Лейзеганг с его превосходным нюхом, знанием людей и вещей не подавал признаков жизни с тех пор, как появилась статья против Визенера. Но когда он прочел известие о благоприятном составе третейского суда, ему тоже сразу стало ясно, что теперь отношения между агентством по сбору объявлений Гельгауз и K° и «ПН» должны вступить в новую фазу: он тотчас же явился к Визенеру. Визенер, как он и полагал, поручил ему покрепче прижать «ПН».

центре стакана. По истечению одной минуты, цветок начал распускаться, а вслед за ним, на дне стакана, начали виднеться расцветавшие из цветоножки мелкие листья.

Он с удовольствием возьмет сейчас за жабры этого достопочтенного Гингольда. «Слова круглы, дела квадратны», — процитировал он изречение одного национал-социалистского поэта. Его доверители, сказал он, не желают больше ждать, они хотят наконец видеть дела, и он настойчиво потребовал давно обещанных изменений в составе редакции.

- Как же это красиво, - без остановки думал я.

Когда цветок полностью распустился, я смог увидеть в центре него, один

Изменения в составе редакции были уступкой, которую Гингольд легко и охотно сделает архизлодеям. В глубине души он усмехался: все складывалось как нельзя лучше. Через три, самое большое, через четыре месяца он сможет опять выписать своих детей в Париж, не вызывая подозрений. Архизлодеям тем временем надо показать свое рвение и уволить Траутвейна, тогда они не будут возражать против отъезда его дочери и зятя, он даже сумеет за эти три-четыре месяца ликвидировать значительную часть своих берлинских дел с возможно большей для себя выгодой. А как только его дети очутятся в Париже, он сможет спокойно подумать о том, продолжать ли ему торг с архизлодеями или прервать его.

маленький, белого цвета лепесток, который ровно посередине, имел черную точку. На

Пока надо обещать Лейзегангу одно — что он расстанется с Зеппом Траутвейном. Гингольд охотно шел на это, но, по своему обыкновению, долго вилял, юлил и показал себя мастером в искусстве говорить ни к чему не обязывающие вещи. Лишь когда Лейзеганг начал проявлять нетерпение, он изъявил согласие. Но Лейзеганг не удовлетворился неопределенным обещанием, он поставил Гингольду крайний срок — пятое августа. Гингольд не был недоволен тем, что его связывают столь кратким сроком, и, поколебавшись для виду, согласился и на это.

карточке, прилагающейся к чаю, написано.

“(название) Глаз дракона.

Несколько дней спустя по инициативе Зеппа в «ПН» появилась перепечатка судебного отчета из «Френкишер курир», руководящего ежедневного органа ссверобаварских национал-социалистов.

(описание) Один из многочисленных сортов чая, сохранившихся до нашего

времени. Его использование в основном лечебное. Он помогает излечить великое

Отчет был озаглавлен «Штаны еврея Гуцлера». Он гласил:

множество спазмов, которые непосредственно могут повлиять на здоровье человека.

Также, его использовали для защиты от злых духов. Человек, выпивший чай, накладывал

«Как-то вечером, в декабре прошлого года, еврей Генрих Гуцлер из Гютенбаха, тридцати девяти лет, вошел на станции Шнайтах в поезд, отходящий в Зимельсдорф. Он подсел к двум еврейкам и разговорился с ними. Этим возмутился один из пассажиров, принявший Гуцлера за штурмовика. К своему ошибочному заключению пассажир пришел потому, что еврей Гуцлер, скотопромышленник, носил черные шевровые сапоги и коричневые штаны; коричневый же цвет — цвет фюрера, цвет его штурмовских штанов. Введенный в заблуждение пассажир уведомил группенлейтера зимельсдорфских национал-социалистов, а тот на мотоцикле помчался догонять Гуцлера, тем временем ушедшего пешком в направлении Гютенбаха; руководитель группы установил, что это — еврей, не штурмовик, и потребовал у него объяснений: как это он, еврей, возымел наглость носить такие штаны. На это обвинение еврей Гуцлер ответил пустыми отговорками, между прочим он сказал, что купил зги штаны задолго до переворота и велел выкрасить их в темный цвет, чтобы их нельзя было смешать со светло-коричневыми штанами штурмовиков. Но руководитель местной группы не удовлетворился этим и дал делу законный ход.

на себя щит, который отгонял неудачу, в лице злых духов, и насылал удачу, в лице

добрых духов.

Этот факт стал предметом судебного разбирательства в Лауфе; суд приговорил еврея Гуцлера за грубое нарушение порядка к максимальному наказанию, допускаемому соответствующей статьей закона, — к шести неделям тюремного заключения. Гуцлер обжаловал приговор в провинциальный суд в Нюрнберг-Фюрте, который занялся этим делом уже как апелляционная инстанция. В качестве улики на столе перед судом лежали сильно, по-видимому, изношенные, рыжевато-коричневые штаны покроя так называемых бриджей. Обвиняемый, по требованию суда надевший эти штаны на время судебного разбирательства, чтобы в таком виде предстать перед свидетелями, в свою защиту снова указал, что купил штаны пять или шесть лет тому назад в одном нюрнбергском магазине готового платья: это были светло-коричневые спортивные штаны. В 1933 году он выкрасил их в темно-коричневый цвет по требованию крейслейтера местного отделения национал-социалистской партии, дабы не создавать впечатления, будто он носит форменные штаны штурмовика и дабы не подвергать себя риску попасть в концентрационный лагерь в Дахау.

(использование) Перед тем, как выпить чай, необходимо подождать примерно

минуту, для того, чтобы глаз дракона расцвел у вас на глазах. Когда, вы увидите глаз

дракона в центре расцветшего цветка, его необходимо аккуратно взять, а после

Прокурор стал на ту точку зрения, что от постоянного употребления выкрашенные штаны снова выцвели, в особенности на коленях, и, таким образом, могли произвести впечатление форменных штанов штурмовика. Со стороны подсудимого было большой наглостью носить штаны в таком виде. Если бы подсудимый внимательно рассмотрел свои штаны, он сказал бы себе, что они кое-где выцвели и что, нося их в таком виде, он снова может вызвать недовольство, как это уже имело место в 1933 году. Во всяком случае, здесь проявлена дерзкая небрежность, которую вполне можно подвести под статью „грубое нарушение порядка“. Приходится пожалеть об отсутствии статьи, которая позволила бы наложить на подсудимого большую кару, чем шесть недель ареста. Согласно национал-социалистским чувствам народа здесь была бы уместна гораздо более суровая кара. Точно так же как свидетели, ошибочно принявшие подсудимого за штурмовика, так и другие пассажиры, возможно даже иностранцы, могли подумать, что штурмовик разговаривает в вагоне с еврейками. Ввиду всего этого необходимо отклонить жалобу обвиняемого с возложением на него судебных издержек.

положить на кончик языка, чтобы глаз увидел источник спазма. Выпить содержимое

стакана.

Апелляционный суд признал, что оба свидетеля, показывающие против подсудимого, могли при искусственном освещении, которое было в поезде, а также при свете фар мотоцикла счесть штаны более светлыми, чем они кажутся при дневном освещении. Нельзя также не признать, что прежний светлый цвет этих штанов снова проступил наружу от действия времени и это придало им вид штанов штурмовика. То, что подсудимый все же продолжал носить эти штаны, должно быть рассматриваемо как возмутительная наглость. Исходя из этого, апелляционная жалоба подсудимого отклонена с возложением на него судебных издержек».

Спасибо за покупку. Приятного дня.

Счет: две тысячи долларов

Этот судебный отчет из «Френкишер курир» Зепп Траутвейн перепечатал слово в слово, со всеми погрешностями против немецкой грамматики и духа немецкого языка, которые, следуя примеру фюрера, допустил автор. И многие читали этот отчет, и многим он доставил гневную радость.

Обслуживал (а): Сара Ли”.

Луи Гингольд, жадно выслеживавший ненавистного Зеппа Траутвейна и искавший предлога для решительных мер против него, придрался к этой перепечатке. Можно ли заполнять драгоценные столбцы «ПН» такими пустяками, вместо того чтобы давать общую углубленную характеристику антикультурных тенденций национал-социализма? Да это просто неприлично.

Две тысячи долларов? Вот черт. Что же теперь делать? Надо быстро вспомнить,

Тесно прижав руки к туловищу, сидел он за своим письменным столом, косился из-под очков на Траутвейна и разъяснял ему, насколько он не прав, с любезной, изводящей обстоятельностью.

сколько у меня осталось денег. Но, почему две тысячи? Когда я смотрел в меню, то видел, что там написано черным по белому восемьдесят долларов. Черт, наверное, она ошиблась, когда я заказал чай. Наверное, она подумала, будто я заказал чай за две тысячи долларов, идиотский барьер языка. Ну, что? Раз купил, значит надо пить. Это же, пять или шесть

Траутвейн долго отмалчивался.

месяцев работы. Я спущу эти деньги за десять секунд, пока буду пить чай. Я надеюсь, что

— Глаз у вас, что ли, нет? — вдруг разразился он. — Разве вы не видите, что этот бюрократический процесс, с его безмозглым пафосом, против еврея Гуцлера обнаруживает все убожество нацистов? Разве от этих надрывающихся, потеющих от усердия людей, вцепившихся в несчастные крашеные штаны, не смердит их собственным ничтожеством?

он меня не разочарует, ведь стоит он очень дорого, от того он должен быть просто

изумительным. В конце концов, мне плевать на цену, главное чтобы головная боль

Нет, Гингольд этого не замечает. Он сидит с кислым видом.

навсегда прошла.

Я сделал все, как написано в бумажке. Положил маленький, белый лепесток

— Говоря откровенно, — проскрипел он, — я нахожу ваш поступок плохой шуткой, уважаемый господин профессор. Я нахожу, что для таких шуток жаль тратить столбцы «ПН».

приятного вкуса на кончик языка. Зато, сам чай, оказался жутко пресный. Но, не

Идиотские возражения Гингольда начали серьезно злить Зеппа. Он гордился тем, что раскопал этот судебный отчет — один из тех маленьких драгоценных эпизодов, которые становятся символом всего движения, всей системы. Он не знал, что нацистский режим готовит гораздо более жуткие, страшные и яркие символы того же рода. Тупое остервенение, с которым нацистская юстиция набросилась на крашеные штаны Гуцлера, яснее, казалось ему, обнаруживает перед каждым беспристрастным взором голое убожество третьей империи, чем сотни толстых томов. Гингольд, эта скотина, вместо того чтобы радоваться, что такой материал появился в газете, накидывается на него, Зеппа, и распекает как школьника. Нет, мой дорогой, так с Зеппом не разговаривают.

— Очень жаль, господин Гингольд, — сказал он, покраснев, — что статья вам не нравится. Но должен сказать вам откровенно: если она вам не нравится, вы, значит, ни черта не смыслите в целях и направлении эмигрантской газеты. Было бы умнее, если бы вы в таких случаях держали ваше мнение при себе. А то пропадет охота работать в газете.

настолько, чтобы меня вывернуло в стакан.

— Удобно вы устроились, уважаемый господин профессор, — сладко и ехидно сказал Гингольд. — Если вам случится откопать материал, который кажется вам забавным, или если вам хочется отвести душу, вы пользуетесь моей газетой и печатаете в ней, что вам взбредет в голову. А кто терпит убытки, когда читатели бегут от нас, до этого вам нет дела. Пусть старый Гингольд расплачивается.

Сколько я собирался ждать эффекта? Не знаю. Но, через считанное мгновение, я

— Зачем вы, собственно, пригласили меня в редакцию? — спросил Зепп.

почувствовал усталость, которая свалилась на меня, отнюдь, как некстати. Я начал

Он говорил тихо и спокойно, он стоял вплотную у письменного стола, за которым сидел Гингольд, и вид у него был отнюдь не добродушный. Гингольду стало не по себе, но он вспомнил об обещании, данном Лейзегангу, и выдержал взгляд устремленных на него исподлобья глаз Зеппа. Он даже сам смерил Зеппа взглядом с головы до ног.

бороться с ней, поэтому пододвинулся ближе к коктейлю. Затем, я нагнулся над ним, чтобы почувствовать запах водки, который в туже секунду привел меня в чувства. Мне

— Какой у вас вид, уважаемый господин профессор, — сказал он вместо всякого ответа с кротким упреком. — Вы полагаете, что это поднимает престиж газеты, если наши редакторы ходят в таких костюмах и носят такие воротнички?

казалось, что земля под ногами крутиться, как карусель. Звуки вокруг меня, становились

Зеппу сразу стало ясно, что Гингольда интересует не судебный отчет о штанах еврея Гуцлера и не его, Зеппа, костюм. Ему вспомнились слухи, ходившие о Гингольде. Каковы бы ни были его мотивы, ясно одно: Гингольд хочет от него избавиться. Зепп обрел вдруг все свое хладнокровие.

неразборчивыми. А музыка, которая доносилась с танцпола, казалась углубленной, словно

— Чего вы, в сущности, хотите, милейший? — спросил он. — Вы хотите, чтобы я бросил свою работу? Хотите, чтобы я плюнул на все и ушел? Этого удовольствия я вам не доставлю.

она звучала из длинной трубы. Вдруг, этот глубокий звук прервал, поистине звонкий, красивейший голос, каких я от роду не слышал. Его звучание несравнимо, даже с пением

Гингольд действительно надеялся так взбесить Зеппа, что тот откажется от работы. Раз это не выходило, он быстро и ловко изменил тактику.

самых прекрасных птиц существовавших во всех временных параллелях. Первые секунды, я не мог поверить, что человек вправе обладать столь прекрасным голосом, как этот.

— Что это вам пришло в голову, господин профессор? — спросил он сладко. — Какой у меня может быть интерес лишиться такого ценного сотрудника? Хотя мы часто расходимся во взглядах, газета всем нам одинаково дорога. Желал бы я только одного — понимания, более тесного сотрудничества. Хорошо бы, например, — сказал он елейно-отеческим тоном, — если бы вы согласились давать мне на просмотр ваши статьи, прежде чем сдавать их в набор.

Майк, вот видишь, к чему привел чай за две тысячи долларов, и куча алкогольных

— Идите ко всем чертям! — спокойно сказал Зепп.

коктейлей в придачу с многочисленными видениями. Пожалуй, это галлюцинация, но нет, этот изумительный, не побоюсь этого слова, “Божественный голос”, прозвучал вновь. Я

боялся поднять голову и посмотреть на девушку, которой принадлежал этот голос. Если

Зепп рассказал Гейльбруну о своем столкновении с Гингольдом. Гейльбрун рассмеялся, но вместе с тем встревожился. С юридической точки зрения поведение Зеппа не было безупречным. Гингольд включал в договоры пункт, который давал ему возможность увольнять редакторов за грубое нарушение дисциплины. Предложение Гингольда, чтобы Зепп давал ему на просмотр свои статьи до их напечатания, было незаконно, но это был совет, пусть и наглый, а не приказание, и то, что Зепп ответил на это столь непристойным образом, могло быть истолковано как нарушение дисциплины. С другой стороны, было невероятно, чтобы Гингольд довел дело до суда, а если бы даже он пошел на это, то выражения в духе Рабле обыкновенно встречали сочувствие во французских судах. Чем бы это ни кончилось, сказал в заключение Гейльбрун, он и не подумает согласиться на уход Зеппа.

она обладала голосом, способным подчинить себе миллионы человек за раз, то что можно

— Скорее я сам уйду, чем позволю уволить вас, — величественно повторил он обещание, которое уже однажды дал Зеппу.

сказать о ее внешности? Я медленно начал поднимать голову, боясь сделать глупое,

Зепп поехал домой; столкновение с Гингольдом не столько рассердило, сколько подстегнуло его. Он весело рассказал о нем Анне. Она возмутилась коварством Гингольда, но новые трения между Зеппом и Гингольдом, пожалуй, даже пришлись ей кстати. Вольгемут вторично осведомился у нее, решилась ли она на переезд в Лондон, надо было наконец дать ему ответ. Хотя она обычно храбро бралась за дело, как бы оно ни было ей неприятно, на этот раз она все оттягивала решительный разговор с Зеппом. Она знала, что он не хочет в Лондон, доводы разума на него не действовали, и она предпочитала томительное ожидание последнему ясному «нет». Поэтому она едва ли не рада была этой стычке в редакции, которая лишний раз подчеркивала, как непрочно положение Зеппа. У них нет другого выхода, надо ухватиться за шанс, который дает судьба, надо ехать в Лондон. Если теперь, после перепалки между Зеппом и Гингольдом, она упустит момент и не поднимет вновь щекотливого вопроса об отъезде, это будет преступной трусостью.

неловкое, резкое движение. Я слишком глубоко погружен в мысли для того, чтобы

услышать ее слова.

Теперь уж он и сам убедился, начала она, что Гингольд готов на любую подлость, лишь бы от него избавиться. Зепп слишком порядочен для Гингольда, и если сегодня этому пройдохе не удалось выжить его, то завтра это ему удастся. Не умнее ли повернуть дело так, чтобы отказаться самому? Переселение в Лондон, которое он сегодня воспринимает как несчастье, завтра покажется ему счастьем. Ей положительно доставит удовольствие заняться налаживанием дел своего доктора в Лондоне, а он, Зепп, тоскует ведь по своей музыке. Было бы глупо и грешно не воспользоваться этим случаем.

- Простите меня, вы бы не могли повторить еще раз, что вы сказали – я искренне просил

Как и в первый их разговор о Лондоне, Зеппу было досадно, что у него нет веских возражений против доводов Анны. Инстинкт, внутренняя беспечность, то, что он мягко называл мюнхенским благодушием, — все восставало в нем против перемен, которые ему навязывали. Анна, сказал он, уклоняясь от прямого ответа, слишком трагично смотрит на сегодняшний эпизод в редакции. Над Гингольдом можно только посмеяться. Пусть этот негодяй и идиот его не выносит. Но ведь у Зеппа договор еще на полтора года, — впредь он, Зепп, не позволит себе вспылить, он будет держать язык за зубами. Теперь-то именно и надо остаться. С кем другим, а с Гингольдом он справится. Если же дело с Гингольдом примет серьезный оборот, то Гейльбрун и другие сотрудники все, как один, станут за него горой. Анна сама убедится в этом. Он нисколько не сомневается на этот счет.

небеса, чтобы мой голос звучал, мозг работал, а глаза не смотреть на нее...

Анне досадно, что Зепп в столь важном деле не отвечает прямо на ее доводы, а старается отделаться таким дешевым способом.

- Я сказала вам, что вы перепутали столик – и все же, что мне “Пятая симфония”,

Моцарта? “Восьмая симфония”, Малера? Я готов слушать этот голос вечно, не побоюсь

— Боюсь, что ты ошибаешься, милый, — говорит она. — Не хотелось бы мне подвергнуть твоих коллег такому испытанию. Стоит им очутиться перед выбором — ты или они, как они скажут: прежде всего позаботимся о куске хлеба для себя и своих детей. И этого нельзя ставить им в вину, таковы люди. Будь же благоразумен, Зепп, — говорит она сердечно. — Поедем в Лондон.

сказать, именно вечно! Я все еще сидел, смотря в стакан с коктейлем, втягивая запах

Спокойствие Анны, ее разумные слова, даже сердечность ее тона лишь сильнее взбесили Зеппа. Она права, и она желает ему добра больше всех на свете. Но его гнев, как бы он ни был несправедлив, обрадовал его. Он даже сам себя распалял, впадая все в большую и большую ярость. Он сказал себе, что, если еще только в этот раз останется до конца твердым и доверится своему инстинкту, а не ее разуму, если еще только в этот раз не даст себя одолеть, победа будет за ним и он сможет остаться в Париже.

водки. Я боялся осмелиться посмотреть в ее глаза. Я боялся понять... Я могу влюбиться...

— Не поеду я в Лондон, — резко, зло, сварливо выкрикнул он. — Не хочу. И думать об этом не желаю. — Глубоко сидящие глаза его смотрели на нее мрачно, враждебно. Он вел себя как мальчишка.

Нет, я могу влюбиться в Магали... Эту девушку, я могу полюбить... Полюбить,

Все в Анне возмутилось против неразумного поведения Зеппа. Так же верно, как то, что за летом последует зима, в Лондоне для нее, для Зеппа и даже для мальчика все устроится к лучшему; тут и сомневаться не приходится. И от этого спасительного Лондона отказаться лишь потому, что Зепп «не хочет»? Только из-за глупого каприза Зеппа позволить Элли Френкель поехать в Лондон вместо нее? На язык просились резкие слова, вызванные упрямством Зеппа. Но она овладела собой. У нее не было времени. Послезавтра, может быть даже завтра, Вольгемут потребует от нее окончательного ответа. Она не позволит себе высказать Зеппу свое истинное мнение, затеять спор о том, что можно будет обсудить и после. Она должна его уговорить, сегодня, сейчас же. Еще раз спокойно, убежденно и убедительно перечислила она все доводы, говорившие за переезд.

безответной мне любовью... Нет... Спокойно... Это невозможно... Помнишь, что ты

Но он был глух ко всему, он не хотел слушать. Пусть она, черт возьми, оставит его в покое. Он прикинулся гораздо более рассерженным, чем был на самом деле, чуть ли не разъяренным.

говорил? Тебе все ровно... Давай, проверим, правда, это, или нет! Небывалый до сей

момента уровень адреналина, смешанный все возможным волнением, заставлял потовые

— Я полагаю, — сказал он, — что ты во Франции не совсем разучилась родному языку. Знаешь ты, что значит «jamais»? «Jamais» значит «никогда». Так вот, я не поеду в Лондон, никогда, никогда.

Он вышел и хлопнул дверью.

железы работать еще активней, чем раньше. Успокойся! Конечно, я мог сделать вид, что

ничего не почувствую при взгляде на нее, но, я знал, что у меня это не получится.

21. ЛЕТНИЙ ОТДЫХ

Черт, сколько я сижу? Сколько прошло времени, после последнего ее слова?

Рауль, прочтя в «ПН» статью о слете молодежи, холодно и бесстрастно сказал себе, что, стало быть, его проект провалился и теперь он, Рауль, навеки будет смешон и жалок немцам и французам, Федерсену, Гейдебрегу и Шпицци, матери и самому себе.

Неужели, она ушла просить охрану о помощи? Я представил картину того, как высокий, темнокожий охранник выкидывает меня из клуба, на глазах у зевак. Именно, я не могу

Он сидит в своей прекрасной комнате, в доме на улице Ферм, вокруг него книги, любимая обстановка, старательно и со вкусом подобранная; в углу стоит домашний алтарь с рулеткой, портретом Андре Жида и черепами. На улице — палящий зной, но в комнате — приятная прохлада.

сидеть вечно. Мне надо собрать все свое мужество, и посмотреть в ее глаза. Надо, найти

И все же Рауль выходит из затененной комнаты на жгучее солнце. Удрученный, бредет он по улице, почти по-стариковски медленно, рассеянный, не по летам мрачный.

силы, чтобы поднять чертову голову. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я готов. Моя голова, медленно начала подниматься вверх, как бы я не хотел оттянуть момент встречи моих глаз

с ее глазами, у меня бы это никогда не получилось. К моему счастью, она все еще стояла

Вот он в Булонском лесу. Аллеи переполнены людьми, ищущими в этот жаркий день хотя бы намека на прохладу; все скамьи в тени заняты. Скамья, на которую сел Рауль, стоит на самом солнцепеке, но он не замечает ни жары, ни удивленных взглядов, которыми прохожие окидывают юношу, неестественно прямого, с неподвижным, замкнутым лицом.

рядом со мной. Когда, моя голова достигла своего пика, я увидел ее лицо. Где нож?

Вилка? Любой колющий предмет, которым можно лишить дара, видеть? Я хочу забыть

«Выдержка, выдержка, — думает он. — Но кто мне даст хотя бы ломаный грош за мою выдержку, и на черта она мне нужна? Теперь все кончено, это надо усвоить. Выдержка, между прочим, досталась мне от господина Визенера, моего папаши, не желающего признавать себя оным. Да оно и понятно: нечего церемониться с сыном, навеки себя опозорившим. Быть может, он и прав, что дал мне пощечину. Впрочем, его положение вряд ли лучше моего. Они, эти господа из „ПН“, взяли его в оборот не хуже, чем меня, и терзают его еще сильнее. И вообще во всем виноват он, ненавидят его, а не меня. Очевидно, он их раздразнил. А следовало бы знать, что дразнить кого-нибудь можно лишь тогда, когда знаешь, что это сойдет безнаказанно. Господин Визенер, мой родитель, не желающий быть им, стало быть, не только негодяй, он просто дурак.

это лицо. Нет, это невозможно. Почему глаза нагло врут мне, и моему сознанию? Я не мог

осмыслить насколько лицо этой девушки прекрасно. Я знал, что можно выйти из-под

Зачем размышлять о прошлом? Черта подведена, вписан итог: ноль, запятая, ноль, нет, даже не ноль, а вечный минус, который никогда не восполнится до положительной величины. От великого до смешного один шаг, но от смешного уже нет пути к великому. Я человек конченый, моя политическая карьера увяла, не успев расцвести, мне остается лишь глотать насмешки с выдержкой или без выдержки — это уж как придется».

гипноза злых чар, в конце концов, проснуться от долгой комы, но чтобы, выйти из-под

волшебных чар красоты этой девушки? Никогда. Мои глаза застыли. Они застыли на ее

— Вам дурно, молодой человек? — вдруг спросил его кто-то. — Вы так бледны — даже позеленели. Не надо вам сидеть на солнце, как бы солнечный удар не случился.

лице, не желая даже моргнуть и пару раз, чтобы смочить роговицы. Они не желали, и

терять тысячной секунды в смачивании роговицы. Что значило, смочить роговицу?

— Благодарю вас, — вежливо отвечает Рауль и послушно встает. Он и в самом деле с трудом держится на ногах.

Закрыть глаза. Закрыть ее лицо. Потерять то ощущение реальности, которое было при

— Поскорее спрячьтесь от солнца в холодок, — советует другой.

взгляде на нее. Даже тысячная секунда покажется вечностью. Слова идеальная и красивая, божественная и потрясающая, изумительная и соблазнительная, я мог бы повторять

— Благодарю вас, — повторяет Рауль.

Он послушно уходит от солнца и ложится под деревом. Вокруг него играющие дети, няньки с детскими колясками, парочки, много людей, от всех пахнет пылью и потом. Но Рауль, обычно такой чувствительный, ничего не замечает. Окружающее для него не существует. Он слышит только сильные удары сердца; гнев, было подавленный, вдруг поднимается в нем горячими, душными волнами. Стоит ли жить, если нет возможности удовлетворить свое честолюбие? Делать что-нибудь, не делать ничего — все будет так же бессмысленно, как лежать здесь под деревом, «в холодке».

миллионы раз, миллиарды раз. Столько, сколько необходимо для того, чтобы мой язык

Та же сила, что погнала его на улицу, теперь загоняет его обратно в его уединенную комнату. Рауль почти бежит домой. Ложится на свой диван и по старой, еще детской привычке подтягивает под себя ноги, как маленький, смертельно опечаленный, надувшийся ребенок. Он не дотронется до еды, навсегда останется здесь, так и будет лежать на этом диване.

навсегда потерял способность создавать звуки.

Ее лицо не нуждалось в описании. Потому, что каждая часть лица настолько

Вскоре его позвали обедать. Он поднялся и пошел к столу. Ему хотелось заглянуть матери в лицо. В столовой было прохладно, окна занавешены; блюда подавали легкие, холодные, вкусные; Эмиль бесшумно двигался по комнате. Лицо у матери было, как всегда, матовое, свежее, она мало говорила, но казалась приветливой и спокойной. И все же Рауль увидел, как сильно поразил ее этот удар. Ее присутствие было ему приятно; один в тот же человек причинил им одну и ту же боль.

красива, что бешеный поток мыслей в голове, только мешал в осознании ее блестящей

В душе Леа при чтении статьи в «ПН» поднялось глубокое отвращение к Эриху, почти ненависть, чувство, которого она никогда еще не испытывала к нему. Рассудок говорил ей, что эта атака скорее доказывает невиновность Эриха, чем его виновность; будь он причастен к интригам против «ягненка бедняка», он нашел бы средство отвести удар. Но чувство не мирилось с доводами рассудка. Этот удар Эрих заслужил. Ей было стыдно перед самой собой, что она позволила обстоятельствам так далеко завлечь себя. Одно ей было ясно: виноват или не виноват Эрих, она больше не в силах выносить такие встряски. Поддавшись настроению, она приказала немедленно начать приготовления к поездке в Аркашон.

красоты. Пожалуй, стоило отметить, немного округленную форму лица, придающей

Когда Рауль вошел в комнату, она почувствовала неловкость: как сообщить ему о своем внезапном решении? Он, конечно, догадается, чем оно вызвано. В сущности, ей надо бы поговорить с ним об этой позорной статье, которая бьет по нем еще сильнее, чем по ней и Эриху. Но Леа знала, что стоит ей завести об этом речь, как он замкнется. Она с тайным страхом приглядывалась к нему за обедом. Он говорил мало; но Леа знала своего мальчика и поняла, что он тянется к ней всеми своими чувствами. Их молчаливое согласие было для нее большим утешением.

образ непорочности, доброты, честности. Хм, бывают такие люди, на которых

Теперь она чуть ли не радовалась тому, что будет с ним одна в Аркашоне. И легко, почти весело сказала:

— Я решила сегодня же уехать в Аркашон. Я просто не понимаю, как мы могли так долго выносить Париж, ведь это ад.

посмотришь, и понимаешь, что сердце у них доброе, что это прекрасные в душе люди.

Как она и ожидала, он не спрашивал о причинах ее неожиданного решения. На мгновение ему тоже показалось отрадным бежать отсюда и не видеть никого, кроме этой женщины, которая его любит и не находит смешным. Но тут же вновь камнем легла на душу тоска. Что он выиграет, отправившись в Аркашон? Да беги он хоть на край света, ему не убежать от сознания, что он смешон.

Она одна из тех немногих людей, к черту, она единственная. Единственная и

Леа понимала, что с ним происходит. Ей хотелось помочь ему. До сих пор всегда само собой подразумевалось, что он уезжал вместе с ней. Теперь, подчеркивая его самостоятельность, она спросила:

— Поедешь со мной?

неповторимая. Я уверен, что ни один человек, не смог иметь хотя бы одну одинаковую

Рауль, благодарный за эту бережность, за светскую легкость ее тона, быстро ответил:

— Поеду с удовольствием.

черту ее лица, тем более души. Почему я уверен в том, что она чистейшей доброты

Леа не сообщила никому из своих друзей, что она покидает город. И мать с сыном долго оставались в Аркашоне одни. Они лениво и приятно проводили летнее месяцы. Купались, играли в теннис, лежали на солнце, дышали солеными запахами морского ветра. Вечером играли в шахматы. Разговаривали мало, но между ними царило доброе согласие. Иногда Рауль мысленно упрекал ее: зачем она дала ему такого злополучного отца? Но он уже не чувствовал к ней ненависти за это; пожалуй, жалел ее.

человек? Я уверен. Я ослеплен ее красотой. Чувства, которые забушевали внутри меня, говорили мне об этом.

Леа, со своей стороны, думала, что причиной разрыва между ней и Эрихом было слишком рано развившееся честолюбие Рауля. Но разве плохо, что разрыв произошел? Она лежала на солнце, подставляя его лучам то лицо, то стройную спину. Медленно и лениво наплывали и уплывали мысли, всегда одни и те же. Действительно ли она покончила с Эрихом? Если он позвонит в Аркашон, как она поступит? Разумеется, она велит сказать, что ее нет дома. Но велит ли? А если да, не забьется ли у нее сердце, не будет ли она каяться днями, месяцами, до конца жизни?

Но Эрих не позвонил и даже не написал.

Девушка, была немного темной, словно та самая индейская красавица, о которой

Ей было больно, что он этого не сделал. А ведь она теперь в себе совершенно уверена. Она ему не ответит, не даст ему ни малейшей поблажки. Она сердилась на себя за то, что не вызвала его на объяснение — ни тогда, ни позже — по поводу глупых и наглых слов, сказанных Раулю. Почему он отрекся от своего отцовства? Плохая же она мать, если она молча примирилась с этим. Быть может, злополучные слова вырвались у Эриха в минуту гнева и отчаяния? И все же было бы интересно поглядеть, как он извивается и лжет, силясь выйти сухим из воды. И как бы он ловко ни вывертывался, тот факт, что он отрицал свое отцовство, показывает, как сильно терзает его страх перед тяжелыми последствиями его связи с женщиной, в жилах которой течет капля еврейской крови. Нет, тут никакие увертки не помогут. Если человек добровольно примкнул к группе людей, накладывающих запрет на подобную связь, долой его со счетов раз и навсегда. И она больше не желает поддерживать связь с таким человеком. Она преодолела свое чувство к нему. Бесспорно, преодолела. Да, если бы она его ненавидела, это было бы труднее. Но она чувствует к нему лишь глубокое отвращение. Не потребность бежать погнала ее из Парижа, вернее всего отвращение к Эриху и к самой себе. И это единственно правильная реакция на такого субъекта, как Эрих.

говорила Ясмин. Цвет ее, немного шоколадной кожи идеально сочетался с цветом ее глаз.

Человек не есть величина постоянная, он изменчив, он меняется в соотношении с другой личностью. Леа в сочетании с Эрихом есть нечто дурное, и лучшая Леа, настоящая Леа обязана вырвать, навсегда выжечь из себя это нечто.

Но у нее по-прежнему не было случая проверить стойкость этих чувств, ибо Эрих не подавал признаков жизни.

Ах, ее глаза. Если бы я был писателем, то бы я написал книгу, где больше десяти тысяч

Прекрасное, тихое лето в Аркашоне. Море, ветер, солнце — ленивые, односложные разговоры с Раулем. Она все снова и снова пережевывает невеселые мысли о Визенере и о самой себе, но эти дни в Аркашоне — лучшие в ее жизни за последние годы.

страниц описывали внеземную красоту ее лица. А также бонус в пятьсот страниц, о красе

ее удивительных глаз. Можно подумать, что я полюбил ее глаза, но это не так. Смотря в ее

На третьей неделе в Аркашон явился Гейдебрег. Первым увидел его Рауль. Он гулял по узкой дороге вдоль берега и вдруг заметил Гейдебрега, идущего к нему навстречу со стороны павильона для гостей. Очевидно, он намерен навестить его мать. Гейдебрег шагал медленно, тяжело, устремив на Рауля большие, тусклые, белесые, почти лишенные ресниц глаза. Раулю казалось, что он навсегда покорился своей судьбе и ему совершенно безразлично, найдут ли его смешным. И вот Гейдебрег идет к нему по этой узкой дороге, он приближается неотвратимо, одетый в белую чесучу, уродливый и грузный, и от сознания, что этот человек знает все подробности о постигшей его глупой неудаче, юношу обжигает невыносимый стыд. В то же время он замечает — и это глупее всего, — что Бегемот уже не носит траурного крепа и рукав его чесучового пиджака сверху донизу сверкает белизной. Чтобы совладать со своим стыдом, Рауль сосредоточил все внимание на этой снятой траурной повязке. По ком это мог носить траур Бегемот? А ведь жалко, что траурного крепа уже нет на его костюме. Контраст между белым пиджаком и черной лентой был бы пикантен. Но Раулю так и не удалось отделаться от страха перед насмешками Гейдебрега. С чувством невыносимой неловкости ждал он, что низкий скрипучий голос придавит его спокойной уничтожающей иронией.

глаза, я смотрел в ее внутренний мир. Смотрел в ее душу. По многим сказаниям, по

Но ничего такого не случилось.

разным легендам, глаза человека являются дверью в душу. В некоторых легендах,

говорилось о том, что, если человек захочет, чтобы вы увидели его душу, его внутренний

— Как поживаете, mon vieux? — спросил Бегемот как будто веселым тоном.

мир, тогда он вам откроет ее. По глазам человека, можно сказать многое, о личности.

Эта веселость показалась Раулю подозрительной. Но и позже ничего особенного не произошло. Странно. Неужели для Бегемота вся эта страшная история попросту не существует? Или уж такова политика? Быть может, в подобных поражениях нет ничего необыкновенного и, стало быть, Рауль вовсе не смешон. Или Гейдебрег — ведь он дипломат — просто притворяется?

Можно понять, что он жадный, гнусный, подлый человек, или, в моем случае о том, что

Для Леа Бегемот — человек из того мира, где вращался ее Эрих, — не был нежеланным гостем. В Биарице он налился здоровьем, посвежел, окреп; очень скоро без всяких усилий со стороны Гейдебрега Леа почувствовала исходящую от него притягательную силу, которую ощущала на себе еще в Париже. Снова она подолгу сидела рядом с этим грузным человеком, страшным и слегка комичным в своей торжественной неподвижности. Она с горечью сопоставляла его цельную, решительную натуру с половинчатой натурой Эриха и с ее собственной. Да, если бы Эрих, как Бегемот, был настоящим варваром, она могла бы с легкой душой отдаться своему чувству. Если цивилизованный человек иногда пресыщается культурой, если его тянет к варварству, в этом нет ничего постыдного. Но ведь Эрих сам принадлежит к цивилизованным, он такой же, как все мы, и если он носит маску варвара, то лишь из гнусного расчета.

это прекраснейший человек в душе. Ее глаза блестели в свете маленьких лампочек на

Гейдебрег с удовлетворением отметил, что его присутствие приятно мадам де Шасефьер. Ему доставляло удовольствие сидеть или лежать на пляже рядом с ней; грузный, страшный, полуголый, он сам чувствовал, какой контраст составляет с Леа, он смаковал этот контраст. И легкое чувство неловкости, вызванное общением с женщиной не вполне чистой расы, еще усиливало очарование. Он воображал себя Одиссеем, гостящим у нимфы Калипсо.

потолке. Они были настолько большие, настолько пропитаны добром, любовью ко всему

Не странно ли, думал он порой, что рядом с этой изящной и красивой мадам де Шасефьер лежит здесь он, а не Визенер? Между Визенером и этой дамой, вероятно, произошла ссора. Жалко, но отчасти и приятно, если этот разлад внес он. Визенер ему симпатичен. Узнав о благоприятном составе третейского суда по делу Фридриха Беньямина, он искренне обрадовался, что теперь Визенер до известной степени реабилитирован. И все же Гейдебрег был рад его отсутствию.

окружающему, что даже при одном взгляде в эти глаза, самый безжалостный, кровавый

убийца за всю историю человечества, вмиг стал бы добрым, вмиг понял, что есть добро в

Все трое в это лето чувствовали себя в Аркашоне хорошо, спокойно. Опасное добродушие Гейдебрега по-прежнему притягивало Леа. Рауль был доволен: он убедился, что Бегемот не изменил своего обращения с ним, а следовательно, он, Рауль, возможно, не так уж смешон, и рана от его позорной неудачи мало-помалу зарубцевалась. Разве на свете нет другого счастья, кроме политического успеха? Пусть его первые шаги в области политики неудачны, он поскользнулся и упал: но ведь в конце концов личность может проявить себя не только на политической арене.

этом мире. Эти глаза, хм, пожалуй, мне даже не нужно никакого алкоголя, чтобы

Раулю в это лето, в Аркашоне, исполнилось девятнадцать лет.

опьянеть, потому что от ее глаз, я вмиг пьянел. За все это время, что я думал о ее красоте, я понял одну простую истину. Она будет притягивать меня всю оставшуюся жизнь. Я

И Леа и Эрих уделяли много внимания дню рождения Рауля. Этот день, который всегда праздновали в, Аркашоне, был апогеем лета, самым прекрасным днем в году. Леа напряженно ждала, не воспользуется ли Эрих удобным предлогом, чтобы нарушить молчание. Втайне она боялась, она надеялась, что он приедет сам.

понял, что сопротивляться тому факту, что я полюбил ее, уже бесполезно.

Вместо него рано утром прибыл небольшой, очень элегантный автомобиль. Шофер передал паспорт машины, выписанный на имя мосье де Шасефьера, кроме того, он привез с собой большую пачку книг.

Когда Рауль вернулся домой после утреннего купания, Леа ждала его к завтраку; свои подарки она красиво разложила на столе; автомобиль, изящный, изысканный, стоял недалеко от дома. Рауль подумал, что это подарок Леа, он просиял. Узнав, кто подарил ему машину, юноша смутился.

- Девушка, я ничего не перепутал, – надеюсь, голос мой звучал убедительно.

— Par exemple![20] — удивленно сказал он и тут же пожалел о своей несдержанности.

Леа, про себя улыбаясь, читала на его лице противоположные чувства, волновавшие его.

- Не перепутали? – удивленно спросила она.

- Да, – я сделал маленькую паузу, чтобы перевести дух от наплывших на меня чувств. – За

— Красивая машина, — наконец признал он.

этим столиком должны сидеть три девушки. Одну зовут Ясмин, а других девушек я, к

— Да, — подтвердила Леа.

сожалению, не знаю, – на слове девушек, я постарался сделать интонацию абсолютно не

— Я не собираюсь принять этот подарок, — решительно заявил Рауль. — Но это прекрасная машина, — прибавил он, колеблясь.

заинтересованного в данных девушках человека. Но, это не так, пожалуй, единственного

чего я хотел в данный момент, узнать имя этой прекрасной девушки, которая запечатлела

— Не решай слишком поспешно, — мягко посоветовала Леа. — Может быть, мосье Визенер приедет сам, — продолжала она, и ей стало стыдно перед Раулем, что она высказала свою надежду, облекла ее в слова. Но Рауль не обратил на это внимания, он был поглощен автомобилем и необходимостью принять решение, сообразное с обстоятельствами.

меня.

— Я отошлю машину обратно, — наконец твердо решил Рауль. — Человек, который привел ее, еще здесь? — поспешил он спросить. — Пусть сейчас же возвращается с ней в город. Но я дам ему записку. Книги, я, пожалуй, оставлю. Это я могу себе позволить, не роняя своего достоинства.

- Тогда добро пожаловать за наш столик – узнав, о том, что я не перепутал столик, она в

Да, решение удачное. Оно отвечает и светским приличиям, и всей ситуации. Никаких отношений с господином Визенером у него нет. Ни любви, ни ненависти к нему он не чувствует. Стало быть, этот господин Визенер человек посторонний. Рауль не может принять от него такой ценный подарок, как автомобиль; другое дело — книги.

ответ мило улыбнулась и села на диванчик, находящийся напротив меня. – Значит ты друг

За завтраком он все время мысленно подбирал те несколько слов, которые хотел послать Визенеру, а как только встал из-за стола, сел писать и отшлифовывать свое письмецо; надо было сделать это поскорее, пока он не пожалел о своем решении, а то еще, чего доброго, передумает и оставит у себя чудесную машину. Письмо стоило ему немалого труда, он три или четыре раза рвал написанное, прежде чем нашел слова, которыми остался доволен. Шоферу он с необычайной щедростью дал на чай, и вот красавец автомобиль, увозивший с собой его письмо, скрылся из виду, но честь его была спасена.

Ясмин? – сразу сев на мягкий диванчик, спросила меня.

Леа тем временем окончательно решила, как она примет Визенера, ибо теперь она была уверена, что он приедет. Если Визенер явится утром, она его примет, но будет с ним очень холодна. Если же он приедет поело того, как сядут за стол, она велит сказать, что ее нет дома. Она медлила начинать обед. Эриха не было. Это подло с его стороны, и день для нее испорчен.

- Да, вообще-то я стал им недавно.

После обеда Рауль занялся книгами, которые прислал ему господин Визенер. Это плохая компенсация за машину, но Рауль должен был признать, что книги выбраны с большим вкусом и знанием дела. Здесь было полное собрание сочинений Пруста в прекрасных переплетах, был словарь жаргонных выражений Барера и Леланда, затем шла немецкая эмигрантская литература. Господин Визенер постарался и выказал себя человеком без предрассудков; во всяком случае, приятно, что он задабривает его, Рауля, и пытается вновь его завоевать.

-Стал? Недавно? Как это получилось?

Рауль принялся листать книги. Он остановился на предисловии, которое написал какой-то Оскар Черниг к «Сонету 66», книге какого-то Гарри Майзеля. Блестящий этюд возбудил его любопытство, и он с интересом начал читать.

-Я-я-я…,– неуверенное начало, символ краха. Я не знал, как с ней говорить, потому что

мне тяжело подбирать слова, в которых нет таких слов, как “Я люблю тебя”.– Сидел за

Он читал. Он забыл, что находится в Аркашоне, что ему сегодня минуло девятнадцать, что за окном — лето. Он читал. Подумать, что эта книга существует. Что некто способен ее написать, что некто так много видел и пережил, так обогатился, что некто так мудр, так полон горечи, так возвышается над добром и злом, над ненавистью и любовью — и ему всего-навсего девятнадцать лет. Будь Гарри Майзель жив, Рауль сел бы на первый попавшийся самолет, чтобы полететь и кинуться ему на шею. Он бы умолял его о дружбе, а возможно, убил бы его, завидуя, что этот человек в девятнадцать лет уже владеет таким мастерством. Какое проклятье, что этот Гарри Майзель умер. И какое необыкновенное счастье, что Гарри Майзеля уже нет в живых, что место освободилось для него, для Рауля де Шасефьера.

столиком, как вдруг, подошла ко мне Ясмин, и мы познакомились. Ты не представляешь, какая она яркая. Никогда не видел такого веселого человека.

Ибо теперь Рауль знает, что делать, в чем смысл его жизни. Теперь его предназначение лежит перед ним как на ладони. Какое счастье, что судьба оторвала его от такого третьестепенного и отвратительного дела, как политика. Какое счастье, что логика его отношений с мосье Визенером заставила этого Визенера послать ему книги. Какое счастье, что он немедленно взялся за чтение и на день, или на два, или, быть может, даже на неделю раньше прочел эту драгоценную книгу, давшую направление его жизни и будущности.

- Нет, поверь мне, я представляю. Я знаю, что она очень яркая, и очень открытая в душе.

А как тебя зовут? А с кем ты пришел? А-а-а, ах, ты пьешь? Ты алкоголик! – скорость ее

А ведь есть люди, заявляющие, что литература существует лишь для самой себя и никакого влияния не имеет. Какие же это глупцы. Разве можно прочесть книгу Гарри Майзеля и остаться равнодушным — и жить, как жил раньше? Ему она показала, что все пережитое им до этой минуты было расточением времени, сплошной бессмыслицей…

речи, сравнима разве что, с полетом пули. Она разговаривала через улыбку, и была очень

Целыми днями он ходил под впечатлением прочитанного. Он изучал каждое слово, каждую букву. Весь мир вокруг преобразился, ему открылось внутреннее содержание людей и явлений. Раулю минуло девятнадцать, но он был стар, как черепаха. Ничто его не смущало; именно потому, что он познал, как ничтожно все окружающее, ему будет легко с ним совладеть.

активной. Размахивала руками вверх, вниз. Всегда двигалась. А, я, сидел, как вкопанный.

Я разучился ходить, я разучился двигаться. Она не давала мне сосредоточиться на

Раулю ведь предназначено развить мудрость Гарри Майзеля, взвивавшуюся вверх спиралями, прибавить к ней еще одну спираль. Вещи не имеют никакой цены, оттого что они преходящи. Но одним они ценны: они существуют, они здесь. Этой ценностью, этим существованием в себе, бытием в себе можно насладиться вдвойне, до конца полная бренность всего существующего: «Лучше живая собака, чем мертвый лев; ибо живые знают, что они умрут, а мертвые не знают ничего».

простых вещах. Таких, как открыть рот, сказать что-либо. Поднять вверх руку.

- Так, начну сначала, – сказав это, я попытался улыбнуться – Меня зовут Майк. Я пришел

Ему теперь был ясен смысл его жизни. Насладиться тем, что живет, значит изобразить это живое, увековечить преходящее.

с Магали, которая тесно общается с компанией Явали. Явали ты знаешь.

Ближайшим объектом для изображения был для него он сам, преходящее «я» Рауля де Шасефьера. Он изучал этот объект и то, из чего он был сотворен, господина Визенера и свою мать. Он мысленно ставил перед собой Визенера и, подавляя свою ненависть, разглядывал его, перебирал одно за другим все его качества, с любопытством, с добросовестностью ученого, с деловитостью таможенного чиновника. Затем он начал писать.

- Явали, он такой тупой. Он курит. Алкоголик, как ты, и всегда говорит матом. В придачу

Он расположил свой материал в определенном порядке, он строил так, как научился у Гарри Майзеля. И строение росло, развивалось. Рауля пронизывало сознание своей силы, он был продолжателем, последователем, завершителем Гарри Майзеля.

он тупой, как пень и не красивый. Я ненавижу его.

- А Ясмин сказала, что он мечта всех де…

Хотя Визенер за много лет впервые не взял для себя отпуска, а все лето оставался в знойном, пыльном Париже, он был полон сил и энергии и увлеченно работал над «Бомарше» и своими политическими статьями. Он мастерски, как никто другой, владел умением так маскировать низкие политические нападки, что в них не оставалось ни малейшего незащищенного места. Национал-социалисты считали его, бесспорно, своим лучшим журналистом.

- Вех девушек? Ха-ха. Никогда. Хотя, может быть мечта для девушек, не имеющих

мозгов.

- Кстати, почему ты сказала, что я алкоголик?

- Ты спросил меня об этом? Зачем? Это не я сидела и втягивала омерзительный запах

водки.

- Я не втягивал его! Я не пью! У меня просто болит немного голова, поэтому я подумал, что водка поможет мне избавиться от боли!

- Правда? – ее вопрос сопроводила вверх поднятая бровь. Я не смог не отреагировать на

это, поэтому я покатился со смеху. – Что смешного? – сквозь свою великолепную улыбку

сказала она. – О, ужас, у меня, где-то прыщик вылез? Со мной, что-то не так? - она

говорила так, будто у нее началась паника.

- Нет, ничего не случилось, просто ты так смешно умеешь двигать бровями.

- Что в этом смешного?

- Видишь ли, для меня это всегда проблематично, так, как мышцы моего лица плохо

развиты. Я, честно говоря, даже не могу закрыть левый глаз, в то время, как могу закрыть

правый глаз – я действительно не мог закрыть левый глаз. Всегда, когда я хотел

подмигнуть стоящему маленькому мальчику, вместо одного глаза, я закрывал два глаза, от

чего мальчику оставалось только, как закрыть свои глаза рукой матери.

- Ты не можешь закрыть левый глаз? Это так смешно. Кстати меня зовут Мисае, – Мисае?

Это самое красивое имя, из всех, что доводилось мне услышать или прочитать.

- Спасибо за комплимент. Я польщена.

- Ой, я сказал вслух?

- Да, но ты не переживай. Мне очень приятно.

- Я рад тому факту, что смог произвести на тебя второе, хорошее впечатление, – наконец-

то. Вот он, твой шанс, провести с ней весь вечер, вплоть до утра. Если ты будешь вести

себя хорошо, шутить, и быть любезным, то может быть она, посмотрит в твою сторону

еще один раз. Пока, здесь нет никого, а, следовательно, используй возможность, пока кто-

нибудь не пришел и не испортил весь праздник. – Мисае, а что ты де…

- А-а-а, вот вы родненькие мои. Рада, что вы уже познакомились, – с невероятным

счастьем сказала Ясмин – Майк, раз уж ты познакомился с Мисае, нашей местной

красавицей, то теперь ты должен познакомиться с еще одной местной красавицей. Майк

это Валери. Валери это Майк.

- Приятно познакомится с тобой Майк. Слушай, выглядишь просто круто. Мне нравится

твоя стильная рубашка. Мисае, а ты пить начала? Ха-ха.

- Ты что? Совсем? Никогда, – Мисае грозным взглядом посмотрела на Валери. Валери

пошутила над Мисае, но Мисае даже не попыталась понять этого. Она слишком серьезно

восприняла эту шутку. Лицо ее стало напоминать мне, лицо маленького ребенка, которого

воспитатель обидел в детском садике, не дав на полдник конфетку. Мисае скрестила руки, нахмурила брови, а после отвернулась от Валери. – Между прочим, это отрава Майка, а не

моя. Я вообще не пью. Фу, ненавижу алкоголь.

- Просто, по нему не видно, что он пьет, потому что, он такой милый, и порядочный на

вид парень, что у меня даже сомнений нет в том, что он и капли в рот не возьмет, – я

чувствовал себя, будто нахожусь между огнем и водой. Землей и небом. В данном случае