– В лапу, что ли, давать не умеешь? – ухмыльнулся Гоша превосходительно.

Князь в подземелье метался как раненый зверь. Он пытался пробиться через стены, прокопать щель в полу. До поры Радигаст не появлялся перед ним. Пусть ярость сменится тихим отчаянием, которое перейдет в смирение, — тогда можно будет предложить деловой разговор. Ты мне — Перуновы тайны, я тебе — жизнь и свободу.

Всякий раз, возвращаясь в замок, Радигаст проверял заслоны. Они оставались ненарушенными.

– Да.

Спустя некоторое время он вспомнил о смуглокожей княжне и со смехом представил, какая была бы потеха, если бы ее перенести в подземелье к Владигору. Ну, скажем, в подарок за хорошее поведение. То-то столкнулись бы два старых дружка. Он даже стал обдумывать, как это проще сделать. Представил, какие разыгрались бы страсти в княжестве, когда он выпустил бы князя на свободу.

– Как же ты тогда торговать собираешься?

Однако через день этот план был отброшен. Слишком за многим пришлось бы ему следить. И прежде всего за тем, чтобы смуглокожая бабенка не сделалась связующей нитью между Владигором и его княжеством.

– Не знаю.

– Давайте выпьем за амбивалентность! – предложил Рыцарь Джедай.

А потому он придумал для себя другую потеху.

Вскоре Юрий Арсеньевич окончательно захмелел, начал излагать свою теорию геополитического пульсирования нации, но на словах «инфильтрация этногенетического субстрата» уронил голову на столик и захрапел.



В Бресте дверь купе отъехала. На пороге стояла молодящаяся крашеная блондинка в таможенной форме. Она окинула пассажиров рентгеновским взглядом. Но Каракозин, точно не замечая ее, продолжал петь под гитару:

Ждан боялся, как примет Любава весть о его женитьбе, как отнесется к иноземной красавице Ситоре. Прятаться он не желал и потому сам завел разговор об этом с сестрой Владигора.

Извилист путь и долог!Легко ли муравьюСквозь тысячи иголокТащить одну – свою…

Строгая таможенница как-то подобрела и песню дослушала до конца. Джедай отложил инструмент, посмотрел на вошедшую, схватился за сердце и объявил, что всегда мечтал полюбить женщину при исполнении. Таможенница улыбнулась нарисованным ртом и спросила:

– Ничего неположенного не везете?

— Извини, княжна, если скажу что не так, сама знаешь: вернее меня для вашего рода нет человека. И пока жив, буду служить и тебе и князю.

– Везем, – с готовностью сознался Каракозин.

– Что?

– Стратегические запасы нежности. Разрешите вопрос не по уставу?

– Ну!

– Как вас зовут? Понимаете, я японский шпион. У меня секретное задание – выяснить имена самых красивых женщин в Белоруссии. Если я не выполню задание, мне сделают «кастракири»…

– Что?

— Чего-то, Жданушка, ты уж больно издалека начал, — улыбнулась Любава. — В верности твоей и любви никто не усомнится. Ты нам первый и доверенный друг. Вот и тебе желаю одну тайну доверить. — Княжна уже не улыбалась, но говорила с ним, как обычно, мягко, по-доброму, словно была она ему родимой сестрой. — Нашептали мне охотники до слухов, что ты вошел в город с молодой прелестницей, которую тебе подарили как трофей боевой и которая так на коне гарцует, что другому воину на зависть. Дело это мужское, и тут всяк поступает по своему разумению. А все же такое я тайно приняла решение, и это решение доверяю тебе: ежели у тебя блажь и ты просто побаловаться хочешь со своим трофеем — балуйся себе на радость, но службу на то время, пока балуешься, оставь.

– Самая страшная казнь. Хуже, чем харакири, в два раза…

— Княжна!.. — заговорил было Ждан, но Любава его перебила:

– Ну, говоруны мне сегодня попались! – засмеялась женщина и заправила прядь под форменную фуражечку. – Лидия меня зовут.

– Как вино! – мечтательно вздохнул Джедай.

— Постой! Я не все тебе сказала. — Теперь она уже говорила с ним строго, как если бы была не сестрой — матерью. — Ну а ежели ты ее всерьез в свой дом вводишь, ежели она подругой становится в жизни твоей, так что ж — я только рада буду за вас обоих. Говорили мне, что и у нее на своей стороне теперь ни отца, ни дома. Да и ты, — голос Любавы снова смягчился, — если по правде сказать, жил как пес бездомный. Когда соберешься, познакомь меня с нею, авось и мы подружимся.

Видел Ждан, как трудно было Любаве все это выговорить и притом держаться с достоинством и не обидеть друга семьи. Ведь в этом разговоре она прощалась и со своими пусть туманными, но надеждами. И Ждан, сам того от себя не ожидая, вдруг упал перед ней на колени и, не пряча слез, ответил:

– Как вино, – многообещающе подтвердила она. – А багаж все-таки покажите!

Гоша, изумленно наблюдавший все это с верхней полки, мгновенно спрыгнул вниз и, подхалимски прихихикивая, начал показывать содержимое баулов. Лидия для порядку глянула багаж и лишь покачала головой, обнаружив под пластмассовым цветником промышленные залежи американских сигарет «Атлантис» и бутылки с национальной гордостью великороссов – водкой.

— Спасибо тебе, Любавушка! Лучше бы мне и матушка моя не сказала, коли бы она была у меня. А я остаюсь самым верным твоим и князя другом. Только позови — жизнь свою положу! Иного же дела для себя мыслить не могу — только службу. А что Ситору ввожу в дом без приличествующего обряда, словно наложницу, — так ведь ни у нее, ни у меня родни нет, а без князя и вовсе праздник не в праздник!

– А этот? – Таможенница кивнула на Юрия Арсеньевича, спавшего тем безмятежным алкогольным сном, после которого страшно болит голова и трясутся руки.

— Ладно, ладно, иди, — засмеялась Любава, — а то еще оба станем реветь!

– А это профессор. Он книжки везет, – объяснил Джедай и кивнул на багажную нишу, откуда свешивались лямки огромной сумки.



Гоша, успевший вернуться на свою верхнюю полку, сделал Каракозину страшные глаза и даже крутанул пальцем у виска.

– Какие еще книжки? – удивилась таможенница.

После разговора с Любавой Ждан весь день ходил с легким сердцем. А дел после похода было множество. Приближалось слякотное время, и надо было менять крышу соломенную в конюшнях, потому что старая прохудилась, текла. А ведь лошадь только с виду большая да крепкая. На самом же деле за ней, как за ребенком, только и смотри. Ждан не мог забыть, как по неопытности сгубил однажды десяток добрых коней. В летнюю жару спешили они в селение — там, по слухам, борейцы народ притесняли. Лошади были в поту, а тут стылую воду из колодца подняли. Сначала сами напились — от холода аж зубы заломило. После и лошадям, не остывшим от бега, дали напиться. Да всех лошадей и потеряли.

— Лошадь и от сквозняков, и от сырого холода надо беречь, тогда она и не подведет, — учили опытные люди.

И Ждан раскидывал в уме, сколько надо запасти свежей длинной соломы для крыш, да скликать артель плетельщиков, чтоб дожди с новой крыши, как с ледяного катка, скатывались. Это только одно дело, а было таких дел у воеводы за день с десяток.

– А вот – образец! – Джедай взял со столика и протянул ей «Перипатетиков».

И когда он пришел в свой терем, выстроенный для него князем, ног под собой не чуял.

– Боже, чем только люди не торгуют! Совсем народ дошел… – не по уставу вздохнула Лидия и, бросив на Рыцаря шальноватый взор, вышла из купе.

А дома его Ситорушка встретила словно одеревеневшая. Он сначала не разглядел, а потом, поев домашних кушаний и отойдя от дневных забот, понял, что не всё тут ладно.

А Ситора такую ему поведала быль, от которой у него рыси в душе когтями заскреблись.

Будто бы днем вошел в терем он и не он, но только мужчина, полностью на него похожий. И будто бы звали его так же — Ждан, да к тому же считал он ее своей женой. Вошел как к себе домой, и Ситора, обрадовавшись раннему приходу мужа, дала ему себя приласкать, потому что он в точности был похож на Ждана. У нее в тот миг и мысли другой не было. Заподозрила же она неладное только тогда, когда затеяла с ним беседу про сегодняшние дела.

Следом за ней Гоша вытолкал и Джедая, предварительно сунув ему в руки сложенные в маленькие квадратики доллары. Тот вернулся минут через десять со следами помады на щеке и молча отдал сдачу.

— От твоих рассказов доброе чувство струится, а от его разговора — зло накручивается, — объяснила она, ничего не тая.

– Смотри-ка, на пять долларов меньше взяла! – изумился Гоша.

И как только заподозрила, решила проверить, спросила про вчерашнее дело, про прежние их разговоры. Спрашивала словно невзначай. И с каждым его словом все больше понимала, что чужой это человек, им враждебный, и только внешность, словно одежду, надел на себя Жданову.

– Любовь с первого взгляда! – поддел Башмаков. – Что же дальше будет?

— Я нож схватила и метнула ему в сердце. И попала. Ты сам видел, я нож умею бросать.

– Ничего не будет, – вздохнул Каракозин и грустно уставился в окно.

Ждан и в самом деле удивлялся этому ее умению и с гордостью рассказывал о нем соратникам.

Тем временем состав загнали в специальное депо и стали поднимать на домкратах, чтобы заменить колеса.

– А вы знаете, почему у нас железнодорожная колея шире? – спросил Башмаков.

— А он этот нож из груди вынул, рассмеялся и растворился в воздухе. Словно в дурном сне мне привиделся. Но я-то знаю, что наяву он меня опоганил. Я теперь сама себе после его ласк противна!

– Кажется, царь Николай Первый так распорядился? – предположил разбуженный философ.

– Совершенно верно. Инженеры его спросили: будем как в европах дорогу строить или шире? А он им и ответил: «На хер шире?» Вот они и сделали почти на девять сантиметров шире…

Такую историю рассказала жена, и Ждан пробовал этот ее рассказ обратить в шутку, да не получилось.

– Всего-навсего? – удивился Башмаков.

— Не дело молодой оставаться без слуг и охраны в тереме. С утра придут и стражники и девушки — все будут рядом, — так у нас водится. А человек, который нож из сердца может вынуть да рассмеяться, известное дело, оборотень какой-нибудь. В нашем краю такое случается — то волк прикинется человеком, то двойник выйдет на дорогу. Вон мне Млад сегодня рассказал. Я его послал в город с хорошими вестями, так ему навстречу невеста вышла. Сама-то невеста дома сидела, болела, а это наваждение к нему руки тянуло и, скорей всего, его крови испить желало. Так он сначала тоже ее за настоящую принял, а потом копьем как проткнул, так от нее только облачко осталось.

– Я думаю, это просто исторический анекдот, – заметил Юрий Арсеньевич, облизывая пересохшие губы.

– Анекдот не анекдот, а птица-тройка навсегда обречена менять колеса, чтобы въехать в Европу! – Джедай глянул из снующих внизу железнодорожников.

Эта страшная истории Ситору немного утешила. Она сказала, что в их земле тоже всякие страхи случаются. И они со Жданом договорились о тайном знаке, который он будет подавать, входя со службы в дом.

– Пожалуй, – согласился философ. – Чаадаев сказал однажды: «…Мы никогда не будем, как они. Наша колея всегда будет шире…»

— Смотри, я как войду, так этот вот палец кверху буду держать. Остальные же — в кулаке.

– И длиннее! – добавил сверху Гоша.

– Разумеется, – подтвердил профессор. – А как вы полагаете, у проводников есть пиво?

Им обоим стало даже смешно оттого, что супруг, входя в дом, тайный знак станет показывать собственной жене, а то ей и не догадаться.

– Лучше чайком! – посоветовал Башмаков. – Сидите, я принесу.

Знать бы Ждану, что были в тот момент в светлице не только они вдвоем.

Когда он воротился, неся в каждой руке по два стакана, спор в купе продолжался.

– А почему именно мы? – возмущался, свесившись с верхней полки, Гоша: после кодирования он стал страшно нетерпим к чужим мнениям.



– А почему они? – не соглашался Джедай.

Через несколько дней смотрел Ждан работу нового кузнеца. Кузнецы после каждой большой сечи ой как требовались. Обычно воины, что выходили из битвы не слишком покалеченными — совсем непораненных в больших битвах не бывает, — собирали многочисленные обломки мечей на телеги. Из них кузнецы ковали новое оружие. Так и теперь — в город пришли несколько артелей кузнецов, и Ждан смотрел их работу. Меч — не ось для тележного колеса, его кому ни попадя ковать не доверяют.

– А почему мы должны делать колею уже?

– А почему они – шире?

Ждан как раз испытывал один из готовых клинков: рубил им подброшенный в воздух пух, потом, положив плашмя на голову, пытался согнуть — а ну как сразу сломается. И тут за ним прибежал стражник, поставленный охранять воеводский терем.

– Может, нам еще на ихний алфавит перейти?

– Может, и перейти!

— Ждан! Ждан! Беда у тебя в доме! — зашептал пожилой стражник, с трудом переводя дыхание после спешки. — Иди-ка ты домой поскорей.

– По сути, – примирительно сказал философ, радостно отхлебнув чайку, – вы сейчас повторяете давний спор славянофилов и западников. Западники, фигурально говоря, считали: хватит играть в особый путь, мы должны сузить колею, чтобы беспрепятственно въезжать в Европу и со временем влиться в мировую цивилизацию! А славянофилы им возражали: нет, широкая колея – наша национально-историческая особенность и менять ничего не нужно. А Европа, если хочет с нами дружить, сама пусть свою колею расширяет… Каждый по-своему прав, а в итоге – тупик!

Ждан все бросил и, никому не говоря ни слова, вскочил в седло и погнал коня к своему терему. Поравнявшись с воротами из добротного теса, он соскочил на землю и, не привязав коня, бросился по бревенчатому настилу к высокому крыльцу. Отпихнув причитающую девушку, вбежал в светлицу. Там на постели с синей полосой на шее лежала его Ситора. На ней были те самые одежды, в которых Ждану ее дарил Абдархор. Рядом хлопотали несколько девок и старая знахарка, которую успели только-только привезти.

– Нет, должен быть какой-то выход, – твердо сказал Джедай. – Просто крутой поворот иногда издали кажется тупиком.

В углу с потолочного бревна свисал обрывок веревки.

– Смотри на своем крутом повороте яйца не потеряй! – пробурчал Гоша, подозрительно принюхиваясь к чаю.

– А нельзя ли так, – предложил Олег Трудович. – Они на четыре с половиной сантиметра свою колею увеличивают, а мы на четыре с половиной убавляем свою.

— Что же это, Ситорушка? — только и сказал он, взяв ее руку в свою.

– Олег Толерантович, тебе надо в Кремле заседать, а не «челночить»! – захохотал Каракозин.

Колеса переставили, и они покатили дальше – в Польшу. На смену свеженьким церквушкам, полуразвалившимся деревням, раскисшим грунтовкам и раскидистым колхозным полям явились костлявые костелы, глянцевые после дождя шоссейки, аккуратные домики под черепицей и мелко нарезанные обработанные участки.

Рука была теплой.

В Варшаве они расстались. На прощание многоопытный Гоша посоветовал профессору:

Спустя недолгое время жену удалось привести в чувство. Ждан отпустил всех и остался с нею один. Но, уходя, одна из девок успела пролепетать, как бы оправдываясь, что все случилось вскоре после его дневного приезда. Однако днем он не приезжал. Стало быть, опять прежнее наваждение.

– Цену не спускайте, пока не начнут гнать в шею. «Котлы» водонепроницаемые?

— Так разве можно? Или я не твой муж? — повторял он, продолжая держать ее руку в своей руке.

– Только одна модель, остальные проницаемые.

Ситора, после того как выпила настой, приготовленный знахаркой, пребывала в тихом полусне. Но и во сне слезы текли из ее глаз. А Ждан сидел у темного окна рядом с нею и страдал оттого, что не знает, как ей помочь.

Тогда он и подумал о Забавке. Млад как раз в эти дни рассказывал о том, как ведунья вылечила его невесту.

– Плохо, – покачал головой Гоша.

Когда же внесли зажженную лампаду и Ждан стал укрывать жену, чтоб было ей потеплее, она открыла глаза и пугливо вздрогнула.

– Нормально, – вмешался Каракозин. – Непроницаемую модель положите в банку с водой и показывайте в качестве образца. Говорите: остальные такие же… А правда, что Ницше болел сифилисом?

— Ты кто? — спросила она почти с ненавистью.

– Выдумка! Он просто сошел с ума.

– За что люблю философов – так это за оптимизм! – вздохнул Джедай.

— Да я это, я! — стал успокаивать Ждан. — Муж твой.

Юрий Арсеньевич отправился в рейд по часовым магазинам Варшавы, а они покатили свои тележки к большому стадиону, переоборудованному под вещевой рынок. Башмаков поймал себя на том, что растянувшаяся километра на полтора толпа русских, ринувшихся с товаром от поезда к стадиону, если посмотреть сверху, действительно чем-то напоминает оживленную муравьиную тропу.

— Я не знаю тебя! — проговорила она, сжимая в кулаках край одеяла. — Не подходи ко мне! Я лучше себя убью, чем буду еще с тобой! Тебя убить нельзя, дай я себя убью!

В первую поездку он заработал сто шестнадцать долларов и еще привез Кате ангоровый комплект – перчатки, шапочку и шарф, Дашке – джинсовую куртку на синтетическом меху, а себе – огромный никелированный штопор с ручкой в виде сирены со щитом и мечом…

— Что ты говоришь, Ситорушка? Что ты? Я с тобой, муж твой! — Ждан уговаривал ее тихо и грустно. Он уже понимал, что пришла к ним новая беда.

Так они сидели при мигающем свете единственной лампады: он — в углу, она — в постели, но тоже сидя, прикрывшись одеялом и не подпуская его к себе.

17

И догадавшись, что случилось, он не стал ни о чем расспрашивать, наоборот, сам рассказал ей историю своей матери. Ту, что хранил про себя всю жизнь, не доверяя никому.

Эскейперу захотелось вдруг взять штопор с собой. Конечно, это смешно – тащить на Кипр, кроме сомиков, еще и дешевый польский штопор! В Ветином замке, оказывается, даже слуги имеются – греческая семейная пара. Если бы тридцать лет назад пионеру Олегу Башмакову, названному так, между прочим, в честь молодогвардейского вождя Олега Кошевого, сказали, что у него будут слуги, он, не задумываясь, дал бы обидчику в ухо!



Эскейпер вообразил, как они с Ветой утром нежатся в широкой постели, возможно, даже занимаются утренним сексом или как минимум целуются, а в это время горничная на подносе втаскивает в спальню завтрак.

Его мать была первой красавицей на селе. А если девушки, собравшись на берегу Чурани, заводили песню, ее голос звучал над рекой мелодичнее всех. И вышла она замуж за бравого парня, могучего кузнеца. И все у них в доме было себе и другим на радость. И когда родился он, то есть Ждан, сельская ведунья обещала ему удачливую жизнь.

«Надо все-таки пломбу поставить!» – подумал Башмаков, нащупывая языком острые края отломившегося зуба.

Но потом пришли борейцы с войском. Они хватали жителей и уводили к себе в полон, делали их рабами. Заявился отряд борейцев и в их селение. Отец вместе с другими мужиками сумели оборониться, правда, и мужикам досталось — отца в дом с улицы принесли, и он не мог встать.

Случилось это два дня назад, и язык еще не привык к перемене во рту, как, наверное, слепец не сразу привыкает к исчезновению из комнаты какой-нибудь мебели, знакомой на ощупь до мелочей, до царапины на полировке…

«Хреновина какая-то в голову лезет!» – удивился Олег Трудович, отправляясь на кухню искать штопор.

Жители думали, что борейцы больше не сунутся, однако на другой день пришли новые. От них все попрятались — кто в лес, кто по погребам. Малолетнего Ждана тоже сунули в погреб, однако ему очень хотелось посмотреть на борейцев и попугать их, чтоб они отца больше не трогали. Он и выбежал на улицу с камнем в руке. Борейские воины его схватили и бросили на повозку, даже не стали связывать. Рабы, выращенные из детей, у них ценились дороже — такие рабы редко когда убегали.

Он нашел штопор под ворохом целлофановых пакетов от продуктов, которые Катя никогда не выбрасывала, но, отмыв, аккуратно складывала в ящик. Сирена давно облезла. Когда Башмаков покупал ее в сувенирной лавочке, она была серебряная, а щит и меч – золотые. Пожилой поляк, упаковывая покупку, сказал на довольно приличном русском:

За ним выбежала на улицу мать. Она думала, что успеет незаметно схватить его с повозки и утащить в дом. Мать была по-прежнему молода и красива, но об этом в тот момент не думала, а думала, как спасти сына, то есть его, Ждана.

– Россию люблю. Но почему вы предали Варшаву в сорок четвертом?

Борейские воины ее заметили и сначала, быть может, просто хотели над ней пошутить. Один даже Ждана с повозки снял и предложил — они ей сына, а она…

– Это Сталин виноват… – ответил Башмаков.

— Сама понимаешь что. Ну, чтобы легла перед ними прямо на улице.

– Матка Боска, у вас теперь во всем Сталин виноват!

Набежало еще несколько борейцев, и те стали ее уже просто валить на землю, как она ни вырывалась. Он, Ждан, бросился ее защищать. Кого-то укусил до крови и получил пинок, так что пропахал несколько шагов по земле носом.

– Сами вы, поляки, во всем виноваты, – засмеялся Каракозин. – Выбрали гербом какую-то девицу с хвостом, дали ей в руки кухонный ножик с тарелкой и думали, что она вас защитит!

Тут из соседнего двора вышла совсем старая горбатая старуха, взяла его за руку и, прикрыв ему подолом лицо, чтобы он не смотрел на происходящее, увела к себе. Мать сначала кричала, потом затихла. Отец, все слыша, слез с постели, дополз до двери на четвереньках. Чтобы открыть дверь, ему надо было подняться, а он — не мог.

– А вы… – начал было поляк.

Борейцы так и бросили мать посреди улицы в разодранной одежде. Когда они ушли, та же горбатая старуха подняла ее и помогла дойти до дома.

– А у нас герб – мужик на коне и с копьем, Георгий Победоносец. Попробуй победи!

Через месяц все выздоровели: мать поднялась с постели через неделю, отец — через две и даже мог понемногу работать в кузнице. Но только не в их селе, а в чужом. Он считал свою жену оскверненной, грязной и не мог прикоснуться к ней. Сельские жители были уверены, что он прав, и тоже обходили ее стороной. Лишь горбатая старуха соседка смела с ней разговаривать.

– Победили, – усмехнулся торговец. – Вы к нам теперь за пьенендзами ездите. А про наш герб, пан, больше никому так не говори – побить могут!

Но самое страшное — мать считала жителей правыми, и так же считал он, ее сын. И когда мать, плача, прижимала его голову к своей груди, он вырывался и выкрикивал злые оскорбительные слова.

Башмаков потащил желающего продолжать дискуссию Каракозина подальше от греха, но спор этот ему запомнился, и он даже потом размышлял, смог бы сам, к примеру, дать в ухо иностранцу, назвавшему, скажем, двуглавого орла – чернобыльским мутантом или как-нибудь иначе, но тоже обидно. И пришел к выводу: нет, не побил бы, а посмеялся с ним за компанию. В этом вся и беда!

Гоша накупил для будущего ребенка бутылочек, распашонок и памперсов. А Каракозин все деньги ухнул на умопомрачительное вечернее платье с французской этикеткой. С тех пор они ездили в Польшу каждый месяц, научились угадывать конъюнктуру, торговаться с оптовиками, любезничать с польскими старушками и льстить «пенкным паненкам», которые курили как паровозы, командовали своими мужиками и решали – покупать или не покупать.

Мать немного помаялась и наложила на себя руки. А отец в то же лето утонул.

Специализировались компаньоны в основном на сигаретах. Гоша привык к Каракозину и уже не обижался на его штучки, тем более что Джедаю покровительствовала таможенница Лидия – они уже и поезд подгадывали таким образом, чтобы попасть в ее смену. Когда она входила в купе, Каракозин ударял по струнам и пел куплеты собственного сочинения:

— Вот и вся моя удачливая жизнь, что нагадала знахарка, — сказал он Ситоре под конец своей истории. — Потом я прибился к разбойникам. А уж когда поумнел, тогда только понял, сколь страдала моя мать! И никакой грязи на ней не было. Лишь беда. Грязь же была, заодно с пакостью, — на наших соседях. Те жители села — они, получается хуже борейцев. Потому что они же свои. И должны были ей в горе помочь. Скажи они тогда доброе слово, так и жизнь бы ей сберегли!

Ах, прекрасная Лидия,Это явь или сон?Вас впервые увидя, яНавсегда покорен!

Лишь когда он сказал Ситоре эти слова, она позволила ему приблизиться, сама прижала его голову к груди и сказала:

– Ох, певун-говорун! – улыбалась она и бросала на Каракозина нежные взгляды. – Что везете?

— Теперь я знаю: ты — это ты. — А потом добавила печально и тихо: — Прости, что я, как твоя мать, не принесла тебе удачливой жизни. Я очень тебя полюбила…

– Вот! – Он протягивал ей заранее приготовленный букетик цветов.

Однажды Каракозин показал компаньонам специальную трехгранную отвертку и спросил:

— Что ты, Ситорушка, что ты говоришь?! У нас-то с тобой все наладится. Ты только доверься мне.

– Что это?

– Отвертка! – догадался Гоша: после кодирования у него резко обострилось эвристическое мышление.

— Как?! Как теперь может наладиться! — И она громко заплакала.

– Трехгранная! – стараясь предупредить подвох, уточнил Башмаков.

– Нет. Это золотой ключик, которым отпирается волшебная дверь в сказочную страну…

О чем-то она пыталась ему поведать, впервые вставляя в рассказ слова на своем языке. Но Ждану порой казалось, что он и их понимает.

– …дураков, – добавил Гоша.

– Я, кажется, понял! – догадался Юрий Арсеньевич.

Философ, очень удачно продавший в тот первый раз сковородки и часы, ездил теперь в Польшу регулярно. Дела у него шли неплохо: он купил полдомика с четырьмя сотками в Болшево и теперь копил на подержанную машину. В поезде или на варшавском стадионе они частенько встречались. Каракозин уговорил Юрия Арсеньевича вложить деньги в дело, потому что для успеха задуманного нужно было, чтобы в купе ехали только свои люди. Сигарет они закупили раз в пять больше, чем обычно.

– Ты обалдел, что ли?! – возмущался Гоша. – Думаешь, если тебе Лидка глазки строит, теперь можно все! Это даже она не пропустит.

— Он не человек! Ты понял меня? Он — не человек! — повторила она несколько раз.

– Спокойно, Георгий Петрович, от нервов укорачивается половая жизнь! – оборвал Каракозин, отвинчивая потолочную панель в купе.

Ждан лишь тихо гладил ее по голове, а потом сказал, сжимая зубы:

Там оказалось довольно обширное пустое пространство, куда и засунули сигаретные блоки, оставив в сумках обычное, не вызывающее подозрений количество. Операция прошла успешно. После возвращения Башмаков отправился в магазин и купил большой японский телевизор с встроенным видеомагнитофоном, о котором давно мечтала Дашка. Заволакивая коробку в квартиру, он чувствовал себя первобытным охотником, завалившим мамонта и втаскивающим в пещеру отбивную размером с теленка.

— Человек он или нет, не знаю. А только я изловлю его и убью. Другого пути у меня нет!

– Наконец-то, Тапочкин, ты себя нашел! – констатировала обычно скупая на похвалы Катя. – Уважаю!

Дела пошли. Но тут они лишились Гоши. Оказалось, послом может стать любой проворовавшийся или проинтриговавшийся политик, а вот специалистов по «жучкам» не так уж и много в Отечестве. Гошин отказ организовать «прослушку» посла оценили где следует. Ведь даже генералы-гэбэшники ломались, секреты продавали, книжки разоблачительные писать начинали, а тут, смотри-ка, какой-то электромонтеришка устоял. Гошу вдруг вызвали куда следует (называлось это теперь по-другому, но занимались там тем же самым) и предложили работу в Афинах. Он поначалу даже заколебался, не хотел бросать налаженный бизнес, но друзья подсказали, как из Греции можно гнать в Москву дешевые шубы, чем, собственно, в основном и занимаются теперь сотрудники посольства. И он согласился.

Из обрывков ее фраз Ждан представил себе, что произошло, пока он объезжал артели кузнецов.

То же самое наваждение явилось на его коне, все, кто был в доме, его признали. Но главное, он сделал Ситоре тот самый тайный знак, про который они шутя договаривались. И Ситора ему тоже поверила. И позволила не только себя приласкать. Но почувствовала, хотя и поздно, что не Ждан с нею. Она даже успела вонзить в него нож.

Отъезд Гоши оказался очень некстати, потому что у Джедая созрела идея, сулившая огромные – по их «челночным понятиям» – барыши: один варшавский оптовик, которому они уже доставили сотню театральных биноклей и тридцать микроскопов, теперь заказал партию очень дорогих приборов ночного видения. Каракозин провел большую маркетинговую работу, охмурил секретаршу директора «почтового ящика», и партия новеньких ПНВ досталась им. Повезло! Товар-то ходовой – каждая охранная фирма, любой уважающий себя киллер с удовольствием обзаведется прибором ночного видения! Оставалось найти четвертого компаньона, готового вложить деньги в дело.

Однако он опять со смехом вынул этот нож из себя и исчез.

И вдруг ночью Башмакову позвонил Каракозин и сказал мертвым голосом:

— Я убью его! — несколько раз повторил Ждан.

А когда Ситора заснула, ясно понял, что спасти их может только Забавка. По крайней мере, что-нибудь присоветует.

– Я никуда не еду.

«С утра пойду к Чуче. Пусть сводит меня к ведунье», — решил он. А подумав, решил и другое: никуда не отпускать от себя Ситору. Пусть это смешно будет со стороны. Пусть сплетничают, кто хочет и как хотят, но он ее от себя не отпустит. Ни на шаг.

– Что случилось?

– Она ушла.

ПОИСКИ ТОНКОЙ НИТОЧКИ

– Куда?

– К нему… Теперь мне все это не нужно. Идею дарю. Богатей, Олег Триллионович, и будь счастлив! Лидии скажи, что я умер, шепча ее имя…

Утром, так и не сомкнув глаз, Ждан негромко сказал жене:

– Э-э, Каракозин, ты чего надумал?

— Поднимайся, Ситорушка! Вместе поедем. Сначала в княжеский замок. Там надо подземельщика Чучу повидать. А потом будем доделывать, что вчера посередке бросили, — кузнецов оценивать. Всюду со мной станешь ездить и, как тогда на охоте, только рядом.

– Не бойся, Олег Трясогузович, покончить с собой я могу, только бросившись с гранатой под танк.

Ситора возражать не стала, мгновенно собралась, и скоро они уже входили в замок.

Верным задуманной негоции остался лишь Юрий Арсеньевич, он согласился вложить в дело деньги, скопленные на автомобиль. Требовались еще два компаньона. Поразмышляв, Башмаков вовлек в мероприятие «челноков», с которыми познакомился в поездках: актрису и завязавшего рецидивиста.

«Не в таком бы виде ее с княжной знакомить», — подумал Ждан, ибо синюю полоску на шее спрятать не удалось — и каждый, кто увидит, сразу поймет: удавленница!

Актрисе он как-то помог втащить в поезд сумки – и она ему понравилась. У Башмакова даже появилось настойчивое желание выяснить, насколько форма ее груди соответствует характеру. А рецидивиста, учитывая будущий грандиозный заработок, он взял скорее для безопасности. Однажды, идя со стадиона на вокзал, Башмаков отстал от своих. Вдруг из кустов выскочили три качка и на чистейшем русском языке, правда немного окая, потребовали деньги. Случившийся рядом рецидивист покрыл их такой затейливой бранью, подкрепленной ножом-выкидушкой, что злоумышленники отступили.

Он надеялся, что в столь ранний час Любава не выйдет им навстречу, но слуги поспешили ей донести, а он не успел их остановить.

В общем, и актриса, и рецидивист вложили в эту негоцию довольно приличные суммы.

— Случилось что, Ждан? — тревожно спросила Любава.

— От князя никаких вестей, а в городе все спокойно, не считая беды в одном доме. — Не хотелось воеводе говорить при Ситоре про их собственное несчастье.

– Таможенников не бойтесь, – убеждал Олег Трудович новых компаньонов, – у меня все схвачено! А старшая по смене, Лидка, – просто свой человек!

— Пожар где или разбой?

– Смотри, деловой, – предупредил рецидивист. – Я тебя за язык не тянул!

— Ни то ни другое, княжна. Наваждение. Повадилось появляться, когда хозяина нет дома. Вроде тех двойников, что пугали нас в Заморочном лесу.

— Это в каком же таком доме?

— В моем, княжна. И прости, что ничего более сказать пока не могу. Только дозволь познакомить тебя с моей женой, Ситорой.

Отвинтив не только потолочную, но и боковые панели, они сложили туда коробки с приборами, оставив в сумках невинные сигареты и пластмассовые розы. Потом расселись, начали выпивать и разговаривать. Рецидивист рассказывал, как в закатанных банках сгущенки им в зону передавали дурь, а актриса жаловалась на главного режиссера театра. Оказалось, этот мерзавец, не добившись от нее взаимности, отдал роль Саломеи своей жене, а та даже по сцене двигаться не умеет! Утка, просто – утка!

Ждан очень переживал, как-то покажет себя Ситора, не привыкшая к синегорскому обращению, как-то глянет на нее Любава. Но Ситора, которая весь путь до замка проделала молча — какое уж тут веселье, — сумела так просто, сердечно улыбнуться княжне, что Ждан сразу почувствовал: Любаве она понравилась. А что на шее след от веревки, так мало ли какие несчастья случаются! С самой-то Любавой не то еще было!

– А ведь я столько размышляла над этой ролью! Понимаете, у Уайльда Саломея целует отрубленную голову Иоанна Крестителя… И почему-то всегда считалось, что целует в губы! И эта дурища тоже целует в губы. Но если бы я играла Саломею, я бы целовала в лоб! Понимаете – в лоб!

Любава, видимо, о чем-то догадалась и расспросы свои пресекла.

— А пришел я не к тебе даже. Тебя бы не стал в ранний час беспокоить, пришел я к Чуче.

– Еще бы! – значительно кивнул Башмаков.

— Путь к нему не забыл? — участливо спросила княжна. Она тоже понимала, что по пустякам воевода бы и к Чуче не заявился. Значит, в самом деле с женой его случилась беда. И поэтому Любава вослед им добавила: — Смотри, ежели от Чучи помощи не получишь, может, я помогу?

– Да? Понимаете? Правда?!

Ждан провел Ситору по лестнице наверх, потом вниз, а потом и вовсе в подземелье.

— Здесь живет этот твой Чуча? — удивленно спросила Ситора. — У меня дома так, под землей, жили только покойники.

Она положила ему ладонь на колено и посмотрела с восторгом одинокой души, наконец-то нашедшей в этом страшном мире родственную консистенцию. Потом актриса стала жаловаться на то, что мерзавец режиссер сдал полтеатра под эротическое шоу, и ей приходится делить гримерную с омерзительной стриптизеркой, а к той шляются разные мужчины известного сорта, – она незаметно показала глазами на рецидивиста. Олег Трудович успокаивал ее, тоже клал руку на колено, уверяя, что эти страшные для тонких, талантливых людей времена обязательно кончатся и она непременно сыграет Саломею… Актриса смотрела на него с трогательной благодарностью и неуловимым движением ресниц давала понять, что после успешного завершения дела ее благодарность может перерасти в более конкретное чувство… Вечером в тамбуре, после курения, он сорвал поцелуй, сладкий от помады и горький от табака, поцелуй, напомнивший ему давнюю-предавнюю шалопутную Оксану и вызвавший нежное волнение.

— Чуча — живой, — успокоил Ждан. Он обрадовался, что Ситора наконец хоть к чему-то проявила сегодня интерес. — Он подземельщик. Это такой народ, они под землей живут.

В Бресте дверь купе шумно отъехала – и вошли два сурово насупленных молодых таможенника в новенькой форме.

Там, где была каморка Чучи, стояла глухая стена. Но Ждан вспомнил, что упирался однажды в эту поддельную стену. Он вытянул руку — точно, рука прошла насквозь.

– А где Лидия? – растерянно спросил Олег Трудович.

— Попробуешь? — предложил он жене.

– Что везете? – вопросом на вопрос ответил тот, что понасупленнее.

Ситора робко протянула руку вперед и посмотрела на свои пальцы.

— Зачем это? — удивилась она. — Если человек не ждет гостей, он закрывает дверь, и к нему никто не войдет. Если ждет — дверь открыта. Зачем такая стена?

– Как обычно, – стараясь не выдать волнения, пробормотал Башмаков и предъявил показушные пластмассовые цветы, сигареты и водку.

— Чуча сам эту стену придумал и очень тем гордится. Это же пустое место, только образ стены.

– Больше ничего?

— А что там? — спросила Ситора.

– Только героин в заднем проходе! – пошутил рецидивист, вызвав крайнее неудовольствие актрисы.

Но они уже входили. Дверь в каморку Чучи была открыта.

— Видишь, — обрадовался Ждан, — как ты и сказала: у него тоже открыто.

Таможенники нехорошо посмотрели на него и как по команде достали из карманов одинаковые «трехгранники».

Да только самого Чучи в каморке не было. Лежали открытые на каких-то рисунках и картах книги. Стояла глиняная плошка, из которой Чуча ел похлебку деревянной ложкой. И никаких других следов. Где-то тут был и временной колодец, через который Чуча их однажды перебрасывал.

– Это чье? – спросил тот, что понасупленнее, вытаскивая на свет первую коробку.

Но где он и как им пользоваться — о том Ждан не знал.

— Книги! — сказала то ли с завистью, то ли с печалью Ситора и нежно погладила рукой одну из них.

– А что это такое? – изумился Башмаков, от растерянности решивший ни в чем не сознаваться.

— Хочешь — возьми, — предложил Ждан. — Мне же говорили: ты умеешь читать книги.

– Прибор ночного видения… Их здесь много. Это ваше?

— Книги как люди — они говорят на разных языках. Я могу читать только свои книги, на моем языке. Но они все сгорели… Вместе с домом.

И Ждан подумал с нежностью, как многого он еще не знает о ней.

– В первый раз вижу! – отмел подозрения Олег Трудович.

Весь день воевода возил по городу за собой свою жену. К вечеру и сам вымотался. Но зато в нем жило чувство уверенности, что, войдя в дом, он не встретит лицо беды.

Опасность приходит не обязательно с той стороны, откуда ее ждешь. Уже на другой день Ждана срочно позвала Любава. В Ладор явились те же послы, что приходили недавно. Все они требовали встречи с князем.

Остальные негоцианты столь же решительно отказались от обнаруженных залежей редкостной оптики.

— Будем принимать вместе, — сказала сестра Владигора.

– Враги подбросили! – просипел рецидивист.

— Дозволь и Ситоре быть с нами, она в углу посидит. Не могу я ее оставлять одну, — попросил Ждан.

Неловко было ему об этом просить Любаву, но объяснять, в чем дело, — еще трудней.

– Мистификация какая-то! – пожал плечами философ.

Любава кивнула, словно такое было в порядке вещей.

– А можно посмотреть в стеклышко? – детским голоском попросила актриса.

Послы разговаривали с Любавой со всей учтивостью, но было видно, что они встревожены и больше надеялись на встречу с князем.

В окно было видно, как таможенники, весело переговариваясь, катят тележку, нагруженную конфискованными коробками. Актриса рыдала, размазывая по лицу тщательный свой макияж, и ругала Башмакова чудовищным рыночным матом, порываясь при этом выцарапать ему глаза. Рецидивист скрипел железными зубами и твердил:

– Опарафинили, как быдленка! Готовь, отмороженный, капусту!

— Опять видели злобных всадников, — жаловались послы Кеннукута.

И только Юрий Арсеньевич философски вздохнул и молвил:

— Снова появлялась стая зверолюдей. Пока еще небольшая, — сообщали люди от Саддама.

– Не переживайте, Олег Трудович, утраты закаляют сердце. Зато хоть теперь Варшаву посмотрим… Вавель! Старо Място… Музей Шопена! А то ведь я из-за этого товара со стадиона никуда никогда и не ходил…

— Князь Владигор обещал прислать немедленно помощь, — говорили они вместе.

— Да и Млад рассказывал мне, что встретил у Заморочного леса двойника — будто бы невесту свою! — вспомнил Ждан. — А я это мимо ушей пропустил. Опять, значит, собираются черные силы.

– Я тоже, – кивнул Башмаков.

Любава не стала делиться с послами тревогой за брата. А вестей от него не было никаких уж сколько дней. Как отправился на встречу с борейским князем Рюгеном, так и пропал с тех пор.

Он пребывал в таком состоянии, словно очнулся от наркоза и увидел вдруг, что нога у него ампутирована под самый пах. Увидеть-то увидел, но пока еще не осознал окончательную и бесповоротную утрату конечности.

Послам они обещали помощь. Ждан сказал, что отправит вместе с ними несколько опытных воинов на разведку. А там и князь вернется в Ладор. Что еще могли они ответить?

– А где находится музей Шопена? – спросил он. – Я бы тоже…

— Дозволь снова сходить к Чуче, — попросил Ждан, когда послы были отпущены. — Боюсь, без него князя никто не отыщет. Он да дева лесная, которую зовут Забавкой. Она князя спасала уж дважды. И не зря на днях появлялась в Ладоре. По всему видать, что-то ее беспокоит. В помощи девы этой и я нуждаюсь.

Подземными коридорами Ждан с Ситорой снова дошли до обманной стены, прошли сквозь нее, но Чучи по-прежнему в каморке не было. И вещи, которые лежали на прежних местах, говорили о том, что он сюда не возвращался.

Но договорить ему не дали: рецидивист и актриса буквально в один голос высказали решительное намерение немедленно вступить с великим польским композитором в разнузданно-противоестественные сексуальные отношения. Башмаков вздрогнул от неожиданности и осознал чудовищность потери… Особенно его угнетала мысль, что, случись при этой катастрофе Джедай, он бы обязательно что-нибудь придумал. Ну, отвлек бы таможенников автографом барда Окоемова на «общаковой» гитаре, рассказал бы им какую-нибудь смешную историю, дал бы денег, в конце концов. Олег Трудович не знал наверняка, как именно поступил бы Каракозин, но в одном он был уверен: катастрофы бы не произошло!

— Ох, Забавка, Забавка! — Ждан тяжело вздохнул. — Хоть бы снова ты объявилась у нас! Так ты нужна!

Катя, узнав о случившемся, ничего не сказала, а только посмотрела на мужа так, как смотрят на мальчика, которого родители объявили уже совсем взрослым и даже переодели в брючки вместо коротких штанишек, а он вдруг на глазах у гостей эти брючки взял да и обмочил. Еще бы! По сравнению с великим и могучим Вадимом Семеновичем Башмаков выглядел жалко и ничтожно.

— Мне кажется, нас кто-то зовет, — сказала вдруг Ситора и дотронулась до его руки. — Слышишь?