Погоди, прервал сам себя Сван. Какая, к черту, зацепка? И в каком деле? Ведь дела-то никакого нет! Как нет и преступления. Они все умерли своей смертью…
— Так вы говорите, — спросил все же Сван у сержанта, — что эти вещи можно считать антикварными?
— Нет, сэр. Я этого вовсе не говорил, — ответил сержант. — Я просто имел в виду, что их можно продать и выручить от этого хоть немного денег. На месте хозяина я именно так бы и сделал. Правда, придется немного побегать, чтобы найти покупателя. Потому что не каждый согласится держать в своем доме, например, вот такое старье. — Сержант кивнул на часы. — Мне лично они не нравятся. Шуму больно много от них. Вот послушайте.
Сержант приоткрыл дверцу часов и качнул маятник. Раздались знакомые звуки. Клац — тук, клац — тук, клац — тук…
Сван, услышав этот звук, почему-то насторожился. Какая-то мысль промелькнула в его мозгу, но он не успел ее полностью осмыслить.
— Слышите? — Сержант обернулся к Свану. — При таком грохоте и не заснуть! Как в кузнице!..
Сван кивнул. Он не очень хорошо расслышал то, что сказал сержант, потому что пытался как-то уловить ту мысль, что крутилась у него в голове. Эта мысль была каким-то образом связана с этими часами. С часами… Сержант не подтянул гирьку, и часы начали останавливаться. Паузы между лязгающими ударами становились все дольше, а само это «клац — тук» звучало все более натужно. Наконец часы вздохнули и стихли. Маятник бессильно покачался в тишине и замер.
И тут взгляд сержанта приобрел недоуменное выражение. Потом он стал испуганным и растерянным. Сержант открыл было рот, собираясь что-то сказать, но рухнул на ковер как подкошенный. Сван бросился к нему, но было уже поздно — сержант был мертв.
Сван использовал все свое влияние на эксперта, чтобы заставить того произвести вскрытие и тщательнейшее обследование тела. И… Смерть в результате остановки сердца. Все.
Сами часы также были внимательно изучены, но никаких следов яда на них обнаружено не было. Это были самые обычные часы. Если, конечно, не принимать во внимание одну их особенность — любой человек, прикасавшийся к ним, рано или поздно умирал.
Сван сидел в своем кабинете, положив подбородок на сжатые кулаки, и в голове его не было никаких мыслей. Он просто делал вид, что чем-то очень занят, какой-то важной работой. Но если бы его в этот момент спросили, о чем же он все-таки думает, Сван вряд ли смог бы дать вразумительный ответ.
Несколько минут назад он закончил осмотр часов. Несмотря на тщательную работу экспертов, он сам оглядел часы со всех сторон, и в глаза ему бросилась одна деталь, которую его ребята не то чтобы упустили из виду, но скорее всего просто не сочли важной. Впрочем, это было и неудивительно. Любой другой человек, окажись он на их месте, мог бы точно так же не заметить этого. Но не Сван.
На внутренней стороне маятника часов была нанесена гравировка, изображающая сердце, и под ним находилась надпись:
«Мы идем вместе».
Кровать/койка пахла очень неприятно. Когда в последний раз стирали белье, Роза сказать не могла.
Ни сам рисунок, ни эта надпись не имели смысла. Если не вдумываться в то, что произошло с людьми, имевшими несчастье прикоснуться к маятнику этих часов. Но эти догадки были достоянием одного лишь Свана. Он ни за что на свете не рискнул бы ими поделиться. Из боязни показаться сумасшедшим.
Многое теперь затерялось в памяти. На самом деле она только сегодня утром вспомнила, что ее зовут Розой.
Нет, ну, в самом деле, что за ерунда? Как может человек, качнувший маятник часов, жить только лишь до тех пор, пока они не остановятся?! Такое просто невозможно!
«Р», «О», «З», «А». Она даже не забыла, как произносить свое имя по буквам. Мама научила ее, вместе с разными другими вещами. Уроки прекратились, когда мама стала очень-очень грустной. Даллас помнил меньше, чем Роза, или, вероятно, он не испытывал такого же настоятельного желания не забывать, как она.
И тем не менее…
А может быть, эта потребность имелась у них всех, но в замороженном виде. Сегодня мама впервые села в постели. Впервые попросила еду. Это назвали «вторым дыханием». Не путать со вторым пришествием, как говорил о себе отец.
Поскольку часы не являлись вещественным доказательством или орудием убийства (как в глубине души был уверен детектив Сван), их передали новому владельцу дома, вступившему в права наследника через несколько дней.
Однако этот легкий бриз в конце концов стих. Роза понимала, что третьего шанса не будет. У Далласа второго дыхания вообще не появилось. Он сидел рядом с мамой почти так же, как все последнее время: полузакрытые глаза сфокусированы в одной точке – на двери дома на колесах.
Сван отвозил ему часы с тяжелым сердцем. У него было очень неспокойно на душе. Он чувствовал, что с этим хозяином произойдет то же самое, что и с его предшественниками.
Когда-то эта дверь всегда была нараспашку. Голоса, пение, смех залетали внутрь фургона. Папа говорил, и было весело.
Но предчувствия, как говорил шеф, к делу не пришьешь. Сван старался не думать о, казалось бы, неизбежном и постепенно почти уверил себя в том, что все это — простое совпадение и не более того.
Голоса со временем исчезли, растворились в пространстве, как и люди, которым они принадлежали.
Что-то ввернулось в ее ладонь. Она удивленно взглянула вниз: рука Далласа. Маленькая, мягкая, грязная, такая же, как у нее. Он дернул головой. Она посмотрела на постель.
Мама пыталась сесть. Ей не удалось, она упала обратно, головой на грязную коричневую подушку. Рука соскользнула с кровати, костяшки пальцев отстукивали ритм по пластиковым плиткам пола.
Прошло две недели. Потом еще две. Все было спокойно, часы больше не напоминали о себе, и Сван постепенно выбросил эти бредовые домыслы из головы.
Даллас прильнул к матери. Она снова заплакала, тихо захныкала. И продолжала стучать по полу, ритм запульсировал в мозгу у Розы. Других звуков она не слышала уже много дней, и от него, смешавшегося с плачем мамы, у девочки заболела голова.
Движение изменилось. Мама теперь скребла, кончики пальцев щипали задравшийся край плитки. Кусочек маленький, под ним даже ничего не спрячешь.
А через несколько месяцев детективу Свану позвонил его старый приятель — Генри Уорвик.
Но там точно что-то спрятано!
Воспоминание вспыхнуло в памяти Розы ярко, как фейерверк в небе. Его Роза тоже помнит, он был давным-давно, вместе со смехом и радостью вместо тишины и печали.
Генри Уорвик происходил из какой-то древней английской фамилии и иногда (изрядно нагрузившись спиртным) начинал очень охотно рассказывать о своих героических предках. Свану порой казалось, что Генри говорит правду (Уорвик действительно обладал внешностью, которую вполне можно было назвать аристократической). Но это бывало только до тех пор, пока Генри не начинал рассказывать о гражданской войне, где, по его словам, генерал Грант служил то ли посыльным, то ли адъютантом у одного из великих его предков.
Но сейчас Розе нужно думать не о фейерверках.
Она зажмурила глаза, сжала маленькие ручки в кулачки и попыталась вспомнить.
Сван и Уорвик познакомились в полицейском участке, когда сам Сван еще только начинал свою карьеру, а Уорвик готовился завершить ее почетным уходом на пенсию. Несмотря на разницу в возрасте, они очень скоро нашли общий язык и все то время, что им пришлось проработать в паре, оставались близкими друзьями.
Генри позвонил Свану с единственной целью — пригласить его на новоселье. Он всегда мечтал о собственном доме викторианской эпохи, но денег у него для этого было недостаточно. Теперь же ему подвернулся случай, когда, продав свой небольшой домик и опустошив свой счет в банке, Генри мог позволить себе приобрести такой дом, о котором он мечтал всю жизнь. И все это только потому, что хозяева дома просили за него чуть ли не четверть его действительной стоимости.
Ночь, когда отец сжег книги… Он вынес их из фургона и бросил в костер. Мама – лицо худое и в лунном свете смертельно бледное, рот принял форму буквы «О». Отец был в ярости: слова на страницах – это идеи других людей, они не соответствовали отцовским правилам.
Упускать такой шанс Генри Уорвик не собирался. В результате они с женой стали владельцами двухэтажного особняка, а на оставшиеся деньги решили устроить небольшую вечеринку для своих старых друзей и отметить свое приобретение. Свой новый дом.
– Назад – к истокам! – кричал он.
Мама взяла отца за руки, ее лицо озарилось светом костра. Отец оттолкнул ее. Она немного посидела на обгорелой траве и убежала в фургон.
Тот самый дом…
Роза еще долго смотрела, как пылает огонь, прижав к боку Далласа. Запах ей не нравился, но тепло было приятным, потому что ночи стали холодными.
Вечеринка проходила довольно приятно. Гостей собралось человек шесть, и такое количество позволяло сохранять и поддерживать непринужденную беседу, не переходящую в тягостные паузы или бестолковый гвалт. Генри Уорвик, изрядно пополневший после ухода на пенсию, сидел в своем кресле и, попыхивая сигарой, удовлетворенно взирал на гостей. Старый проигрыватель истекал не менее старым джазом, так любимым хозяином. Сван сидел на диване и делал вид, что с интересом участвует в разговоре с женой Генри Кристиной.
Невдалеке, там, где когда-то давно стояло много жилых фургонов, двигались две тени. Роза узнала их – Альберт и Саша. Альберт увидел, что она смотрит, и поднес руку к губам.
Роза поняла: они уезжают, как и все остальные.
На самом деле мысли Свана были в этот момент очень далеко. Хотя это и может прозвучать несколько странно, если знать, что он думал в этот момент о соседней комнате. Вернее, о том, что он там заметил. О предмете, видеть который сегодня ему хотелось меньше всего на свете; и, увидев который, он даже немного испугался.
Ей стало грустно, но она призналась себе, что если бы могла, то тоже предпочла бы уехать.
Девочка кивнула Альберту. Но они были добры к ней, особенно Саша, и поэтому одного кивка недостаточно.
Часы…
Роза вытянулась во весь рост.
Старинные часы…
– До свидания! – махнув рукой, крикнула она и тут же, схватив руку Далласа, потянула ее вверх, чтобы он тоже помахал.
Ветер донес ругательство Альберта. Отец прекратил жечь книги и обернулся посмотреть, кому машет Роза.
Сван заметил эти часы, когда Генри, переполненный гордостью и радостью, водил гостей по дому, показывая, какую прелесть может позволить себе приобрести полицейский после ухода на пенсию. Сван переступил порог знакомой комнаты со смешанным чувством страха и любопытства — увидит ли он здесь часы?!
Тогда они бросились бежать – Альберт тащил Сашу за запястье, и отец тоже сорвался с места. Розе сперва было весело – взрослые гоняются друг за другом! Но потом ее улыбка погасла: они с Далласом играли не так.
Она подняла брата на ноги, и они вместе ушли в фургон, к маме, где безопасно. Даллас сбросил ее руку со своего плеча, сел на корточки у двери и стал наблюдать за веселой дракой взрослых. Он улыбался, облизывал губы и дрожал, словно был напуган или взволнован.
Часы были на своем месте, и у Свана вырвался вздох облегчения, когда он заметил безвольно повисший маятник. Часы еще никто не заводил. И тут же, как бы в ответ на его мысли, кто-то из гостей спросил…
Пока отец гонялся за людьми, которые прежде были его друзьями, мама чем-то занималась в фургоне.
Она отогнула ужасное виниловое покрытие пола, и под ним обнаружилось небольшое углубление. Туда она бросала книги, ручки, карандаши. Пачку печенья, пару сережек и серебряный браслет.
— Генри! А почему твои часики стоят? Керосин кончился?
Роза поняла: это были Важные Вещи.
Она огляделась в поисках своих Важных Вещей, которые могли бы поместиться в дыру. Однако Роза уже была умна не по годам. Мама и Даллас. Они важны. И больше по большому счету – ничего.
— Они на дождевой воде, — ответил Генри под общее хихиканье. — А сегодня, как назло, на небе ни облачка.
Даже папа.
Особенно папа.
— А пивом заправлять не пробовал?
Последнее было мыслью шепотом, потому что это – Плохая Мысль.
— Ну уж нет! Для пива у меня есть куда более полезное применение! — Генри похлопал себя ладонью по животу.
Теперь, много позже после той ночи, мама скребла пол в этом тайном месте. Роза поняла: Важным Вещам пора снова появиться наружу.
Сван был безумно рад, что к часам никто так и не притронулся. Пока, во всяком случае.
Пальцы матери были в крови, оставляли красные следы, линии, завитки. Казалось, ей больно, поэтому Роза села на корточки, чтобы помочь, и прервалась только для того, чтобы ткнуть Далласа – пусть делает как она.
Он сделал, что ему было велено, как всегда.
Они работали молча, маленькая семейка из трех человек, связанная смешавшейся на полу кровью.
Но оставалась опасность (и она была более чем реальной), что в один прекрасный (несчастный) день сам Генри или его жена решат, что раз уж в доме есть часы, то они должны показывать точное время несколько чаще, чем два раза в сутки.
7. Вивасия – раньше
Ребенок не остался внутри Вивасии надолго.
И тогда чья-то рука откроет деревянную дверцу, сквозь которую заманчиво смотрит на мир маятник; и коснется его; и слегка качнет его в сторону; и часы оживут, став жизнью этого человека.
Она не проносила его и до трехмесячной отметки, когда, предположительно, было уже безопасно говорить о нем людям. Знал только Чарльз, хотя Вивасии казалось, что он забыл.
Навсегда.
Прежде чем ребенок вышел из нее, она сняла деньги в банкомате, как только цифры на ее счете снова окрасились в черный цвет, и не выпускала из вида свою банковскую карту – всегда носила с собой. Она стала делать перерывы на обед, чего с ней раньше никогда не случалось. Гуляла по городу и покупала крошечные ботиночки, мягкие шерстяные одеяльца, розовые платьишки и синие ползунки, а также соски, подгузники и плюшевых мишек. Об этом по-прежнему никто не знал, и Вивасия хранила покупки в своем шкафчике на работе. Когда он наполнился, она сложила стопки детских вещей в нижний ящик рабочего стола.
Несколько дней ее тошнило, но она не возражала против таких атак на свое тело. Это было доказательством того, что в ней растет новая жизнь. Она их принимала. Вглядываясь в свое лицо перед зеркалом, искала признаки внутреннего света, о котором так много слышала. Она его не находила, но, может быть, он появится позже.
До самой смерти.
В тот вечер они ужинали в городе, до которого нужно был ехать на поезде. Они не часто выбирались куда-нибудь вместе, а если делали это, то обычно посещали какие-нибудь старомодные местные пивные вроде «Быка», где в будние дни подавали два блюда по цене одного и пинта пива обходилась дешевле, чем в заведениях соседних городков.
Кто-то (кажется, Гримски) настоял на том, чтобы Генри Уорвик надел свою форму, в которой он красовался в день ухода на пенсию. После долгих препирательств его удалось заставить сделать это. Правда, китель застегнулся с большим трудом и очень ненадолго — Генри не выдержал этой пытки больше пяти минут.
Вивасия надела джинсы, ей хотелось износить их, пока они на нее налезают. Чарльз спустился вниз в костюме, своем лучшем, единственном, сером. Таком блестящем, почти серебряном. В этом костюме он женился на ней несколько месяцев назад.
Сван сразу вспомнил, как они однажды вдвоем работали над каким-то очередным делом и Генри (не очень любивший форму) заявил, что день его ухода на пенсию станет последним днем жизни этого мундира. Но, видимо, воспоминания о прошлом мешали ему так поступить. Что ни говори, а работе в полиции Генри отдал все свои лучшие годы (можно даже просто сказать — все свои годы).
О внешнем виде жены он ничего не сказал, только обшарил ее взглядом с ног до головы.
– Я могу переодеться, – смутилась Вивасия.
Это была почти мольба. Она не догадывалась, что они собираются в такое место, где нужно выглядеть прилично.
Теперь китель Генри висел на спинке кресла, отдыхая от тела своего пополневшего хозяина. Тут же висела и кобура с револьвером, который не раз спасал жизнь Генри.
Чарльз взглянул на часы:
– У нас нет времени. – Лицо его было живописным отображением разочарования.
Сван вытащил из кобуры грозное оружие калибра 0,38 и с изумлением обнаружил, что оно не только заряжено, но даже и не поставлено на предохранитель. Словно Генри сохранил свою старую привычку, за которую ему неоднократно попадало от шефа, — носить револьвер так, чтобы он всегда был готов открыть огонь.
Вивасия нашла на дне сумочки алую помаду. Не ее; наверное, это Келли оставила, хотя та теперь редко появлялась у Вивасии, а может, помада была забыта давно, во время одного из еще более редких разгульных вечеров, которые в прошлом иногда случались. Вивасия размашисто мазнула помадой по губам, используя окно в качестве зеркала.
– О боже! Ты серьезно? – Глядя на ее лицо, Чарльз как будто испытал сильную боль. – Прошу тебя, не пытайся быть тем, кем не являешься.
Сван покрутил в руках оружие и оглянулся, высматривая Генри. В голове его промелькнула мысль, показавшаяся ему забавной, — гаркнуть противных голосом… «Мистер Уорвик! Вы от меня собираетесь отстреливаться?!» (Так обычно говорил шеф, заметив снятую с предохранителя пушку Генри. За этим обычно следовал здоровенный фитиль провинившемуся Уорвику, который, надо сказать, не имел на него абсолютно никакого воздействия.)
Это напомнило Вивасии другой раз, когда она не могла разобраться, каков смысл замечания Чарльза. Тем не менее она судорожно порылась в сумочке, пытаясь отыскать бумажные салфетки, и, ничего не найдя, стерла помаду тыльной стороной ладони.
На коже осталось красное пятно, как ожог.
Чарльз поморщился и отвернулся.
Сван пробежался взглядом по комнате и не нашел в ней ни Генри, ни Теодора Гримски — своего нового напарника.
— А они вышли в кабинет, — пояснила Свану Кристина, заметив его растерянный взгляд. — Генри поспорил с Тео, что часы работают почти бесшумно. Он убежден, что раньше вещи делали гораздо аккуратнее. Не думаю, чтобы такое старье…
– Мы можем себе это позволить? – когда их усадили за столик, спросила Вивасия, распахнув глаза при виде цены за обычный стейк весом в восемь унций.
Место было модное, где проводят свадьбы и роскошные корпоративы. Стейк стоил тридцать фунтов, салат и жареная картошка – за отдельную плату.
Сван ее уже не слушал.
Губы Чарльза вытянулись в нитку.
– Прекрасный способ дать мне понять, что я неадекватен, жена, – тихо проговорил он.
Часы…
Со временем Вивасия поймет: когда он называет ее женой, это явный признак неудовольствия.
Генри…
Она выбрала самое дешевое блюдо, а потом, в попытке обеспечить Чарльзу чувство адекватности, которого он так жаждал, изменила свое решение в пользу филе, прибавив к нему три разных гарнира и дополнительный соус.
Принесли еду. Чарльз сказал, обращаясь к официанту:
Тео…
– Можно подумать, она собралась поесть за двоих, а?
Вивасия засмеялась, подумав, что шутка предназначалась только для них с мужем, ведь они еще никому не говорили.
Сван опрометью выскочил из комнаты.
Лицо официанта ничего не выражало.
Сван застал Генри в тот самый момент, когда он уже протянул руку к маятнику. Еще немного и…
Потянувшись через стол, Чарльз ущипнул Вивасию за живот.
– Свинка, – хмыкнул он.
По дороге к станции он говорил ей, что вечер получился немного неловкий и им нужно на будущее научиться вести себя в подобных местах.
— Стой!!! — заорал Сван.
– Я бываю в разных заведениях, Вивасия, так что мы должны вести себя раскованно там, куда мне хочется ходить. Приличная одежда, соответствующий макияж, прическа и прочее. – Он сжал руки в кулаки и сунул их в карманы. – И я думаю, нам нужно заказывать порции побольше и в правильной манере. Все-таки… – он натужно хохотнул, – мы не на кухне у Кей, верно?
Генри вздрогнул от этого окрика.
Он причислил к «нам» и себя, но Вивасия знала, что Чарльз имеет в виду только ее.
— Что это с тобой?! — удивился Теодор. — Перебрал малость, что ли?
– Я обязательно надела бы платье, если бы знала, что мы идем в какое-то приличное место, – тихо отозвалась она.
Тишина, наполненная кутерьмой мыслей в голове. Она выбрала не те слова. Лучше было вообще промолчать, не пытаясь ни защититься, ни умиротворить его.
— Не трогай часы, — пробормотал Сван, тяжело дыша от волнения.
На станции – толпа футбольных болельщиков, синее море плескалось на улице, втекало в воронку двойных дверей и разливалось по платформе.
— Почему это?! — изумился Генри. — Что это тебе взбрело в голову… Он замер на полуслове, заметив в руке Свана свой револьвер.
Пока они ждали поезд, Чарльз спросил:
– А почему ты решила, что мы идем не в приличное место?
— Успокойся, Рей, — сказал Теодор. — Не нервничай, убери пушку и постарайся объяснить…
Вивасия не знала, как ответить, чтобы не выглядеть неблагодарной, поэтому ничего не сказала, а молча смотрела вдаль, пока оттуда не донесся звук приближающегося состава. Чарльз стоял рядом, положив руку ей сзади чуть ниже талии. Появился свет прожектора локомотива. Вивасию пробило потом от мысли об этой крепкой, тяжелой-тяжелой руке. Несильного толчка запястьем будет достаточно. Ее передернуло.
— Вы мне не поверите, — ответил Сван. — Вы сочтете, что я сошел с ума.
Чарльз взглянул на нее, холодный как лед, и убрал руку.
— А это не так? — с улыбкой спросил Генри. Но вопрос он задал несколько торопливее, чем это было необходимо. Да и сама улыбка получилась у него какая-то вымученная и с примесью зарождающегося беспокойства.
Позже, в тот же вечер, ребенок вышел из нее. Физическая боль была ужасной. Душевная – еще хуже, когда она, засунув под себя руки, пыталась удержать внутри оставшееся.
— Не знаю, — честно ответил Сван. — Может быть, это и так, но я не собираюсь проверять — так ли это на самом деле.
Чарльз не сидел сложа руки, успокаивал ее и утешал, вытирая ей пот со лба влажной фланелью.
— А что все-таки случилось? — попытался выяснить Теодор.
Когда взошло солнце нового, пустого дня, он пробормотал ей на ухо:
— Дело в том, что эти часы приносят несчастье…
– Ты не должна чувствовать себя неудачницей, любовь моя.
И Сван им все рассказал…
Она и не чувствовала, пока он этого не сказал.
— …Глупости, — уверенно ответил Генри. — Сюжет для дешевого фильма.
Гримски молчал.
8. Вивасия – сейчас
— Нет, Генри. Я не думаю, что это глупости, — возразил Сван.
Словно задача открыть имя Далласа оказалась чересчур выматывающей, Роза засыпает, сидя за столом. Через мгновение после того, как подбородок девочки падает на стол, Даллас следует примеру сестры.
— Давай проверим? — неожиданно предложил Генри. — Поспорим на дюжину пива, что ты не прав. А? Давай?
Роб шумно заходит в кухню.
Сван посмотрел ему в глаза и понял, что Генри Уорвик не верит ему ни на грош. Он понял, что ТЕПЕРЬ-ТО уж точно Генри попытается завести проклятые часы, едва только Сван переступит порог комнаты.
– Прости, что отвлекся! – громыхает его голос.
Вивасия прикладывает палец к губам и манит соседа в гостиную.
— Нет, — жестко ответил Сван и поднял револьвер, который он все еще сжимал в своей руке.
Шторы там по-прежнему задернуты. Она вспоминает, как утром, после того как привела в дом детей, задернула их, защищаясь от любопытных глаз. В комнате сумрачно, и, словно детская усталость заразна, Вивасия опускается на диван.
— Ты что? — перепугался Теодор. — Перестань! Слышишь?
Она напряженно думает, как ей разыграть эту сцену. Зачем она втянула Роба в историю? Почему не поехала в клинику где-нибудь в городе или за границей? Отправилась бы в Америку, заплатила наличными за консультацию и назвалась вымышленным именем. Почему бы не сделать самое очевидное – загуглить, симптомом какой болезни может быть эта странная кожа?
Почему она обратилась к нему? Зачем пригласила в дом незнакомца? Отчего не выучила урок, преподанный ей в прошлом: нельзя доверять никому?
Сван тщательно прицелился, поймав в прицел циферблат часов.
Теперь Вивасия недовольно косится на Роба, а тот, будто почувствовав ее взгляд, поворачивает голову и смотрит на нее в упор. Она встает и принуждает себя заговорить решительным тоном:
– Роза и Даллас – дети моей двоюродной сестры.
— Отойдите к окну, — приказал он твердым голосом.
– Даллас? – Роб хмурится.
– Его предпочитают называть Далласом. Хотя при рождении дали имя Алекс. Они мало говорят, их мать… нездорова. Отец вообще неизвестно где. Они пока поживут у меня. Может быть, останутся насовсем. – Ложь легко слетает с языка.
Слишком легко, как будто она специально готовилась к этому моменту. Что она и делала, понимает Вивасия, но только в мечтах.
– Я беру детей под опеку, ты знаешь! – выпаливает она, пытаясь спасти ситуацию. – Я никогда не взяла бы ребенка чужого человека без должного оформления.
Роб кладет телефон и смотрит через дверной проем на спящую парочку.
– Нужно, чтобы ты рассказала мне все, Вивасия.
«Ну уж этого точно не будет», – думает она. Роб приглашен сюда, чтобы высказать мнение как врач. Но он и этого не сделал, запоздало отмечает Вивасия.
Вдруг ей кажется, что все это чересчур. Она проводит руками по глазам, кожа вокруг них напряжена, как и все ее тело.
– Они гостят у меня. – Голос у Вивасии слабый, робкий, тоненький.
Год назад она ревела, давая себе обещание, что больше никогда не будет говорить так. И вот на́ тебе, прошло двенадцать месяцев, и старые манеры, и все то, от чего сбежал ее супруг, снова вернулись.
Вивасия опускает руки и быстро взглядывает на дремлющих за столом детей. Она не хочет быть такой, как раньше. Отката в прошлое не будет.
– Они со мной, потому что я собираюсь заботиться о них и оформлю это официально. Ты их у меня не заберешь. Покарай тебя Бог, если вздумаешь!
Она падает на диван, задыхаясь от злости, раззадоренная. «Так-то лучше, Вивасия. Вот это моя девочка» – голос бабушки подбадривает ее.
Она осмеливается взглянуть на Роба, прямо ему в глаза. Неуютно. Много лет уже она такого не делала.
– Вивасия, я ни за что не стану пытаться отнять их у тебя. О чем ты вообще говоришь? Я просто имею в виду, что они нездоровы. Это видно сразу. Ты и сама поняла: потому и позвала меня сюда как человека с медицинским прошлым. Им нужен профессиональный уход, лечение в больнице, ну по крайней мере врач.
Вивасия открывает рот, чтобы возразить, и Роб поднимает руку, обрывая ее:
– Я понимаю, ты защищаешь свою сестру, но тут дело поважнее верности семье. Ты не из тех людей, кто ошибается в таких ситуациях.
Тут Вивасии хочется рассмеяться. Сказать бы Робу, что он понятия не имеет, какой она человек. Какие страшные поступки совершила. И какого сурового наказания заслуживает.
Некоторое время они оба молчат. На дом опускается тишина, слышно только тихое посапывание детей.
Потом откуда-то из-за ворот доносится мерный рокот, слышный даже сквозь шум ливня. Вивасия поднимает глаза. Вот и они – самое время для гольфа. Из-за дождя сразу идут в клуб. «Это мужчины, – думает она, – которые плодятся и плодятся, не вспоминая ни об оставленных дома женах, ни о любовницах, которые, и те и другие, вырастят их отпрысков. Швыряют деньги на любую, какая ни подвернется, прихоть, глубоко не задумываясь зачем и почему, даже сталкиваясь с негативными последствиями своих действий».
Суждение резкое, признает Вивасия. Она уверена, что среди команды гольфистов есть и нормальные, милые мужчины, хотя лично она с такими не встречалась.
Грохот их чудовищных тачек пробирает до костей, вызывая дрожь по всему телу, пока моторы, стреляя очередями, преодолевают последнюю сотню ярдов до поля. Шум запредельный, ненужный – еще одно проявление общего для всех гольфистов «синдрома большого члена».
– Козлы, – морщится Вивасия.
– Дрочилы, – одновременно с ней произносит Роб.
Они таращатся друг на друга, а внезапный гром, поднятый армадой машин, удаляется и стихает, уступая место шуму дождя.
– Я… я думала, тебе они нравятся, – бормочет Вивасия.
– Иногда я забиваю с ними мячи в пару лунок, – откликается Роб. – Но мне они не нравятся.
У него веселое выражение на лице. Может, оттого, что она выругалась. За все это время Вивасия ни разу не подумала, что он может разделять ее мнение.
Роб вздыхает:
– Анемия.
– Что? – переспрашивает она, возвращаясь в реальность.
– Похоже на анемию и недостаток витаминов. – Он бросает на нее быстрый взгляд. – Не знаю их истории или истории твоей кузины. Но они, очевидно, оказались здесь не без причины. – Роб обводит глазами комнату в доме, который Вивасия не строила, а получила в наследство от своей семьи.
Она тоже глядит вокруг глазами чужака. Дом старый, украшен реликвиями из ее прошлого. Вивасия внутренне морщится.
– Социальная служба наверняка все тут проверила, прежде чем передавать тебе детей, – говорит Роб. – Что они сказали?
Вивасия нервно сглатывает.
– Тоже упомянули про анемию, – отвечает она; Роб задумчиво кивает. – Я… – Вивасия встает. – Мне просто нужно было услышать еще чье-нибудь мнение. Спасибо, что посмотрел на них.
Сердце у нее в груди тяжело бьется.
– С удовольствием сделал это, – любезно кивает Роб и направляется к двери.
Вивасии дышится легче: он поверил в ее историю. Опасность миновала.
Пока.
Она провожает Роба до выхода, быстро закрывает за ним дверь и прислоняется к ней спиной. В голове носится неприятная мысль: «Что я наделала?!»
Она взяла к себе двоих детей, буквально подобрала на улице и привела домой.
Уорвик и Гримски даже и не пытались ему возразить, хотя отлично понимали, что он собирается сейчас сделать. Видимо, они все-таки решили, что Сван сошел с ума, и не хотели, чтобы вместо часов он использовал в качестве мишени кого-нибудь из них двоих.
Кто-то их ищет.
Кто-то… здешний?
Сван смотрел на желтоватый циферблат и думал, что теперь-то уже никто в отделе не поверит тому, что он не псих. Он думал о том, что его карьере полицейского пришел конец. Но наплевать на это. Будь что будет…
Волчья Яма – дыра дырой, затерянная деревушка на окраине запределья.
Вивасия знает детей и внуков всех местных жителей, несмотря на то что давно уже не является частью общины.
Сван спустил курок. Пуля вонзилась в самый центр циферблата, вырвав и разбросав в стороны стрелки.
Это не дети Рут или Слепой Айрис. У мистера Бестилла и его супруги детей вообще нет. Джеки, как и Вивасия, живет сама по себе, даже еще более обособленно.
Думая о Джеки и ее добровольной самоизоляции, Вивасия хмурится. Не всегда мать Келли была такой. Давным-давно, в детстве Вивасии, Джеки считалась королевой деревни: регулярно ходила в церковь, была членом многочисленных комитетов и правлений того и сего, всюду совала нос и везде шныряла глазами. Все изменилось, когда Келли ушла из дома.
Вторая пуля оборвала какой-то крючок внутри, на котором держался маятник, и тот глухо стукнулся о деревянное дно футляра, немного повернулся, и в свете электрической лампочки блеснула надпись: «Мы идем вместе».
Вивасия до сих пор испытывает щемящее чувство в груди, когда думает о Келли. Дочь Джеки была совсем не похожа на старожилов деревни. Своенравная и свободная, смелая и шумная. В ней было все, чего не хватало Вивасии и что она так хотела бы иметь.
Они дружили с раннего детства. С начальной школы до старшей, и когда были подростками, и когда только повзрослели. Потом Келли уехала, взбрыкнула в один прекрасный день. Теперь она живет за границей, наслаждается жизнью в высших сферах. И не поддерживает контактов с теми, кто остался здесь.
Сван продолжал давить на спуск, и ему казалось, что от часов при каждом выстреле летят во все стороны какие-то окровавленные ошметки плоти…
Джеки сперва отчаивалась и терзалась тревогами, потом озлобилась и впала в тоску.
Вивасия думает о Робе, первом за долгое время госте в ее доме.
Сначала он отнесся к ее объяснению про детей с подозрением, не поверил, что они здесь с официального разрешения. А если он до сих пор сомневается? Сообщит ли Роб в полицию о двух потерявшихся детях, находящихся в доме у женщины, которой не полагается иметь детей под опекой? Хуже того, не проговорится ли Роб о детях другим обитателям Волчьей Ямы? Или у нее начинается паранойя? Может, Роб, наоборот, и дальше будет по-доброму помогать ей.
Но более важный вопрос так и не снят: где у этих детей родители?
Из-за пропавших детей всегда поднимается шум. История полощется в теленовостях, в Интернете, в социальных сетях.
Личные желания Вивасии и моральные обязанности вступают в яростный конфликт.
Она заглядывает на кухню. Дети по-прежнему спят. Вивасия думает, не перенести ли их на кровать, на диван, куда-нибудь, где им будет удобнее, чем за кухонным столом. Потому что малыши выглядят так, будто давно уже не имели обычных человеческих удобств. Сердце Вивасии раскалывается при мысли об этом. Кусочки мгновенно встают на свои места и срастаются, а место, где была трещина, становится немного прочнее. Тверже.
Она не вернет этих детей в ту адскую дыру, из которой они выбрались.
Тем не менее нужно быть готовой.
Вивасия берет мобильник, подключается к Сети и выходит на местный сайт новостей в поисках ключа к ответу на вопрос, откуда взялись Роза и Даллас.
Роза и Даллас.
Не Алекс и Элизабет.
Вивасия натужно сглатывает. Линия разлома снова покрывается трещинами. Изо рта вырывается какое-то жалобное блеяние.
Она долго листает страницы, переходит с местных на национальные новости. Находит массу известий о пропавших детях, жуткое количество, но не о тех двоих, которые сейчас находятся у нее в доме.
Вивасия представляет себе, что случится, если она позвонит в полицию. Явятся полицейские, с ними – соцработники. Детей заберут и будут разыскивать их родных.
При мысли об этом и о других детях, которых у нее забрали, Вивасия начинает дрожать.
Она держит в руке телефон – старый мобильник, которым почти не пользуется, просто незачем. Нажать три клавиши – вот и все, что нужно, чтобы поступить правильно.
Вместо этого Вивасия выключает телефон и засовывает его между диванными подушками.
Задрожав еще сильнее, прижимает руки ко рту. Она решилась.
Будет лгать дальше и тянуть с этим как можно дольше. Прятать Розу и Далласа она не станет. Это только усилит подозрения.
Она снова глядит на детей.
Ей-богу, ну что это за кожа! В таком виде она не сможет водить их повсюду и при этом изображать уверенность.
Тут к ней по кругу возвращается другая тревога. Что, если Роб расскажет про детей другим обитателям Волчьей Ямы? Те, кто помоложе, новички, воспримут это нормально. Им неизвестно ее родословное древо. Они не в курсе, что у нее нет никакой кузины.
А вот другие – Рут, мистер Бестилл, Айрис… Эти знают о ней все.
Вивасия стоит неподвижно, глубоко задумавшись, ищет и не находит выход из тупика.
В поселке тихо – полуденный перерыв, когда мужчины ушли на работу, женщины тренируются на тренажерах или делают протеиновые коктейли, а почтальон и молочник уже завершили утренний обход. Машины гольферов уехали и не вернутся в ближайшие несколько часов. Дождь так и идет. Уже не первую неделю. Этот год станет самым дождливым за всю историю наблюдений.
Вивасия пересекает кухню, тихонько открывает дверь и выходит наружу.
В тот самый момент, когда она смотрит на небо и думает, проглянет ли когда-нибудь солнце, ломаная линия вспыхивает на горизонте над полем.
Вслед за этим раздается не гром, как ожидает Вивасия, а душераздирающий вопль. Первая мысль – в кого-то ударила молния. Но это не крик боли. Это панический ужас. Вероятно, вспышка напугала кого-то, хотя непогода бушует с рассвета и с конца апреля, так что ненастье стало ощущаться как норма.