Кулешова Халина
Танцовщица Тай
Цао Сюэцинь
Сон в красном тереме
Гл. XLI – LXXX
Глава сорок первая
Баоюй пробует чай в кумирне Бирюзовой решетки;
старуха Лю, захмелев, засыпает во дворе Наслаждения пурпуром
Итак, старуха Лю нарисовала в воздухе тыкву и сказала:
– Где цветы опали, появилась завязь – там созреет тыква.
Все расхохотались. А старуха Лю отпила еще вина и совсем разошлась.
– Говоря по правде, – заявила она, – руки и ноги у меня давно огрубели, непослушными стали, а сейчас я еще и выпила. Того и гляди, уроню чашку! А она фарфоровая! Была бы деревянная, тогда дело другое!
Снова все рассмеялись, а Фэнцзе с улыбкой произнесла:
– Если хотите, я велю принести деревянные кубки. Но их у нас целый набор, так что придется вам пить из всех подряд! Согласны?
«Вот те на! – подумала старуха, – Мне и в голову не могло прийти, что у них есть деревянные кубки! Ведь сказала я шутки ради! Бывала же я в гостях у наших деревенских богачей и золотые кубки и серебряные видала, но чтобы деревянные – ни разу. Это они надо мной потешаются. Хотят деревянные чашечки для детей выдать за кубки. Чтобы меня напоить! Ну и пусть, вино сладкое, словно мед, выпью побольше – ничего не случится!» И старуха сказала:
– Ладно, несите – там видно будет.
Фэнцзе приказала Фэнъэр:
– Принеси десять кубков из корня бамбука, они в передней на книжной полке стоят.
Фэнъэр уже собралась идти, но Юаньян с улыбкой обратилась к Фэнцзе:
– Те кубки, пожалуй, малы, да и недостаточно хороши. Ведь ты говорила о деревянных. Вели-ка лучше подать кубки из корня самшита, и пусть бабушка Лю из каждого выпьет.
– Прекрасная мысль! – вскричала Фэнцзе.
Принесли самшитовые кубки. Такие огромные, что старуха Лю испугалась. Самый большой был, пожалуй, с глубокий таз, а самый маленький вдвое больше того, который она держала в руке. Зато тонкая гравировка и чудесная резьба на кубках с изображением гор, рек, деревьев, людей и животных привели старуху в восторг. На каждом были надписи, выполненные скорописью, и личные печати мастеров.
– Дайте мне тот, что поменьше! – воскликнула старуха.
– Из этих кубков никто не решается пить, – сказала Фэнцзе. – Чересчур велики. Но раз уж вы, бабушка, заставили их искать, пейте из всех подряд, отказываться нечестно!
– Пощадите! – взмолилась старуха. – Не могу я так много пить!
Матушка Цзя, тетушка Сюэ и госпожа Ван вступились за Лю и сказали:
– Пошутили, и хватит! Нельзя бабушке столько нить. Вполне достаточно одного кубка.
– Амитаба! – вскричала Лю. – Который поменьше, я здесь выпью. А большой домой унесу. Попробую поучиться из него пить.
Все так и покатились со смеху.
Между тем Юаньян наполнила большой кубок и поднесла Лю, та приняла его обеими руками и стала пить.
– Не торопись, а то поперхнешься, – сказали матушка Цзя и тетушка Сюэ, после чего тетушка Сюэ велела Фэнцзе подать старухе закуску.
– Чего бы вы пожелали съесть, бабушка Лю? – спросила Фэнцзе у гостьи.
– Да разве я знаю все ваши кушанья? – всплеснула руками старуха. – Что ни дадите – все хорошо!
– Дай ей баклажаны с вяленым мясом, – предложила матушка Цзя.
Фэнцзе палочками подцепила кусочек баклажана, положила прямо в рот старухе и сказала:
– Вы каждый день едите баклажаны, а теперь попробуйте, вкусно ли их готовят у нас.
– Да разве это баклажаны? – засмеялась Лю. – Вы просто обманываете меня! Будь баклажаны такими вкусными, мы не стали бы сеять хлеб, а сажали одни баклажаны!
– Но это в самом деле баклажаны! – заговорили другие. – Вас никто не обманывает.
– Неужели? – удивилась старуха. – Можно мне еще, госпожа? А то я не распробовала.
Фэнцзе взяла еще кусочек и снова положила в рот старухе. Та долго жевала, причмокивала и наконец с улыбкой сказала:
– То ли баклажан, то ли нет – не поймешь. Расскажите, как его готовят – может, и у меня так получится?
– О, это совсем нетрудно! – со смехом воскликнула Фэнцзе. – Надо взять свежий, прямо с грядки, баклажан, снять с него кожуру, мелко накрошить и поджарить на курином сале; потом взять сушеное куриное мясо, добавить к нему грибы могу, шампиньоны, молодые ростки бамбука, соевый творог с разными пряностями и сухие фрукты; все это тоже мелко накрошить и сварить в курином бульоне. После этого сложить в фарфоровый кувшин, залить кунжутным и соевым маслом и плотно закрыть. Л когда захочется, взять сколько надо и есть с жареной курицей и тыквенными семечками.
– Бог ты мой! – воскликнула старуха, покачала головой и даже язык высунула. – Сколько же надо извести кур на это кушанье! Не мудрено, что так вкусно!
Она неторопливо допила вино и стала осторожно вертеть в руках кубок.
– Выпейте еще, по крайней мере развеселитесь как следует, – сказала Фэнцзе.
– Нет, нет! Я тогда совсем опьянею! – запротестовала гостья. – А кубок верчу в руках просто потому, что он мне очень нравится!
– Вот вы пьете вино из деревянного кубка, – сказала Юаньян, – а знаете, что это за дерево?
– Я-то знаю, – ответила старуха, – а вам откуда знать, барышня! Ведь вы живете в роскошном дворце, в расписных покоях! Это мы все время проводим среди деревьев: и спим под ними, наработавшись, и отдыхаем, когда устанем. А в голодные годы древесную кору едим; мы все время видим деревья, слышим их шум, говорим о них. Потому я и могу отличить настоящее от поддельного! – Старуха долго разглядывала кубок, потом заявила: – Богатые не держат у себя дешевых вещей, особенно деревянных, ведь дерево очень просто достать. Поэтому кубок этот, я думаю, сделан не из тополя, а из желтой сосны!
Комната, казалось, задрожала от хохота. Тут на пороге появилась служанка и обратилась к матушке Цзя со словами:
– Девочки-актрисы ждут в павильоне Благоухающего лотоса. Они спрашивают, начинать представление сейчас или немного погодя?
– А я-то совсем забыла о них! – воскликнула матушка Цзя. – Передай, пусть начинают сейчас!
– Слушаюсь! – ответила служанка и удалилась.
Вскоре донеслись звуки флейты, потом к ней присоединилась свирель. Дул слабый ветерок, воздух был чист и прозрачен, музыка радовала слух, наполняла душу неизъяснимым блаженством. Баоюй поднялся, налил себе кубок вина, залпом осушил, опять наполнил, но тут госпожа Ван тоже изъявила желание выпить. Тогда Баоюй велел служанкам принести подогретого вина, а свой кубок поднес матери прямо к губам.
Вскоре служанки принесли вино, и Баоюй вернулся на свое место. Госпожа Ван встала, приняла чайник из рук служанок. Следом за ней поднялись тетушка Сюэ и остальные. Матушка Цзя велела Ли Вань и Фэнцзе взять у госпожи Ван чайник, сказав при этом:
– Пусть тетушка сядет, а то как-то неловко.
Госпожа Ван отдала чайник Фэнцзе, а сама снова села.
– Пусть все выпьют еще по два кубка, – распорядилась матушка Цзя. – Веселиться так веселиться!
С этими словами она поднесла свой кубок тетушке Сюэ, а затем обратилась к Сянъюнь и Баочай:
– Вы тоже выпейте по кубку! И ваша сестрица Дайюй пусть выпьет, не будем ее сегодня щадить!
Матушка Цзя осушила свой кубок, вслед за нею выпили Сянъюнь, Баочай и Дайюй.
Старуха Лю изрядно захмелела и, как только заиграла музыка, принялась размахивать руками и притопывать. Баоюй подошел к Дайюй и шепнул:
– Погляди-ка на бабушку Лю!..
– Когда-то при звуках священной музыки
[1] все звери пускались в пляс, а сейчас пляшет одна корова! – усмехнулась в ответ Дайюй.
Вскоре музыка смолкла, и тетушка Сюэ с улыбкой сказала:
– Хватит, пожалуй, пить. Давайте прогуляемся.
Матушка Цзя охотно согласилась, и все отправились гулять.
Разговоры со старухой Лю забавляли матушку Цзя. Она взяла ее под руку и повела к искусственным горкам, рассказывая о встречавшихся по пути деревьях, цветах, камнях. Старуха Лю внимательно слушала и все старалась запомнить.
– Вот уж не думала, что в городе не только почтенные и благородные люди живут, но и птицы, – говорила старуха. – А что птица говорить может, как та, что в клетке у вас сидит, такое мне и в голову не приходило!
– Каких птиц ты имеешь в виду? – спросили старуху.
– Зеленого попугая с красным клювом в золотой клетке, – ответила старуха. – Того, что на террасе, – я хорошо его запомнила. И еще старого черного дрозда – он ведь тоже разговаривает!
Каждое слово старухи вызывало взрыв хохота.
Появились служанки и доложили, что подано сладкое.
– Мне совсем не хочется есть, – сказала матушка Цзя. – Принесите сюда – кто захочет, поест.
Служанки принесли два столика и два короба с яствами. В одном коробе были приготовленные на пару сахарные пирожные с молотыми зернами лотоса и коричными цветами и хворост из мякоти тыквы на гусином жиру. В другом коробе – сваренные в масле, крохотные, величиной в цунь, пельмени и запеченные в тесте фрукты.
– Какая начинка в пельменях? – осведомилась матушка Цзя.
– Из крабов, – ответили ей.
– Кто же сейчас станет есть жирное? – сердито спросила матушка Цзя.
Фрукты, запеченные в тесте, матушке Цзя тоже не понравились, и она предложила отведать их тетушке Сюэ. Сама же она взяла немного хвороста, откусила Кусочек и отдала служанкам. Зато старуха Лю, приметив, что в тесте запечены самые отборные фрукты и что все они самой причудливой формы, выбрала кусочек, похожий на пион, и с улыбкой произнесла:
– Наши деревенские и из бумаги такое не вырежут! Просто жалко их есть! Можно, я с собой возьму, чтобы показать дома?
– Я дам тебе целый короб, – успокоила ее матушка Цзя, – а сейчас ешь, пока горячие!
Ничего подобного старуха Лю не то что не ела, но даже не видела. И все так вкусно, так красиво на блюде разложено! Она ела и ела, пока не опустела половина блюда. Все, что осталось, Фэнцзе велела отнести девочкам-актрисам.
Пришла кормилица с Дацзе на руках. Все стали с ней забавляться. Девочка играла с большим помело-ном, который держала в руках, но, заметив у Баньэра цитрус «рука Будды», потянулась за ним. Как ни старались служанки ее отвлечь, малышка плакала и требовала цитрус. Тогда у нее отняли помелон, отдали Баньэру, а у него попросили цитрус. Баньэру уже надоел цитрус, и он охотно отдал его в обмен на помелон, такой спелый и ароматный. Им можно было играть как мячом, даже подбивать ногой.
Халина Кулешова
Между тем матушка Цзя успела выпить чаю и вместе со старухой Лю направилась к кумирне Бирюзовой решетки. У ворот их встретила Мяоюй и повела во двор, где было много цветов и деревьев.
Танцовщица Тай
- Что, девочка, договорились?
– Да, – покачала головой матушка Цзя, – этим проповедникам совсем нечего делать, вот они и следят за порядком! Недаром здесь так красиво!
Мяоюй пригласила матушку Цзя в восточный зал для жертвоприношений, но та отказалась.
- Пошли, только деньги вперед,- сказала девочка так, как это говорили опытные женщины. Хотелось кушать. Очень-очень.
– Мы только что ели скоромное, – проговорила она, – поэтому грешно входить в храм самого Будды. Посидим лучше здесь, выпьем чаю.
*******
Баоюй между тем не сводил глаз с Мяоюй. Он видел, как монахиня собственноручно поднесла матушке Цзя черный лакированный поднос в форме цветка бегонии, на подносе золотом был нарисован дракон в облаках, дарующий долголетие, и стояла закрытая белой крышечкой чайная чашечка из фарфора Чэнхуа
[2], разрисованная цветами.
По дороге из Тагорины в Чишкеш Семья Чылэ встала лагерем у распутья Столица - Запад. Звездный дождь - счастье для всех,
– Я не пью чай из Люаня
[3], – предупредила матушка Цзя.
– Знаю, – ответила Мяоюй. – Это совсем другой, он называется «Брови почтенного старца».
звездный дождь расчертил фиолетовое небо, не дождь - ливень, потоп. Новорожденная девочка лежала, завернутая в материнскую блузку и платок.
– А воду для него где брали? – поинтересовалась матушка Цзя.
Звездопад искрился в ее черных глазенках, она шлепала губами и морщила красную обезьянью рожицу.
– Вода дождевая. Я храню ее с прошлого года, – ответила Мяоюй.
Старуха, которая принимала роды, наклонилась над ребенком и покачала головой.
Матушка Цзя отпила немного и передала чашку старухе Лю.
- Не спит твоя чернушка, Гита. Красавица вырастет. Весь мир ее имя узнает. Да...
– Ну-ка отведай!
- Это потому, что звезды падают? -поинтересовалась Сола, жена гайды Семьи.
Старуха единым духом выпила чай и с улыбкой сказала:
- Как будто все небо осыпается...Осень в Далеких Полях..
– Чай хороший, но слабоват – покрепче надо заваривать!
Пятнадцатилетняя Гита, мать черноглазой малышки, повернулась на охапке сена.
Остальные тоже пили чай из таких же чашек.
- Это галактика видно засмотрелась тут на меня, да врубилась в другую галактику.
Мяоюй между тем поднялась, незаметно дернула за рукав Баочай и Дайюй, и те вышли следом за нею. Баоюй украдкой пошел за девушками. Мяоюй провела сестер к себе в комнату, усадила Баочай на тахту, а Дайюй на круглую тростниковую подушечку, на которой обычно сидела сама, вскипятила чай.
Гита рассмеялась.
– Решили выпить своего чаю! – воскликнул Баоюй, входя в комнату.
– А ты почуял, что здесь собираются пить? – засмеялись девушки. – Но для тебя вряд ли что-нибудь найдется.
- Я думаю назвать ее Тай,- неожиданно заявила она.
\"Тай\" на языке народа лали было синонимом слова \"ханима\"-удача, но употреблялось обычно в плане-\"н-да-а, повезло...\"
Мяоюй хотела подать еще одну чашку, но в этот момент на пороге появилась монахиня с чашкой в руках. Мяоюй знаком остановила ее. Баоюй сразу понял, в чем дело. Из этой чашки пила старуха Лю, и Мяоюй считала ее оскверненной. Мяоюй принесла еще две чашки. На одной, той, что с ушком, было написано уставным почерком: «Бокал тыква-горлянка», а затем «Драгоценность Ван Кая»
[4] и уже совсем мелкими иероглифами: «В четвертом месяце пятого года Юаньфэн
[5] сию чашку обнаружил в императорской библиотеке Су Ши из Мэйшаня».
Сола улыбнулась.
- Ну, я тогда свою назову Нэль.
Наполнив чашку чаем, Мяоюй подала ее Баочай.
Старая Лахари сплюнула-\"Нэль\" на одном из жаргонов означало \"девочка\", а попросту-шалава, оторва.
На второй чашке, похожей на буддийскую натру, только немного поменьше, было написано стилем «чжуань»
[6]: «Чаша взаимопонимания». Мяоюй налила в нее чай для Дайюй, а ковшик из зеленой яшмы, из которого обычно пила сама, поднесла Баоюю.
Сола и Гита расхохотались, Сола похлопала себя по животу и успокоила старуху:
– Говорят, мирские законы равны для всех, – с улыбкой произнес Баоюй. – Почему тогда им дали старинные чашки, а мне – грубую посудину?
- Й\' Лахари, мать, не сердись. Я ее Омагирой назову, как старую гайду.
– Ты называешь это грубой посудиной? – удивилась Мяоюй. – А я вот уверена, что в вашем доме такой не найдется!
- Как сказала, так и получится,- проворчала старуха, - сегодня по первому слову сбывается. Танцовщица родилась.
– Пословица гласит: «Попадешь в чужую страну—соблюдай ее обычаи», – снова улыбнулся Баоюй. – Раз уж я здесь, придется, пожалуй, и драгоценную посуду считать простой, будь она даже из золота, жемчуга или яшмы!
Продолжая ворчать уж совсем что-то неразборчивое и непонятное, Лахари, не торопясь, похромала к своей палатке.
Гита недоуменно и сердито хмыкнула.
– Вот и хорошо! – обрадовалась Мяоюй.
- Ха, она-то с чего взяла, кто родился? А, может, певица? А, может, геолог-археолог? Тоже мне...
Она сняла с полки чашу с изображением дракона, свернувшегося девятью кольцами, десятью изгибами и ста двадцатью коленцами, и с улыбкой проговорила:
– У меня осталась свободной только эта чашка. Выпьешь, если я налью?
- Ладно тебе, Ги,- сказала примирительно Сола, - Старая женщина, пусть её...
– Конечно! – радостно вскричал Баоюй.
- Не, ну хорошо, пусть себе гаджам мозги пудрит своими предсказаниями, они ей бабки платят...
– Ты выпьешь, я знаю, только нечего зря изводить такой прекрасный чай! – сказала Мяоюй. – Слышал пословицу? «Знающий приличия пьет одну чашку, утоляющий жажду глупец – две, осел, не знающий меры, – три». Кто же ты, если собираешься выпить целое море?
- Да чего ты развоевалась-то? Спи-отдыхай, не успела родить, а уж буянит. Бай-бай.
Мяоюй налила столько, сколько вмещала обычная чашка, и подала Баоюю. Баоюй отпил глоток, ощутил тонкий, ни с чем не сравнимый аромат и вкус чая и не смог сдержать возглас восхищения.
Так пришла в мир Танцовщица Тай.
– Скажи сестрам спасибо, – промолвила Мяоюй. – Тебя одного я не стала бы угощать этим чаем.
Утро следующего дня было туманным, молочно-оранжевым, зябким. Моросил дождик, пронзительно зеленела мокрая трава.
Лахари пришла проведать ребёнка. Тай лежала на животе, сучила ножками и хныкала.
– Знаю, – улыбнулся Баоюй. – Выходит, вас благодарить не за что.
Кроме неё в палатке никого не было.
– Совершенно верно, – кивнула Мяоюй.
– Этот чай тоже заварен на прошлогодней дождевой воде? – спросила Дайюй.
- Гита! -позвала Лахари.
– Ты девушка знатная, благовоспитанная, а не можешь разобрать, на какой воде заварен чай?! – с укоризной произнесла Мяоюй, покачав головой. – Это вода из снега, который я собрала с цветов сливы пять лет назад в кумирне Паньсянь, когда жила в Сюаньму. Я набрала ее в кувшин, кувшин закопала в землю и до нынешнего лета не открывала, берегла воду. Сейчас я только второй раз заварила на ней чай. А дождевая вода уже через год не будет такой чистой и свежей! Как же ее пить?
Баочай знала, что Мяоюй нелюдима и не любит, когда гости засиживаются. Поэтому, допив чай, она сделала знак Дайюй, и девушки вышли.
Спящий лагерь молчал.
Баоюй между тем сказал Мяоюй:
– Я сразу понял, что ту чашку вы считаете оскверненной, но с какой стати такая драгоценная вещь должна без пользы стоять? Уж лучше отдать ее бедной женщине, которая пила из нее чай. Пусть продаст – глядишь, хватит на несколько дней, чтобы прокормиться. Согласны?
- Вот дура-то непутёвая! -сказала старушка, взяла на руки младенца и пошла к палатке гайды.
– Что ж, ладно, – немного подумав, кивнула головой Мяоюй. – К счастью, сама я из той чашки никогда не пила, а если бы пила, предпочла бы ее разбить, чем кому-то отдать. Но я не против, можешь подарить эту чашку старухе, только забери ее побыстрее!
- Гири! Эй, Й\'Гири! Сола! Вы что, спите? К вам можно?
– Вот и прекрасно! – обрадовался Баоюй. – Я сам отдам чашку старухе! Ведь даже разговор с ней может вас осквернить.
- Нельзя! -немедленно откликнулся гайда Семьи.
Мяоюй приказала монашкам отдать Баоюю чашку. Принимая ее, Баоюй улыбнулся:
- А где Гита?
– Я велю слугам после нашего ухода натаскать из реки несколько ведер воды и вымыть здесь пол.
- А где Гита? У себя должна быть.
– Неплохо, – усмехнулась Мяоюй. – Только предупреди их, когда принесут воду, чтобы поставили ее за воротами и не входили в кумирню.
– Ну, это само собой разумеется, – пообещал Баоюй, пряча чашку в рукав.
- Нет её, девку давно кормить пора...
Он отдал чашку девочке-служанке матушки Цзя и наказал:
В подтверждение её слов Тай, было задремавшая, проснулась и завизжала. Наспех одевшийся Гири вышел к Лахари.
– Завтра, когда бабушка Лю соберется в дорогу, отдашь ей эту чашку.
- Как нету?
Пока он разговаривал со служанкой, подошла матушка Цзя. Она устала и решила возвратиться домой. Мяоюй ее не удерживала и проводила до ворот.
- Да вот так. Нету.
- Ну-ка, пойдём.
Втроём они обошли весь лагерь. Громкие голодные крики Тай будили людей, и к поискам присоединялись новые и новые добровольцы.
Оставив госпожу Ван, Инчунь и сестер, а также тетушку Сюэ пить вино, матушка Цзя отправилась отдыхать в деревушку Благоухающего риса. Фэнцзе приказала подать небольшое бамбуковое кресло, усадила в него матушку Цзя. Служанки подняли кресло и понесли в деревушку Благоухающего риса, где жила Ли Вань. Следом шли Фэнцзе, Ли Вань и целая толпа служанок. Но о том, как отдыхала матушка Цзя, мы рассказывать не будем.
Вскоре стало ясно, что Гиты в лагере и окрестностях нет. Лахари была вне себя.
- Проститутка! Сволочь бездушная! -ругалась она под аккомпанемент детских воплей, - Ох, встречу я её! Ах, скотина!
Тем временем тетушка Сюэ распрощалась и ушла домой. Госпожа Ван отпустила девочек-актрис, отослала служанкам остатки яств, а сама прилегла на тахту, велела девочке-служанке опустить занавески на окнах и растереть ей ноги.
Встретиться, правда, им не пришлось. Гири пытался разузнать о ней что-нибудь в других Семьях лали,
но толком никто ничего сказать не мог: то ли завелся у девицы богатый покровитель и увез ее в далекие дали, то ли не покровитель это был, а обычный сутенер, посредством которого Гита отправилась еще дальше, и уж совсем невозвратно...
– Если старая госпожа что-нибудь прикажет, немедля скажи мне, – наказала она и, едва опустившись на подушку, уснула.
Так ли это было на самом деле, или не так, только Чылэны Гиту больше не видели никогда.
Служанки тем временем расставили подносы с кушаньями и сели передохнуть: кто на камне, кто на траве, кто под деревом, кто у ручья. Они оживленно беседовали между собой, когда пришла Юаньян и объявила, что собирается погулять со старухой Лю. Все отправились следом за ними, чтобы развлечься и посмеяться.
Один человек в поисках участия не принимал. Двоюродная сестра Гиты Харлала была слепой: пять лет назад во время стычки с Семьёй Натахар ей изувечили лицо цепью.
Когда дошли до павильона Свидания с родными, старуха Лю с возгласом «какой большой храм» упала на колени и под общий смех принялась отбивать поклоны.
Она не считала себя несчастной: зрение ей всегда частично заменяли руки, а на шрамы её муж внимания нисколько не обращал.
– Чего смеетесь? – с недоумением спросила Лю. – Я все иероглифы знаю, которые написаны на доске перед входом! У нас в деревне храмов много, и на каждом такая же доска. На ней написано название храма.
О последнем свидетельствовало хотя бы то, что два месяца назад она родила третьего сына. Вопящую Тай, сопровождаемую эскортом сонных Чылэнов, Лахари принесла к ней.
– А это что за храм, знаешь? – спросили старуху.
- Й\'Харлала! Счастлива будь всю жизнь. Эта-то, слышь? Сбежала, поблядушка, прости меня Небо... Так ты возьми девчонку, чего ей зазря пропадать-то...
– Это Драгоценные палаты Яшмового владыки, верно? – ответила старуха, указывая пальцем на надпись.
Харлала задумчиво улыбнулась. Гита, конечно, поступила не лучшим образом, но нет худа без добра -вот и девочка у неё,
а старая Знахарка называет её Й\'Харлалой, а не Лала, как прежде.
Все захлопали от восторга в ладоши, продолжая потешаться над старухой. Вдруг Лю дернула за руку служанку, попросила бумаги и стала торопливо поднимать юбку.
Харлала тоже должна была стать Знахаркой, на смену Лахари, но не раньше, чем вырастит ученицу. А матери Семьи не торопились отдавать малышек слепой Колдунье.
– Здесь нельзя! – закричали ей и велели служанке отвести старуху в отхожее место. Служанка отвела старуху в северо-восточный угол сада, а сама улизнула.
Тай вовсю подавала сигналы бедствия, и Харлала поспешила взять её на руки. Перед тем, как она удалилась кормить девочку, Лахари сказала:
Надо сказать, что старуха и так была непривычна к вину, а тут еще хватила лишнего, объелась всякими жирными кушаньями и выпила несколько чашек чаю. Не мудрено поэтому, что ее пронесло. Она долго сидела в отхожем месте на холодном ветру, а когда наконец поднялась, перед глазами все поплыло, голова закружилась, и она не знала, куда идти. Огляделась – всюду деревья, скалы, искусственные горки, башни, террасы, домики, дорожки и тропинки, а куда они ведут – неизвестно. Старуха пошла наугад по вымощенной камнем дорожке, которая привела ее к какому-то дому. Она никак не могла найти дверь и лишь после долгих поисков вдруг увидела длинную бамбуковую изгородь.
- Учи её. Это Танцовщица.
«Здесь, как и у нас, есть решетки, по которым вьется горох…» – подумала старуха.
Харлала кивнула. Голодная и несчастная Тай замолчала, потому что рядом стояла Судьба.
Она побрела вдоль изгороди, очутилась перед аркой, пошла дальше и увидела пруд. Его берега были одеты каменными плитами шириною в семь-восемь чи. Над чистой голубовато-зеленой водой белел небольшой каменный мостик. Старуха перешла его и продолжала путь по вымощенной камнем аллее. В конце аллеи были ворота, старуха вошла в них и вдруг заметила, что навстречу ей направляется улыбающаяся девочка.
*******
Старуха радостно бросилась к ней и сказала:
Тай бежала по бесконечно длинному тоннелю. По ночному времени машин не было, газосветные трубки лили мертвенный свет на бетон,
– Барышни меня потеряли, и я заблудилась. Не знаю, как выйти отсюда…
и только каблуки Тай нарушали душную тишину. Далеко-далеко впереди дрожала чёрная дыра выхода,
там свет трубок смешивался с ледяным молоком равнодушной полной луны.
Девочка ничего не ответила. Старуха к ней подскочила и хотела дернуть за рукав, но налетела на стену и расшибла лоб. Придя в себя, старуха повнимательней присмотрелась – перед ней была картина.
Тай бежала так, как бегают только от страха за жизнь, как можно бежать только когда знаешь, что где-то позади, уже совсем близко от того конца тоннеля,
четыре машины обшаривают фарами узкую дорогу, а люди в машинах переговариваются: \"Нет, с дороги она не свернёт: даже если влезет на насыпь-через пути ей не перебраться\"
«Что это? – растерялась Лю. – Ведь совсем как живая» .
\"Да, а в речку прыгнет-все равно, что померла\" -\"Жалко, красивая девка, пусть лучше не прыгает!\" -\"Дальше тоннеля не убежит, в случае чего по ногам стреляйте...\"
Она снова посмотрела и даже пощупала, и в самом деле картина. Старуха поохала, покачала головой, повернула обратно и только сейчас заметила вход, занавешенный шелковой шторой бледно-зеленого цвета с узорами. Откинув штору, старуха вошла в дом и огляделась. На стенах с тонкой резьбой – музыкальные инструменты, оружие, на полу, выложенном бирюзовыми изразцами, с узором из цветов – вазы, курильницы, фонари, обтянутые шелком. Глазам больно от блеска золота, жемчугов и изобилия красок.
Но сама-то Тай твёрдо решила убежать дальше тоннеля и бежала, задыхаясь и проклиная чёртову юбку. Этим вечером Тай танцевала в ресторане,
Старуха хотела выйти, но не могла найти дверь. Слева – полка с книгами, справа – ширма. Долго искала Лю, прежде чем увидела дверь за ширмой. Подошла к ней, но тут заметила шедшую ей навстречу старуху. Уж не ее ли это мать, с удивлением подумала Лю и сказала:
и теперь эстрадный костюм ужасно ей мешал, потому что едва она сошла со сцены, идиотка Нэль громко сказала:
- Ака гини, Тай! Хачиям!
– И ты здесь? Наверное, забеспокоилась, что меня дома нет, и заявилась! Кто тебя привел?
Тай и без неё была уверена, что танцевала оч\'хор и что она-молодец, но присутствующим тут же по роковому совпадению козлам из Семьи Натахар это знать вовсе не обязательно.
В волосах старухи были цветы, Лю покачала головой и с улыбкой произнесла:
А особенно не обязательно им было слышать внутренний язык Чылэ. В результате пришлось в темпе удирать.
– Сразу видно, что не бывала ты на людях! Увидела цветы и понатыкала в волосы!
Нэль-то что! Она быстренько смешалась с толпой, потому что хорошо знала Как Убедить Маму, Что Это Не Я Разлила Суп.
Старуха тоже улыбнулась, но ничего не ответила. Лю принялась стыдить мать, тыча ей пальцем в лицо. Мать тоже подняла руку, словно бы защищаясь. Так и стояли друг против друга две рассерженные старухи. Наконец Лю коснулась лица матери и в испуге отскочила – лицо было холодным как лед. Тут Лю осенило:
А Тай в экзотических юбках была вынуждена схватить машину, где какой-то благодетель оставил ключи, и удирать в сторону окраины.
«Уж не зеркало ли это? Мне не раз приходилось слышать, что в богатых домах их много. А в зеркале – я сама».
Жаль, благодетель не заправлялся давно, машину пришлось бросить и бежать, надеясь, что удалось достаточно оторваться. Однако Натахары кто-кто, но не дураки.
Она опять потрогала свое изображение, внимательно пригляделась… Так и есть! Самое настоящее зеркало, вделанное в стену!
И они прекрасно знали, что все шансы Тай заключались в выборе этого загородного шоссе, потому что остальные скоростные трассы ограничены заборами,
– Но как же отсюда выйти? – смеясь, задала себе вопрос Лю.
и с них не свернёшь, а город Натахары знают, как свои пять пальцев, там ей не спрятаться, разве что бежать домой, но там неподалеку ее тоже поджидали, и она об этом догадывалась.
Тай успела. Она выскочила из тоннеля и остановилась, глотая воздух и заставляя себя думать, а не прятаться на авось.
Она стала шарить руками по стенам и вдруг услышала какой-то щелчок. У Лю глаза полезли на лоб от страха. Но это оказалось всего-навсего устройство, с помощью которого зеркало уходило в стену, где была дверь. Сама того не подозревая, Лю на что-то нажала, и устройство сработало.
- Чего от меня ждут?-сказала она.-Ещё бы, я должна где-то здесь залечь-в траве, кустах, канавах... Ну и хрен вам, сами поползайте, поищите...
Испуг мгновенно сменился радостью. Дверь вела в комнату, где за атласным пологом стояла кровать. Захмелевшая и усталая, Лю обо всем забыла и плюхнулась прямо поверх одеяла.
Она огляделась. Железнодорожная насыпь, вдоль которой она бежала, делала плавный поворот, и дорога ныряла в тот самый тоннель.
«Немного отдохну», – сказала она сама себе, но тело перестало слушаться, глаза слипались, Лю повернулась на бок и крепко уснула.
Недавно насыпь подвергалась ремонту, и теперь её по новой бетонировали. На счастье Тай, бетоноукладчики сюда ещё не дошли, насыпь здесь скреплялась железной сеткой. Цепляясь за прутья и ломая остатки маникюра,
Между тем Баньэр, потеряв бабушку, принялся плакать. Остальные смеялись, шутили:
Тай поползла наверх. Подол нижней юбки изорвался моментом. Тай задыхалась, истерически шепча: \"Ой, навернусь сейчас, ой, дыхалки не хватит... Небо, только б не упасть...\"
– Уж не провалилась ли она в отхожее место! Надо пойти посмотреть!
Ей удалось добраться до моста, забиться в нишу и намертво вцепиться в острое ржавое железо. Мышцы рук и ног дрожали, ладони зверски болели.
Двум служанкам велено было отыскать Лю. Через некоторое время те возвратились и доложили, что бабушки Лю нигде нет.
Тай всеми силами старалась успокоиться. Она огляделась. Со всех сторон её окружала темнота, только внизу светился кусок дороги.
Это вызвало беспокойство, а Сижэнь подумала:
Из тоннеля послышался шум двигателей. Четыре машины выехали на освещённый участок и плавно затормозили. Натахары вышли из машин, по трое из каждой, разделились на пары и пошли прочёсывать кусты и канавы.
«Она выпила лишнего и могла заблудиться. Если она пошла в сторону нашего внутреннего двора и через проход в решетке, увитой розами, попала в дом, девочки-служанки ее должны были видеть. Если же она свернула на юго-запад, то наверняка сбилась с пути. Пойду-ка погляжу».
Тай услышала напутствие оставшегося караулить:
И Сижэнь пошла во двор Наслаждения пурпуром. Там не было ни одной служанки: воспользовавшись тем, что хозяева отлучились, они разбрелись кто куда.
- Вы там на перо, случаем, не напоритесь!
Сижэнь вошла в дом, обогнула ширму и вдруг услышала громкий храп. Она бросилась во внутреннюю комнату, и на нее пахнуло винным духом. Оглядевшись, Сижэнь увидела старуху Лю, которая, разметавшись, лежала на кровати Баоюя.
Тай машинально нащупала маленький нож, висящий на цепочке. Нож был так себе, плохонький, убить взрослого сопротивляющегося мужика таким мало реально.
Девушка переполошилась и стала тормошить старуху.
Разве что себе его куда воткнуть: мол, умираем, но не сдаемся... Суицидальным размышлениям помешали сразу два обстоятельства. Во-первых, стерегущий Натахар закурил,
Та наконец очнулась, вытаращила глаза и быстро поднялась.
а запах этой гадости Тай переносила только от Нэль. Вторым отвлекающим фактором явилась крупная старая гарпия: она учуяла людей и бросилась на ближайшую, то есть на Тай.
– Барышня! – воскликнула она. – Вы уж меня простите!.. Я ничего не испачкала!..
Выпустив абордажные когти, она бесшумно шла в атаку. В такой ситуации полагалось отмазаться от напасти куском белковой массы, которая выдаётся всем подряд специально для такого случая.
Она провела несколько раз рукой по одеялу, словно стряхивая с него пыль. Но Сижэнь замахала на нее руками – она боялась, как бы Баоюй не расстроился, узнав о случившемся. Сижэнь подбежала к курильнице, положила в нее три пучка благовонных палочек, зажгла и закрыла курильницу крышкой. Хорошо еще, что старуху не стошнило. И Сижэнь уже спокойнее промолвила:
И какой-нибудь зажравшийся буржуй так бы и сделал, но остатки месячного запаса Тай ещё позавчера употребила на приготовление обеда, который они с Нэль доели сегодня утром.
Гарпия промахнулась, сделала вираж и пошла на второй заход. Тай извлекла нож, но тут неподалёку от неё раздалось тихое шипение.
– Не волнуйтесь, я сама все сделаю. Пойдемте!
Тварь, похожая на здоровенную облезлую ворону, каковой гарпия, строго говоря, и являлась, затормозила и спикировала на курящего Натахара. Внизу начались крики и стрельба.
Она увела старуху в комнату для служанок, усадила и стала поучать:
Танцовщица осторожно поползла на звук, избавивший её от нападения, и наткнулась на беззвучно смеющуюся Актрису.
– Скажете старой госпоже, что захмелели, сели на камень у подножия горки и задремали.
- Мать твою, Нэль! -прошептала Тай.