Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

– Да, – подтвердил я. – К тому же она делалась профессиональным инструментом.

– Надо искать хирурга, джентльмены, – кивнул Шерлок Холмс. – Такое уже ни одному мяснику не под силу.

На Бейкер-стрит мы вернулись вечером. Позвонили несколько раз, но никто не открыл. Пожав плечами, Шерлок Холмс отпер дверь своим ключом.



Мы доскакали, леди! Время тебе приспелоСклониться над шитьем:Это обитель смерти, ты умрешь, Изабелла,Первым майским днем! —



донеслось до нас, едва мы переступили порог.

Заглянув в кухню, мы увидели миссис Хадсон, которая стояла к нам спиной, что-то помешивала и увлеченно выводила дрожащим голосом:



Семь королевских дочек убил я на этом месте,Склоненных над шитьем,И, значит, их станет восемь сегодня с тобою вместеПервым майским днем!



– Прямо про нашего Потрошителя песенка, – шепнул Холмс.

Миссис Хадсон с неожиданной для ее возраста резвостью подпрыгнула на месте, сделала замысловатое па, взмахнула ложкой, отчего вокруг разлетелись брызги желтка, и пропела:



Король эльфов, склонись на мои колениИ укрой нас шитьем,Чтоб могла перед смертью я узнать наслажденьеПервым майским днем…[9]

Чем окончилась история любвеобильной леди Изабеллы и злобного короля эльфов, мы так и не узнали. Тихо убрались прочь.

– Кажется, наша домохозяйка впадает в детство, – проговорил я. – Очень жаль, но медицина здесь бессильна.

– Да, – согласился мой друг, – миссис Хадсон совсем плоха…

После ужина Холмс сразу же удалился в свою комнату. Я немного отдохнул и отправился проведать друга: уж очень интересно было, насколько он продвинулся в расследовании с помощью своего дедуктивного метода.

Холмс сидел за столом и что-то торопливо писал. Перед ним снова были разложены фотографии жертв и листы полицейских протоколов.

– Входите, Уотсон, я как раз заканчиваю составлять текст телеграммы, – сказал он.

Подождав, когда бумага высохнет, он сложил ее, сунул в карман.

– Итак, что мы имеем, Уотсон? Увы, но картина прояснилась для меня только после новой смерти.

Шерлок Холмс указал по очереди на пять фотографий:

– Восемьдесят восьмой год. Пять жертв. Преступник забирает почки, печень, легкие, матку и сердце. Именно в такой последовательности. Девяносто четвертый год. Три жертвы – почки, печень, мозг. Будет еще одна жертва, Уотсон, и у нее вырежут сердце. Что потом? Потом, возможно, преступления на какое-то время прекратятся. Может быть, даже снова на шесть лет.

– Но почему вы так решили, Холмс? У следующей жертвы вполне может быть вырезана и матка, допустим.

– Вряд ли. Для него важна определенная последовательность. Обратите внимание: в этот раз, как и в прошлый, он сначала взял почки, потом печень. А вот затем начались изменения. Мозг и сердце – главные органы человека. Раз взят мозг, следующим будет сердце… И вот еще, пока вы проводили осмотр, я успел поговорить с Хопкинсом. У нас появилась новая зацепка. Опознали вторую девушку. Это некая Эмма Боулд, горничная. Ее хозяева рассказали, что в последнее время за Эммой по вечерам заходил молодой мужчина лет двадцати пяти – тридцати. Девушка называла его женихом. Хозяева видели в окно, что он ждал Эмму у крыльца. Высокий, с черными волосами и густыми черными усами. Судя по осанке, военный. Одет в темный костюм, на голове охотничья шляпа. Перед исчезновением девушка ушла с ним.

– Значит…

– Значит, я был прав: мы имеем дело с Джеком Потрошителем. Внешность нашего убийцы соответствует описанию, полученному от очевидцев шесть лет назад.

Эти рассуждения расстроили меня до крайности. Я ушел спать. Ночь опять была тяжелой. Сначала раздался странный свист, затем заскрипела дверца шкафа, выпуская мертвую Энн Смит. Вслед за нею в комнату выбралась вторая жертва. Теперь я понял, что свистело, – это воздух вырывался из их перерезанных гортаней.

Покойницы подошли совсем близко, когда дверца шкафа снова заскрипела, и я увидел третью убитую. Она задержалась, безуспешно пытаясь приладить на место верхушку черепа.

Призраки склонились надо мною. Я ощутил запах разложения, застонал и провалился в черноту.

Очнулся лишь утром. Что-то неприятно щекотало кожу головы. Я поднялся, взглянул в зеркало: в волосах запуталась мушиная личинка…

Шерлок Холмс вышел к завтраку преображенным. На нем был старый, потертый костюм, мятая кепка, из-под которой торчали неопрятные клочки седых волос. Он убедительно горбился, а благодаря гриму казался постаревшим лет на двадцать.

– Пойду-ка прогуляюсь по улицам, – произнес он с ирландским акцентом. – Послушаю, что народ говорит…

Мой друг часто прибегал к уловкам с переодеванием. Особенно это помогало, когда он воевал с профессором Мориарти. В Лондоне у Холмса было несколько тайных квартир, в которых имелись все вещи, необходимые для маскарада. В подъезд входил один человек, выходил из него совсем другой, и самые искушенные преследователи сбивались со следа.

Знаменитый сыщик ушел, а я, не выспавшийся, измученный, напуганный до крайности, постарался выкинуть из головы случай с личинкой и отправился в приемную. Сегодня был трудный день, следовало собраться – по понедельникам я проводил благотворительные приемы для лондонских бедняков. Любой из них мог прийти, чтобы бесплатно получить осмотр, консультацию и рецепт на лекарство. Делал я это в память покойной жены, которая была ангелом доброты.

Под дверями кабинета скопилась очередь человек десять. Захария Стоун уже вел прием – на моего помощника всегда можно было положиться. Я кивком поблагодарил его, Захария взял журнал записей и уселся за конторку, тщательно фиксируя сведения о больных. Я же продолжил выслушивать, выстукивать и прописывать лечение.

Передо мною проходила череда несчастных, находившихся на грани нищеты людей – скрюченный ревматизмом старик, ребенок, умирающий от крупа, молодая женщина, сжираемая туберкулезом…

Но сегодня в душе не находилось ни участия, ни сострадания. Они были отданы юным девушкам, убитым в сырых подворотнях Ист-Энда. Из памяти не шли синюшные лица, истерзанные тела. «Как несправедлива жизнь!» – думал я. А смерть еще несправедливее. Зачем она забирает молодых? Зачем она забрала Мэри и нашего сына?..

Наконец, к девяти вечера, поток страждущих стал иссякать.

– Последняя пациентка, – доложил Захария, выглянув в коридор. Отворилась дверь, впуская посетителя. Я поднял глаза и замер: ко мне шла Мэри! То же нежное бледное лицо с тонкими чертами, те же белокурые волосы, милая улыбка, робкий взгляд…

Она даже двигалась, как Мэри, – нерешительно и вместе с тем грациозно, словно пугливый дикий зверек. Потрясенный, я молчал. Девушка подошла и остановилась возле стола, не зная, что делать дальше. Наваждение рассеялось: конечно, это была не Мэри, хотя сходство поражало. Она заговорила. Голос у нее был ниже, чем у моей покойной жены, в звучании слышались простонародные нотки. – Доброго дня, мистер. Подруги мне сказали, тут сегодня доктор принимает бесплатно. Так это?

Не в силах справиться с волнением, я молча кивнул.

– Тогда уж и меня примите, будьте добры, – продолжила прекрасная незнакомка.

– Как вас зовут? – хрипло спросил я.

– Мэри. Мэри Сноуфилд.

Не успел я поразиться новому совпадению, как дверь резко распахнулась, скрипучий голос произнес:

– Что ж вы, милочка? Такая молодая, и такая невоспитанная!

В кабинет вдвинулась полная пожилая дама в черном вдовьем платье и чепце с оборками.

– Сейчас моя очередь! – поджав тонкие губы, заявила она.

Судя по цветущему румянцу, дама была не из тех, кому требовалась срочная помощь врача, а одежда указывала на платежеспособность хозяйки.

– Но, леди… – попытался было возразить я.

– Ничего, мистер, – пролепетала Мэри Сноуфилд, – наверное, я ошиблась с очередью… я подожду.

Девушка вышла, а я вынужден был заняться дамой, которую звали Молли Джонсон.

– У меня бессонница, – заявила она. – С тех пор, как умер мистер Джонсон, а умер он десять лет назад, я совершенно не сплю, – она достала из ридикюля пенсне, водрузила на нос и прошлась по кабинету. – Могу я взглянуть на ваш диплом, доктор Уолш?

– Доктор Уотсон, – вежливо поправил я.

– Да, разумеется, – сухо кивнула миссис Джонсон и продемонстрировала мне клочок бумаги. – В объявлении «Таймс» сказано: «Консультация опытного врача. По понедельникам бесплатный благотворительный прием». Ведь он же бесплатный? Я не буду платить. Очень хорошо. Теперь я хотела бы убедиться в вашей квалификации, доктор Уилфрид.

– Доктор Уотсон. Диплом в рамочке на стене.

Миссис Джонсон внимательно изучила документ и торжественно произнесла, словно вручая мне нечто очень ценное:

– Прекрасно. Значит, я могу вам доверять, доктор Уоррингтон.

Я почувствовал, как нервически дергается левое веко.

– Доктор Уотсон.

– Безусловно, – миссис Джонсон уселась в кресло. – Как я уже говорила, у меня страшная бессонница. А теперь, когда из-за ист-эндского душегуба страшно пройти по городу… – Дама прослезилась, достала из рукава носовой платок величиною с наволочку, трубно высморкалась.

– Думаю, вам нечего бояться, – успокоил я. – Потрошитель охотится только за юными девушками.

Это было опрометчиво…

– То есть вы хотите сказать, что я слишком стара для убийцы, доктор Уоллес? – проскрипела миссис Джонсон.

Нервный тик перекинулся на правый глаз, а Захария подмигнул из-за конторки, намекая на то, что пора вывести сварливую пациентку. Но я решил уладить дело миром: моя покойная жена не одобрила бы грубости.

– Что вы, миссис Джонсон. Разумеется, вам следует беречься. Могу я прослушать ваше сердце?

Пожилая леди взглянула на меня, будто я покушался на самое святое:

– Это неприлично, доктор Уиллер. После смерти мистера Джонсона меня не касался ни один мужчина.

Теперь дергались оба глаза.

– Хорошо, миссис Джонсон. Я пропишу вам бромные капли для сна…

Наконец мне удалось выпроводить экономную даму. В кабинет снова вошла Мэри. Разговаривая с нею, я не мог не любоваться очаровательным лицом, столь похожим на лицо моей любимой супруги.

– Ваше состояние, мисс Сноуфилд, – следствие нервного расстройства и небольшой анемии, – сказал я после опроса. – Пропишу вам успокоительную настойку. Но главное – режим. Нужно больше спать, лучше питаться, тогда вы проживете счастливо еще сто лет. Уверяю, сердце у вас здоровое.

Девушка поблагодарила и вышла, а я все видел мысленным взором голубые глаза и невинную улыбку. Как же эта Мэри напоминала мою…

Прошло три дня. Все это время я работал до позднего вечера, стараясь забыться, выбросить из головы странное, фатальное сходство. Покойная Мэри была бы довольна – мне удалось справиться с собой.

С Шерлоком Холмсом я виделся только по утрам – он уходил, переодевшись рабочим, и возвращался глубокой ночью, когда я уже спал. На все расспросы сыщик отвечал невнятным хмыканьем.

На четвертые сутки, когда я, уставший, боролся во сне с очередным кошмаром, раздался звонок в дверь.

– Пришел синий человек, – доложила из коридора миссис Хадсон. – Принес мистера Холмса.

«Все же она стала очень плоха», – подумал я, накидывая халат.

Но на сей раз наша любезная домохозяйка оказалась права. Констебли втащили в дом бездыханное тело моего друга. Шерлок Холмс был смертельно бледен, по лицу текла кровь.

– Кладите сюда, – приказал я, указывая на кожаный диван в холле, и склонился над Холмсом, молясь о том, чтобы он оказался жив.

Сердце билось ровно. Слава богу, это был всего лишь обморок от удара по голове. Осмотрев рану на лбу, я сказал:

– Сейчас вернусь, только принесу все необходимое для перевязки.

– Некогда, – слабым голосом произнес Шерлок Холмс и открыл глаза. – Сколько времени?

– Скоро три.

– Я пролежал без сознания четыре часа, – простонал мой друг.

Он вскочил, пошатнулся, но удержался на ногах.

– Вам нужно лечь…

– Поехали! – выкрикнул Шерлок Холмс. – И пошлите за инспектором Хопкинсом!

Поняв, что друга не остановить, я быстро переоделся, вышел и вслед за ним уселся в кеб. Мы приехали в Ист-Энд, Холмс приказал констеблю:

– Вы направо, мы налево. И будьте осторожнее, преступник вооружен.

Он схватил полицейский фонарь, соскочил и заметался по улице, как гончая, потерявшая след. Плутал по переулкам, заглядывал в темные углы, проверял тупики…

И наконец нашел. Она лежала в подворотне дома на Корт-стрит. Глаза закрыты, на губах – слабая улыбка, руки раскинуты в стороны, грудь прикрыта шалью, словно девушка просто прилегла поспать. Луч фонаря осветил темное пятно, расплывшееся на тонкой ткани. Белокурые волосы несчастной были коротко острижены.

– Он успел! – с досадой воскликнул Шерлок Холмс.

– Ее зовут Мэри Сноуфилд, – сказал я, склоняясь над девушкой и осторожно касаясь шеи, там, где полагается биться пульсу. – Она была моей пациенткой.

– Знаю, черт возьми, – мой друг присел на корточки, принюхался. – Ее усыпили хлороформом, – он заглянул под шаль, – и вырезали сердце…

В подворотне загремели торопливые шаги. К нам подбежал Стэнли Хопкинс с тремя полицейскими. Холмс вскочил:

– Оставьте у тела одного констебля, и поехали!

– Но что…

– Некогда объяснять!

Колеса грохотали по мостовой. Кеб несся по спящему Лондону. Холмс указывал дорогу.

– Стой тут! – приказал он на Гудж-стрит.

Экипаж замер перед домом, в котором сдавались меблированные комнаты. Шерлок Холмс выхватил револьвер:

– Осторожно, джентльмены, преступник очень опасен!

Мы громко постучали и ворвались в дом, перепугав заспанного слугу.

– Где комната Захарии Стоуна? – рявкнул Холмс.

Слуга дрожащим пальцем ткнул в одну из дверей.

– Откройте, полиция! – Стэнли Хопкинс ударил кулаком по филенке.

Ответом было молчание. По знаку инспектора констебли налегли на дверь. Вскоре мы вломились в комнату.

Мой помощник лежал на полу. На рубашке, напротив сердца, алело кровавое пятно, возле руки валялся револьвер. Я пощупал пульс.

– Мертв.

Хопкинс с констеблями принялись осматривать комнату.

– Здесь записка, – сказал один из полицейских, указывая на стол.

На обрывке бумаги торопливой рукой было выведено всего два слова: «Я виноват».

– Смотрите, – произнес второй констебль, доставая из шкафа черные, похожие на дохлых зверьков, пучки волос. – Парик и накладные усы.

– Ищите, – отрывисто бросил Шерлок Холмс, отмахиваясь от чего-то невидимого. – Нам нужны еще улики.

– По-моему, уже очевидно: этот мужчина и есть Джек Потрошитель, – заметил Стэнли Хопкинс, роясь в ящике стола. Он вынул небольшой блокнот, перелистал его, прочел вслух: – Энн Смит, Эмма Боулд, Мэри Сноуфилд… здесь адреса жертв.

– Хирургические инструменты, – констебль принес из угла небольшой чемоданчик, раскрыл его.

– Для чего это, доктор Уотсон? – спросил Хопкинс.

– Скальпель применяется для разрезания мышц, вот эта пила обычно используется для вскрытия грудной клетки. Эта, покрепче, – для трепанации черепа.

– Все инструменты в крови, – торжествующе усмехнулся инспектор. – Забирайте труп, несите в кеб улики. Мы едем в участок составлять отчет. Преступление раскрыто. Мистер Холмс, мистер Уотсон, – он по очереди протянул нам руку. – Я отмечу, что Потрошитель разоблачен благодаря вам. Ваша помощь была бесценной…

– Не стоит благодарности, – задумчиво ответил Холмс. – Мы работаем не ради похвалы, а ради истины…

* * *

Я медленно шел по ночной улице, с удовольствием слушая, как эхом отдается от мостовой стук моих каблуков. Стояла тишина, город мирно спал – теперь можно было не бояться Джека Потрошителя. Наконец был спокоен и я. Спокоен и счастлив.

Добравшись пешком до своей приемной, я отпер дверь. Не зажигая света, ориентируясь по памяти, прошел в кабинет, из него – в крошечную гардеробную. Здесь, за задней стенкой одного из шкафов, пряталась потайная дверца в подвал. Я спустился по узкой лестнице. Оказавшись на месте, принялся зажигать все светильники. Снаружи их не будет видно, а мне надо много света…

Я очень устал. Приходилось тяжело работать в последнее время, но это того стоило. Мэри была бы мною довольна. Ведь все ради нее. Ради нее – и мечты…

Мечта лежала на столе, прикрытая шелковой простыней, под которой угадывались идеальные очертания. Мечту опутывали провода, подсоединенные к стоявшей в изголовье динамо-машине.

Достав из крошечного ледника в стене стеклянную емкость, наполненную питательным раствором, я поставил ее на стол, немного полюбовался воплощением жизни. Потом обернулся к своему созданию. Оно было прекрасно. И сегодня все должно было получиться.

– Стойте на месте, доктор Потрошитель, – раздался хрипловатый голос за спиной.

Похолодев от ужаса, я сунул руку в карман, резко обернулся…

На кресле в углу сидела миссис Джонсон и целилась в меня из револьвера.

– Не стоит, Уотсон, – сказала она голосом Шерлока Холмса. – Вы же знаете: я стреляю лучше.

– Вы…

Все потеряно, с отчаянием осознал я. Мечта, к которой я шел много лет, никогда не осуществится. Ничего не будет, все зря… На меня снизошло ледяное спокойствие – чувство смертника, человека, которому нечего терять.

– Вы этого не поняли? Как же еще я мог узнать о существовании Мэри Сноуфилд? Вы так ничему и не научились, Уотсон. А ведь пытались со мной тягаться…

– И это неплохо выходило, – огрызнулся я. – Ни одной улики на местах убийств вы не нашли. Я досконально изучил ваш метод.

– Да, – согласился друг, увы, теперь бывший. – Зато я вычислил вашего сообщника.

– С некоторым опозданием. Кстати, как вы на него вышли?

– Случайно, надо признать. На фабрике, где работала Энн Смит, припомнили, что однажды девушка заболела и обратилась к доктору, который проводил бесплатные благотворительные приемы. В Лондоне этим занимаетесь только вы. Я решил вас посетить, устроил маленький маскарад, а в кабинете сразу заметил: ваш помощник пишет левой рукой. Рыжие волосы легко спрятать, внешность просто изменить. Мысленно примерив на него черный парик и накладные усы, я получил портрет, который описывали очевидцы. Но ошибся, решив, что Захария Стоун и есть Потрошитель. Ведь девушек, убивали вы, Уотсон, а помощник лишь знакомился с ними и в подходящий момент завлекал в нужную подворотню.

Я кивнул.

– Почему же он стал соучастником Потрошителя? Безумие или жажда денег?

– Деньги, разумеется. Безумцы – народ ненадежный. Захария был здравомыслящим молодым человеком, мечтал о собственной практике, на это требовались средства. Но как вы поняли, что он не убийца? Мне казалось, я все так грамотно обставил…

– О да, весьма убедительно – для Хопкинса. И записка, и револьвер… Но вы ведь знаете, Уотсон, в свое время я изучал почерки, даже издал монографию на эту тему. Записку писали правой рукой, к тому же пытались изменить почерк. Да и револьвер лежал возле правой руки. А Захария, как и Потрошитель, – левша.

– Как досадно. Я торопился.

– Верно. Пока я был без сознания, вы успели убить Мэри, вырезать ее сердце, отвезти в лабораторию, потом добраться до Захарии, застрелить его, вернуться на Бейкер-стрит и лечь спать. Кстати, Мэри вы ведь занялись сами?

– Да, она была так похожа на мою жену, я не мог допустить, чтобы за нею ухаживал Захария. Получить ее оказалось нетрудно: она полностью доверилась доктору.

– Я несколько суток следил за Стоуном впустую. В вечер перед убийством он долго бродил по улицам, зашел в другой конец Лондона. Поняв, что и сегодня ничего не произойдет, я хотел отправиться восвояси. Но тут Захария вдруг ринулся на меня и ударил в лоб – думаю, кастетом.

– Это я дал ему такое поручение. Следовало обезвредить вас в решающую ночь. Заметьте: я настоятельно просил Захарию не переусердствовать.

– Благодарю, Уотсон, я оценил ваше великодушие. Это был красивый ход. Пожалуй, вы почти переиграли меня.

– Я предупреждал, Холмс: не стоит злоупотреблять кокаином и морфином. Это отрицательно сказалось на ваших дедуктивных способностях.

– В конце концов я ведь вас нашел, – слегка обиделся Шерлок Холмс.

– И как же это получилось, я могу узнать?

– Подозрения появились после второго убийства. Но вы мой лучший друг и настоящий джентльмен, Уотсон: черт возьми, легче было простить вам несколько смертей, чем оскорбить несправедливым обвинением. К тому же левша Захария сбивал меня с толку, а вы всегда все делаете правой рукой. Однако на всякий случай я отправил телеграмму профессору Уоррену Гаррисону. Помните такого?

– Преподаватель, у которого я учился хирургии. Теперь все понятно.

– Вчера профессор наконец прислал мне ответ. Вы – переученный левша, Уотсон. Такие люди могут выполнять все работы правой рукой, и лишь во время самых важных занятий задействуют левую. Для вас важнее всего, безусловно, хирургия.

– Да, все так, – я горько рассмеялся. – Очень жаль, Холмс, что вы отказались от кокаина именно сейчас… Но что ж… проигрывать надо с достоинством. Где же инспектор Хопкинс, констебли?

– В участке, вероятно, – небрежно бросил Шерлок Холмс. – Пожинают лавры, а возможно, даже возлежат на них.

– Но…

– Не случится ничего непоправимого, если полиция узнает правду чуть позже, – глаза Холмса заблестели. – В том, что вы и есть Потрошитель, я окончательно убедился, когда получил по лбу от Захарии. Но очнувшись, решил направить Хопкинса по ложному следу. Очень уж хотелось самому взять вас с поличным. Теперь же… Вам необходима исповедь, а я желаю знать все подробности эксперимента. Так расскажите, друг мой, ради чего вы пошли на убийства?

Сердце замерло, потом снова забилось, учащенно и радостно. Я не верил своему счастью. Неужели мне выпал еще один шанс осуществить мечту?

– Расскажу. Но только с условием: вы позволите мне завершить начатое.

Шерлок Холмс сдвинул на затылок вдовий чепец и поощрительно махнул рукой, тем не менее продолжая держать меня на прицеле. Торжествуя, я подошел к столу, эффектным жестом сдернул простыню.

Она была прекрасна. Нежное лицо, белокурые волосы, взятые у Мэри Сноуфилд. Совершенное, сильное тело – скелет металлический, суставы заменены шарнирами, вместо плоти деревянный корпус, кожу имитировал тонкий слой фарфора. Покрытие верхней части туловища еще не было установлено, и взгляду открывался сложный механизм: шестерни, винты, червячные передачи – все это опутано змеевиками золотых трубок с питательной жидкостью. В левой стороне груди, там, где у людей положено быть сердцу, находился платиновый сосуд, пока пустой. Холмс с любопытством разглядывал мое великолепное творение.

– Механический человек. Точная копия вашей жены. Лицо отлито с посмертной маски?

Я кивнул, достал из стеклянного сосуда сердце Мэри Сноуфилд, благоговейно вложил его в платиновое вместилище. Еще чуть-чуть, и оно забьется, перегоняя по золотым венам питательную жидкость, заменяющую кровь. Классическая наука сольется с оккультной, человеческие органы сроднятся с механизмами, и ко мне вернется моя Мэри.

– Разрешите выразить вам восхищение, Уотсон. Я понял, что органы нужны для какого-то медицинского эксперимента, но не догадывался о его масштабах. В восемьдесят восьмом вы тоже конструировали такого человека?

– Я только пробовал. Тогда я сделал предложение Мэри, и она рассказала мне о своей неизлечимой болезни. У бедняжки было белокровие. Я решил создать для Мэри новое тело – более сильное, более здоровое. Но это был лишь эксперимент. Он не удался.

– Вот почему убийства прекратились в ноябре восемьдесят восьмого – тогда вы женились и уехали из Лондона. Решили больше не ставить опытов на людях?

– Я не переставал трудиться над этой задачей. Но после фиаско понял, что недостаточно проработал теорию…

– Кстати, Уотсон, ведь тогда вы действовали без помощника?

– Тогда я справлялся сам, с проститутками было проще.

– Тоже прятались под париком и накладными усами?

– Изменять внешность я научился у вас, Холмс.

– А письма в полицию – не более чем уловка для отвода глаз, – улыбнулся мой друг.

Беседуя, я не переставал работать. Залил в платиновые сосуды с органами питательную жидкость. Установил на место грудную клетку. Надел на Мэри платье.

– Думаю, в первый раз вы потерпели неудачу, потому что взяли не те органы, – предположил Шерлок Холмс.

– Это была одна из главных ошибок. Сначала я пытался воссоздать женские функции, но потом понял: это не главное. Физическая сторона любви низменна и грязна, а моя милая жена прежде всего была мне другом и собеседником. Я не хочу больше оскорблять ее плотским грехом. По этой же причине сейчас, создавая вместилище для нее, брал органы у невинных девушек, а не у проституток.

– Легкие тоже оказались не нужны в этой схеме, полагаю? Вряд ли механический человек может дышать.

– Да. Но теперь я учел прошлые заблуждения и создал идеальное существо.

– Органы вашей жены не годились из-за болезни, поэтому вам пришлось снова решиться на убийства.

– Увы, Холмс, вы правы: тело и внутренности бедной Мэри были изъедены белокровием.

– Нельзя ли было обойтись одной девушкой и взять у нее все необходимое?

– Сейчас так трудно найти абсолютно здорового человека. У одной была в порядке печень, у другой – почки, у третьей – сердце… Ну а мозг я просто изъял у самой сообразительной.

– А благотворительные приемы были придуманы лишь для того, чтобы подобрать подходящих жертв… Как я и говорил, во всем этом есть своя логика. Но, Уотсон, я не могу понять одного: что общего эта кукла имеет с Мэри? Даже если вам удастся совершить чудо и каким-то образом оживить это… тело, оно не станет вашей женой. Оболочка механическая, внутренности принадлежат другим женщинам.

– Вот над этой задачей я и бился шесть лет!

Я поставил посреди лаборатории маленький крутящийся столик, водрузил на него хрустальный шар.

– Стол для спиритических сеансов, – произнес Шерлок Холмс. – Так вот кто такая леди в белом, – он поклонился светлой дымке, которая колыхалась в углу комнаты. – Здравствуйте, миссис Уотсон. Вы что-то хотите сказать мне?

– Призраки не могут говорить с людьми, Холмс.

– Но я уверен: миссис Уотсон не вошла бы без серьезной причины ночью в комнату к постороннему джентльмену. А я никак не мог разглядеть лица призрака, очень уж оно эфемерно. Мне следовало раньше догадаться, хотя бы по тому, как вы на нее смотрели.

– Вы поняли, что я тоже вижу призрак?

– Разумеется. По движению ваших глаз. Честно говоря, сначала я принял миссис Уотсон за галлюцинацию, вызванную злоупотреблением морфина. Но когда увидел, как вы следите за ее перемещениями, предположил, что это дух одной из убитых девушек. Как я понимаю, ваш спиритуализм вызвал миссис Уотсон из… где там положено находиться духам?

– Признаю: я где-то допустил оплошность и не сумел вернуть Мэри в обитель мертвых. Но сейчас это уже не имеет значения. Я проведу ритуал и помещу душу в механическое тело. Мэри снова будет со мной.

– Интересно посмотреть, – Шерлок Холмс удобнее расположился в кресле в предвкушении зрелища.

Я уселся за стол, погрузился в транс, повторяя обращение к духу жены и прося его войти в новое тело. Но Мэри почему-то не торопилась, я чувствовал ее нежелание. Наконец, после долгих усилий, мне все же удалось преодолеть сопротивление духа. Белая дымка пролетела через лабораторию, повисла над механической оболочкой, потом медленно словно бы впиталась в нее. Я вскочил, подбежал к динамо-машине. Крутанул ручку – раз, другой… Раздался треск, над телом выгнулась синяя дуга. Но больше ничего не произошло, Мэри не пошевелилась. Дух снова покинул тело и парил в воздухе.

Мысленно приказывая себе быть спокойнее, я вернулся к спиритическому столику и повторил все сначала. Транс – обращение – погружение духа в тело – динамо-машина… Напрасно, душа не хотела оживлять оболочку.

– Нужно все делать одновременно, Уотсон! – воскликнул Шерлок Холмс. Он сунул револьвер за корсаж, подхватил пышные юбки, добежал до динамо-машины и схватился за ручку. – Скомандуете, когда крутить!

В третий раз проделав все манипуляции, я махнул за секунду до того, как дух проник в тело. Шерлок Холмс азартно завертел ручку, тело Мэри окуталось голубым сиянием…

– Стоп! – крикнул я.

Мой друг остановил динамо-машину. Тут же по комнате пронесся порыв ветра. Прозвучал жалобный стон, захлопали двери, погасли все лампы.

– Уотсон, не хочу ставить под сомнение ход вашего эксперимента, – раздался в полной темноте спокойный голос Шерлока Холмса. – Но вы уверены, что все идет по плану?..

Я смотрел на светящиеся пятна, которые одно за другим выступали на стенах. Они стали приближаться, постепенно оформляясь в женские фигуры. Энн Смит, распяленный в немом крике рот которой был полон червей. Эмма Боулд в платье, пропитанном кровью. Абигайль Мэйсон – девушка, у которой я взял мозг. И наконец Мэри Сноуфилд, ее дух был так мало похож на милое кроткое существо, которое я знал…

Призраки подступали к нам, протягивая руки, – то ли умоляя о помощи, то ли угрожая расправой.

– Если не ошибаюсь, Уотсон, это духи ваших жертв, – невозмутимо заметил Шерлок Холмс. – Что они здесь делают, хотел бы я знать?

Я не ответил. Мое внимание было приковано к механическому телу. Света от призраков хватало, чтобы увидеть: оно едва заметно пошевелилось. Беспорядочно задергались пальцы, поднялись веки, открывая глаза из голубого стекла. Мэри медленно села на столе.

– Посмотрите, Уотсон… – сказал Шерлок Холмс, доставая револьвер. – Теперь появились и проститутки.

Из темноты выходили женщины, убитые мною шесть лет назад. Мэри Энн Николз, Энни Чапмен, Элизабет Страйд… От них веяло могильным холодом и запахом разложения. Призраки понеслись вокруг нас в молчаливом хороводе.

– Что вы там говорили про окно в мир мертвых, Уотсон? – спросил Холмс. – Полагаю, самое время его закрыть.

Плеч коснулись ледяные ладони, трупная вонь сделалась невыносимой. Но я был не в силах оторвать взгляда от Мэри, которая двигалась ко мне.

– Отпусти… – прозвучал бесстрастный голос.

Губы на фарфоровом лице оставались неподвижными, но сложный механизм в горле производил голос. Голос души:

– Отпусти, дай мне покой…

Я опустился на колени:

– Но почему, дорогая? Останься со мной. Ведь я сделал все это ради тебя…

– Отпусти, – шелестело механическое горло.

– Уотсон, ваша супруга определенно хочет уйти, – заметил Холмс, отбиваясь от призраков, которые пытались утащить его в темноту. – Думаю, именно это она пыталась сказать и мне. Отпустите миссис Уотсон, может быть, тогда и окно закроется. У нас еще гости. Я вижу солдат в мундирах афганской кампании… А вон там – три пожилые леди. Их вы тоже убили?

– Неудачные операции в молодости, у каждого врача есть свое кладбище, – смущенно признался я.

– Отпусти, если любишь, – молила Мэри.

Это было выше моих сил. Я поднялся, крутанул ручку динамо-машины, потом подошел к спиритическому столику, взглянул в хрустальный шар и шепнул:

– Уходи…

Белое облачко вырвалось на свободу и растаяло в воздухе. Механическое тело, лишенное души, рухнуло на пол. Разлетелись в стороны осколки белоснежного фарфора.

С тихими рыданиями призраки исчезли.

– Наконец-то, – облегченно выдохнул Шерлок Холмс, – как хотите, Уотсон, а я предпочитаю иметь дело с любыми ворами, мошенниками, убийцами – лишь бы они были живыми.

Я опустился рядом с телом Мэри. Погладил изуродованное фарфоровое лицо и заплакал.

– Держитесь, Уотсон, – Шерлок Холмс подошел, хлопнул меня по плечу.

– Я ничтожество, Холмс. Я не сумел вылечить жену, а теперь не смог уговорить ее вернуться. Мечтал хоть раз обыграть вас, но так и остался вашей бледной тенью. Думал, что совершаю великое открытие, но ничего не вышло. Доктор Уотсон – неудачник, вечный номер два…

– Полно, полно, друг, – Холмс, подобрав юбки, уселся рядом, достал клетчатый носовой платок, протянул мне. – Вы правильно сделали, отпустив душу Мэри. Этим вы доказали свою любовь. И неудачником вас никак не назовешь. Вы не обыграли меня, но обыграли полицию, совершили преступление века. Уверен, оно навсегда останется в памяти потомков. Что касается бледной тени… Шерлок Холмс в последние годы был невозможен без доктора Уотсона. Кто бы увековечил мои подвиги? К тому же вы талантливый биограф и писатель, что доказывают ваши гонорары и моя растущая известность.

– Где же полиция, Холмс? Я так устал…

Мой друг отвел взгляд и тихо произнес:

– Да, вы устали, Уотсон. Вы совсем не спали в последнее время. Вам надо отдохнуть.

– По-моему, я болен, Холмс. Мне плохо.

– Конечно, вы больны. Больны ваши нервы, болен мозг, больна душа. Ей не пошли на пользу все эти убийства. Вы безумны, Уотсон. Но я вас вылечу.

– Каким образом?

– У меня есть отличное лекарство, просто панацея, – сказал Шерлок Холмс, поглаживая револьвер. – Позвольте на этот раз мне быть доктором…

* * *

Три месяца спустя



Мы сидели в гостиной на Бейкер-стрит, дымя сигарами и наблюдая в окно за кружением первых снежинок.

– Надо сказать, вы выглядите лучше, Уотсон, – одобрительно заметил Шерлок Холмс. – Поправились, поздоровели.

– Сон наладился, – кивнул я.

– Вот видите, мое лечение идет на пользу!

– Холмс, могу я задать вам один вопрос?

– Вы можете задать мне много вопросов, Уотсон.

– Почему вы все же не выдали меня инспектору Хопкинсу?

– У полиции уже есть убийца.

– Но справедливость требует…

– Справедливость ничего не требует, Уотсон. Она, как обычно, молчит. Нельзя сказать, что я допустил оговор невиновного. Захария Стоун был соучастником Потрошителя. К тому же он мертв. Вряд ли его волнуют дела земные…

Мой друг замолчал, выпустил клуб ароматного дыма, задумался о чем-то, небрежно держа сигару. Я смотрел на его чеканный профиль, и на душе становилось теплее.

– Спасибо, Холмс.

– О, не стоит благодарности, Уотсон. Всегда говорил, что интересуюсь процессом поиска истины, а не мифической справедливостью. Истину я установил, сообщать ее полиции – не мое дело. Здесь у меня свой интерес: я не мог потерять лучшего друга.

– Дружить с Джеком Потрошителем… Вы безумец, Холмс.

– Как и вы, Уотсон. Но мы обязательно вылечимся. Впрочем, это не имеет никакого значения для наших новых расследований, которые, несомненно, еще будут.

В комнату вошла миссис Хадсон с подносом, принялась сервировать стол:

– Чай, джентльмены.

Движения ее были идеально точны, гладкое лицо ничего не выражало. При каждом шаге раздавалось едва слышное скрипение шарниров.

– Приятного аппетита, джентльмены, – миссис Хадсон поклонилась и вышла.

– Все время терзаюсь сомнениями, правильно ли мы поступили с нашей уважаемой домохозяйкой, – сказал я, проследив за нею взглядом.

– Лечение обходится недешево: покупка морфиновой настойки на двоих стоит немалых денег, да и кокаин подорожал. Теперь мы хотя бы экономим на аренде квартиры, – спокойно ответил Шерлок Холмс. – К тому же нельзя было допустить, чтобы девушки погибли зря и эксперимент не получил завершения. И вы помните, Уотсон: в последнее время бедняжка была совсем плоха.

К.А.Терина

Ыттыгыргын[10]

1. Капитан Удо Макинтош беседует с доктором Айзеком Айзеком

19 мая 1904 года «Бриарей», несколько дней неспешно скользивший вокруг Наукана, проснулся. Воздух наполнился вибрацией, которая проникала в легкие и оставалась там особенной эйфорией. С шипением и треском полетели по проводам сигналы телектрофона, понеслись по коридорам томми-вестовые.

На первой палубе томми-стюарды выстроились в ожидании пассажиров, которых вот-вот должен был доставить портовый умаяк[11].

Цезарь сидел у трапа, высунув рифленый проржавевший язык. Пластинчатые бока пса мерно вздымались, ноздри едва заметно травили пар. Изредка Цезарь нетерпеливо переступал передними лапами, скрипел металлом когтей по решетчатой поверхности пола. Звук выходил прескверный, но приструнить пса умел только капитан. А капитану было недосуг.

Капитан Удо Макинтош стоял чуть в стороне и беззвучно боролся с лихорадкой. Хроническая болезнь обнаружила себя накануне вечером: в глазах капитана потемнело, руки начали неудержимо дрожать, а в солнечном сплетении поселился беспокойный птенец. Макинтош сейчас же, следуя рецепту доктора Айзека, выпил горячего молока и постарался уснуть. Сон, однако, не шел всю ночь. Наутро Макинтош не мог с уверенностью сказать, спал ли он хоть мгновение.

Молоко не помогло, как не помогало оно никогда раньше. Лихорадка крепко впилась когтями в Макинтоша и без спешки, с наслаждением пожирала его изнутри. Макинтош беспрерывно дымил теперь вишневым табаком из пенковой трубки с длинным тонким мундштуком. От курения здорово мутило, зато боль притуплялась, птенец в солнечном сплетении как будто делался меньше и тише.

Будучи внутри вымотан и нездоров, снаружи Удо Макинтош имел вид самый мужественный: бледное лицо, украшенное аккуратными усами, выдающийся подбородок, отполированные ногти, парадный мундир.

Капитан полагал своим долгом всякий раз встречать пассажиров лично. Обыкновенно это не составляло труда: сразу с холода они бывали заторможены и необщительны. Макинтош с любопытством даже наблюдал, как проплывают мимо снобические, безэмоциональные лица.

Но в этот раз Макинтошу не терпелось приступить к погружению. На изнанке хроническая болезнь его ослабляла хватку, а то и отпускала вовсе.