ответила я.

– Ничего?

– Ничего.

Она продолжала смотреть на меня. Это удавалось ей пугающе хорошо. Большинство людей так не могут. У нее получалось вывести меня из равновесия. Сделать так, чтобы мне захотелось что-то ей рассказать – что угодно, только чтобы она перестала так смотреть. Потом я вспомнила. Совершенно разумный, убедительный ответ, который я могла ей предложить, не выдав своих настоящих переживаний. История о том, что меня действительно расстроило, причем довольно сильно.

– Я увидела одну надпись на стене, – сказала я. – В туалете для мальчиков. Об Анне. Мне недавно рассказали о ней. Раньше я не знала. Это было… – Я закрыла глаза и снова увидела эту надпись – бледные линии на стене. – Это выбило меня из колеи. Что кто-то может написать о ней что-то подобное.

Ее взгляд смягчился, словно выполнил свою задачу – заставил меня наконец-то признаться в чувствах, которые она могла понять, с которыми могла работать.

– Сочувствую. Конечно, это расстроило тебя. Мальчики бывают такими… В общем, этого явно не должно было случиться.

– Я не понимаю, с чего бы кто-то стал писать о ней такое.

– Трудно сказать. Иногда у мальчиков в голове ужас что творится. Они могли сделать это без какой-либо реальной причины. Люди иногда ведут себя жестоко – они выходят из себя, если расстроены, кому-то завидуют или огорчены, что отношения плохо кончились. Думаю, вряд ли надпись действительно что-то значит. – Она вздохнула. – На самом деле было бы лучше, если бы тебе об этом не рассказывали.

– Они не специально.

– Что ж, ладно. Есть вещи, о которых больно узнавать, но они ничего не меняют.

Смартфон, лежавший у нее на столе, зажужжал, гулко вибрируя на деревянной поверхности.

Посмотрев на него, она вскинула брови:

– Извини, это из школы, где учится мой сын. Секунду.

Она ответила на звонок и отошла к окну, повернувшись спиной ко мне. Ее блокнот лежал на столе, в нескольких десятках сантиметров от меня.

– Здравствуйте, – произнесла она. – Все в порядке?

Я положила руки на стол. Я хотела узнать, что она записала. Я хотела узнать, рассказывал ли мистер Мэтьюс что-нибудь обо мне.

– Что? Арахис? Нет, не думаю… о, мне так жаль.

Я сделала вид, что потягиваюсь. Кончики пальцев коснулись блокнота. Я замерла и взглянула на миссис Хайес. Она прислонилась к окну, прижав пальцы ко лбу.

– Да, – сказала она. – Его бабушка угостила нас печеньем, и мне не пришло в голову спросить. Я думала, оно с шоколадной крошкой.

Я наклонилась вперед еще сильнее, подтянула блокнот к себе и повернула его так, чтобы было удобнее читать. У нее был аккуратный, четкий почерк.

«Джесс утверждает, что плохо себя чувствовала. Разумеется, это ложь – я уже говорила с ее родителями. Отрицание? Депрессия? Патологическая ложь? Посоветовать обратиться к психологу? Психиатру?»

Психиатр. Родители. Я не знала, что она говорила с ними. Впервые я задумалась: может, они до сих пор думают, что со мной что-то не так, а может, они просто перестали пытаться понять, что именно. Эта мысль причинила мне боль. Нет, нельзя так думать. Они знают меня. Они понимают, что со мной все нормально. Потом я подумала о перепадах настроения, о том, как часто я в последнее время заставляла родителей нервничать, выводила их из себя – теперь, когда рядом не было Анны, которая смягчала наше общение.

Я перелистнула на предыдущую страницу, рассчитывая узнать, с кем еще разговаривала миссис Хайес и упоминал ли мистер Мэтьюс о нашей встрече. Похоже, она поверила, что главная проблема в той надписи, но, может, она умолчала еще о чем-то.

Но я так ничего и не нашла. На предыдущих страницах были записи о других учениках. Я посмотрела на миссис Хайес – она по-прежнему стояла, прислонившись к окну. Я перелистнула страницу, а потом еще одну и еще – было любопытно, есть ли там еще что-то обо мне. Я просматривала страницы в поисках моего имени, но его нигде не было. Потом краем глаза я заметила, как миссис Хайес отворачивается от окна.

– Спасибо, – сказала она в трубку. – Я очень ценю вашу помощь. В будущем я обязательно буду осторожнее. Я очень рада, что никто не пострадал.

Я перелистнула обратно – на то место, где она остановилась, на страницу с записями обо мне, и толкнула блокнот на другую сторону стола, успев отдернуть руки и сложить их на коленях как раз в тот момент, когда она повесила трубку.

– Извини, что мне пришлось отвлечься, – произнесла она, садясь на свое место. – Похоже, я чуть не убила половину класса в начальной школе, где учится мой сын.

– Не проблема, – сказала я. – Рада, что все хорошо кончилось.

– Я тоже.

Потом она протянула руку и взяла блокнот. В этот момент я поняла, что он все еще повернут в мою сторону. Я поняла, что она это заметила – она бросила на меня быстрый взгляд и открыла рот, словно собираясь спросить меня об этом. Я старалась выглядеть как можно более невозмутимо. Потом она передернула плечами, словно собака, промокшая под дождем, и снова закрыла рот.

– Джесс, ты хочешь обсудить со мной что-нибудь еще?

– Нет, – ответила я. – Больше ничего не приходит в голову.

В первый раз мы остались одни в помещении. Во второй раз все случилось под открытым небом. Он касался меня, когда мы сидели на трибунах – я ждала, пока Лили выйдет из раздевалки. Риск, факт того, что все происходило прилюдно, заставляли меня думать, будто он потерял контроль над собой, будто мы оба потеряли контроль.
«Потеряли контроль». Хорошо звучит. Словно контроль сам ускользнул сквозь пальцы, снимая с меня ответственность за любые поступки.


Глава 27

На следующий день я сидела на трибунах, пристроив перед собой книгу, и старательно делала вид, что читаю. Но на самом деле не читала. Также я не наблюдала за мистером Мэтьюсом, который сидел в нескольких рядах передо мной, ожидая, пока баскетболисты освободят беговые дорожки. Я даже не думала о надписи, об Анне или о миссис Хайес.

Вместо этого я наблюдала, как Ник бегает. Я заметила, что из-за тонкого слоя пота его руки и шея блестели, как стекло; что его глаза, в зависимости от освещения, цветом напоминают то темное пиво, то древесину, промокшую под дождем. Эти мысли были необычны для меня. В высшей степени необычны. И все-таки я не была уверена, хочу ли я, чтобы между нами что-то было. Например, физическая близость. Честно говоря, я не знала, хочу ли вообще, чтобы он ко мне прикасался. И в то же время мне бы… хотелось коснуться его. Его рук, его плеча, выступающей косточки на запястье. Чего угодно. Коснуться – и не отодвинуться в следующее мгновение.

Трибуны задрожали под тяжестью чьих-то шагов. Повернувшись, я увидела, что ко мне проталкивается Сара. Она уселась рядом и с ухмылкой покосилась на меня.

– Ну и кто он? – спросила она и запрокинула голову, чтобы собрать волосы в идеальный хвост. Она могла сделать это буквально одним движением, мои же попытки повторить подобное всегда заканчивались провалом.

– В смысле?

– На кого ты засматриваешься?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – сказала я, демонстративно закрыв книгу. – Я читала.

– Ха! Я всегда считала, что для чтения нужно смотреть на страницы, а не просто держать книгу перед собой и глядеть на кого-то, пуская слюни.

Я непроизвольно поднесла руку ко рту.

– В переносном смысле, – усмехнулась она. – Не в буквальном… Тебя же насквозь видно!

В этот момент Ник повернул на участок дорожки, который был ближе всего к нам. Он посмотрел в нашу сторону и помахал рукой. Не задумываясь, я помахала в ответ.

Я ожидала, что этот обмен приветствиями вызовет новую порцию насмешек со стороны Сары, но вместо этого она выглядела задумчивой.

– О, – сказала она. – Я просто пошутила. Не знала, что у вас с Ником и правда что-то есть.

– Ничего и нет. Мы просто друзья.

Она подняла бровь:

– Друзья?

– Друзья. Правда.

– Ладно, – сказала она. – Это хорошо.

– Ага. – Я помолчала немного, обдумывая ее слова. – Погоди, почему хорошо?

– Не знаю, – смущенно ответила она. – Знаешь, говорят иногда всякое.

– Про Ника?

– Не про него конкретно. Но он играет в баскетбольной команде. И я слышала… – Она помолчала. – Не знаю. Я иногда хожу на игры, и эти парни просто безумные. К тому же они гуляют и веселятся вовсю. Кажется, это не в твоем духе.

– Понятно, – сказала я. – Но Ник не такой.

– Уверена?

Я подумала о Нике, о том, как он покачал головой, когда Чарли предложил ему выпить на похоронах Анны. О его улыбке. О том, каким было его лицо, когда он говорил об Анне.

– Да, уверена.

– Ладно. – Она пристально посмотрела на меня – настолько пристально, что я начала краснеть. – Ты влюбилась в него, да? С головой упала в это чувство? – Это было самое мягкое, что я в принципе могла от нее услышать.

– На падение не похоже, – медленно произнесла я.

– А на что тогда?

Я увидела, как тренер баскетболистов направляет их с дорожки к раздевалкам и Ник переходит на бег трусцой.

– Я как будто начинаю просыпаться.

Глава 28

Несколько дней спустя я лежала в траве на животе и наблюдала за тем, как Ник бездумно срывает маленькие цветочки, растущие рядом с ним, и растирает бутоны между пальцами. Я пыталась понять, что буду делать, если он бросит это занятие и придвинется ближе, если он потянется ко мне. Останусь ли я лежать неподвижно? Или в груди поднимется то знакомое чувство паники, которое заставит меня отшатнуться, оказаться вне досягаемости? Я не знала, приходило ли ему в голову проверить или я была для него просто напарником по бегу, странной сестрой-близняшкой девушки, которую он любил, – слишком ненормальной, чтобы воспринимать ее всерьез.

– Джесс, это просто цветок.

Я вздрогнула:

– Что?

– Ты так на него смотришь, – он легонько коснулся цветка указательным пальцем, – словно это магический шар, который вот-вот явит тебе твое будущее. О чем ты задумалась?

«О том, хочешь ли ты меня коснуться, – подумала я. – И о том, что бы я почувствовала, если бы ты это сделал».

– Ни о чем особо. Просто выдалась странная неделя, – сказала я и снова вспомнила, как сидела в кабинете миссис Хайес и слушала ее рассуждения о том, что я двигаюсь в правильном направлении. Подумала о том, как странно и неуютно я себя почувствовала. – Раньше мне как-то удавалось идти своей дорогой, и на меня никто особо не обращал внимания. Или, по крайней мере, если на меня смотрели, я этого не замечала. А теперь на меня словно прожектор направлен и я никуда не могу скрыться. Словно все ждут, что я сорвусь. – Я пожала плечами. – Не знаю, может, все это чушь.

Ник издал странный звук.

– Что?

Он взмахнул рукой:

– Прости, я не хотел смеяться.

Меня возмутило, что я открылась ему, а его это развеселило.

– Что тут такого смешного?

– Ничего смешного. Правда же ничего. Я просто подумал, что ты забыла, с кем говоришь. Потому что я буквально единственный темнокожий ученик во всей школе. Я живу в свете прожектора с тех пор, как мы сюда переехали. Люди следят за мной, как ястреб за мышью, но половина из них даже сами этого не замечают. Так что, поверь мне, я прекрасно тебя понимаю. – Он вздохнул. – Понимаешь ли, до того, как мои родители переехали со мной сюда, я был очень спокойным, даже тихим. Мои двоюродные братья часто смеялись надо мной и называли Йодой, потому что меня было крайне сложно вывести из себя. И знаешь, мне это нравилось. Но здесь меня преследует неодобрение, а действия трактуются двойственно. Знаешь, если я делаю хоть глоток пива – я алкоголик, а когда отказываюсь выпить – двинутый зожник. Словно наждачкой по нервам. Я боюсь, что люди так и будут скоблить меня этим наждаком, пока ничего хорошего от меня не останется.

– У них ничего не выйдет, – сказала я. – Люди не могут повлиять на то, кто ты есть на самом деле.

Он снова покачал головой.

– Ты не понимаешь, – ответил он. – То, как с тобой обращаются, может полностью тебя изменить. Здесь половина людей так меня боится, словно я бомба с часовым механизмом, которая вот-вот взорвется, а вторая половина пытается поджечь чертов запал. Боюсь, однажды кто-то толкнет меня плечом в коридоре или шепнет что-то, когда я будут проходить мимо, и я сорвусь. И это лишь подтвердит их мнение обо мне.

Я хотела верить, что не вхожу в число людей, о которых он говорил. Хотела думать, что я от них отличаюсь, что я всегда видела в нем что-то большее, чем цвет его кожи, и что цвет кожи не определял Ника для меня. Но я не могла точно сказать, действительно ли это так или на самом деле я обращалась с ним так же, как все остальные. Он был темнокожим. И долгое время казалось, что этот факт исчерпывающий, будто больше мне и не нужно о нем ничего знать.

Я прогнала эту мешанину мыслей прочь, ощутив, что не хочу сейчас с ними разбираться:

– Но в баскетбольной команде у тебя есть друзья, верно?

Он отбросил цветок в сторону:

– Я дружу с Брайаном, а Чарли по большей части просто терпит меня ради компании, вот и все. Как только игра заканчивается, они исчезают. Иногда они уходят вместе большой толпой, а я иду домой. – Он растянул губы в полуулыбке. – Однажды я спросил, почему они не позвали меня. Оказалось, они думали, будто у меня другие планы. Кто знает, может, они и правда так думали. Может, они считают, что каждый вечер я улетаю на вертолете в какой-то крупный город, где тусуюсь со своими двадцатью темнокожими друзьями.

Хотя это было совершенно не в тему, я внезапно отвлеклась, представив, как он танцует под мерцающими огнями под музыку, от гулкого ритма которой вибрирует пол.

Он вздохнул и покачал головой:

– Довольно часто я даже не включаю телефон – меня тошнит от фоток вечеринок, о которых я даже не знал. – Потом он рассмеялся, сухо и горько. – Все, что мне достается, – это мяч во время игры. Когда мы сюда переехали, я вообще не так уж хорошо играл в баскетбол, но все были абсолютно уверены, что темнокожий парень станет прекрасным игроком, поэтому мне давали больше времени на площадке, чем всем остальным, и теперь я стал одним из лучших в команде.

Ник перекатился на спину, показывая, что с этой темой разговора покончено.

Подложив руки под голову, я уставилась в небо с полосами облаков. Когда-то давно я изучала облака и тогда запомнила, как называются всяческие типы и виды. Все, что мне сейчас приходило в голову, – это слово nimbus, и я понятия не имела, как выглядят облака с таким названием и какую погоду они предвещают.

Я думала об облаках и о дожде. Я думала о времени. О Нике. Об Анне. О том, стали бы мы с Ником относиться друг к другу иначе, если бы я могла обратить время вспять и стать той, кто поддерживала бы его, когда он был расстроен, той, кто держала бы его за руку. Если бы я могла обратить время вспять, то не дала бы Анне уйти той ночью, сейчас я была бы с ней, а не лежала здесь на траве с Ником. Но время движется только в одном направлении, так что я лежала и смотрела в небо, на безымянные облака.

После этого мы стали осторожнее. Мы старались сохранить все в тайне. И все-таки иногда мне хотелось тебе рассказать – так сильно, что возникало ощущение, будто я давлю на синяк, который при прикосновении болит все сильнее. Я хотела попытаться объяснить тебе все. Но мне казалось, это невозможно, чтобы ты – ты, которая едва выносит прикосновения, даже от меня, – поняла, каково это, когда к тебе прикасаются вот так. Поняла, почему эти чувства заставили меня подумать, что я влюбилась.


Глава 29

Когда я, вернувшись домой, переодевалась после тренировки, в дверь позвонили. Судя по записке на столе, родители ушли за покупками. Решив, что это они вернулись и можно особо не наряжаться, я осталась в спортивных штанах, натянула чистую футболку и спустилась по лестнице, чтобы ответить. Когда я уже открывала дверь, звонок прозвенел снова. На нашем крыльце стоял полицейский, держа руку на кнопке звонка. Это был тот же полицейский, что приходил к нам раньше, но на этот раз у него в руках была средних размеров картонная коробка. Увидев меня, он отступил на шаг и крепче сжал коробку в руках.