— Но зачем вообще платить, если Митчелл сам хочет уехать на Кубу?

Не исключено, однако, что, бегая за Весей, она наткнулась на нечто интересное и теперь ломает голову, как бы это увязать с убийством. Особо доверять ей нельзя, но поприжать следует.

— А ты откуда это знаешь?

— Затем, что Мински ни за что не отпустил бы его ни на Кубу, нив США. Все это время Митчелл был пленником, хотя сам того не подозревал.

— Глупый вопрос. Она прибежала с доносом в комендатуру, когда я там была. Да я хорошо знаю таких озверевших девиц, готовых дать себе руку отрубить, лишь бы своего добиться.

Малко ловил каждое слово. Все звенья головоломки постепенно собирались воедино и могли серьезно обеспокоить ЦРУ. Еще бы! Специалисты из КГБ были готовы на все, чтобы похитить Митчелла или даже заплатить за него выкуп... К счастью, признания Ирены давали Малко ощутимое преимущество.

— Значит, она пока молчит, надеясь, что парень припадёт к её стопам, лишь бы она не выдала его?

— Ваше присутствие будет необходимо мне до завершения дела, — заключил он. — После чего вы получите полную свободу.

— Да, что-то в этом роде. А он держится. Вот ей и остаётся только месть, и, будьте уверены, она не отступится.

— Спасибо.

— Может, ты и права.

Она со слезами на глазах сжала его руку в своих. Малко поспешил уйти: с Иреной он предпочитал больше не выходить за рамки деловых отношений.

Мы стояли над развязанным свёртком, перекидываясь словами. Ни Януш, ни я не формулировали чётко свои предположения, скорее лишь догадывались о том, что имеет в виду каждый из нас.

Джек Харви ходил взад-вперед по коридору. Малко велел ему продолжать дежурство и дал распоряжения относительно шхуны “Эрна”. Людям Лестера Янга следовало незаметно сфотографировать как можно больше членов ее экипажа.

— А что я говорила? — вдруг рассердилась я. — Не надо было трогать этот свёрток, пусть бы себе спокойно лежал в багажнике. Тогда мы могли бы вообще умолчать о том, что нам известно. Теперь не выйдет. Так что? Запаковываем, как было, и опять заталкиваем в багажник? Но по закону подлости тогда именно этой ночью мою машину уведут. Уж поверьте мне, так всегда со мной бывает.

На улице было настоящее пекло. Малко вспотел с головы до ног прежде, чем успел дойти до своего “триумфа”. Он направился к центру города, где находилось консульство, и через десять минут уже пересказывал слова Ирены Уильяму Кларку. Услышав имя Василия Саркова, тот едва не поперхнулся.

Януш покачал головой, глянул на меня, на измученную Гражинку и опять уставился на коллекцию.

— Об этом нужно заявить! — твёрдо сказал он.

— Знаю ли я его? Еще бы не знать! Это профессионал такого же уровня, как Абель. Его присутствие, как правило, замечают слишком поздно. Ну и что же она потребовала взамен?

— Кому? Здешним или тем?

— Свободу. Я дал ей слово чести...

Он немного подумал.

К удивлению Малко, Кларк не слишком возмутился.

— Сделаю не совсем по правилам, используя свои знакомства. Ведь мы все равно официально в этом деле не фигурируем. В нем никого из нас нет! Ни тебя, ни меня, ни даже Гражинки, с которой сняли подозрения. В любом случае возврат похищенного имущества всегда засчитывается в пользу похитителя.

— Я столько знаю о КГБ, — проворчал он, — что и сам могу ее кое-чему поучить. Однако нам пора действовать. И прежде всего — вернуть или уничтожить этого проклятого Митчелла.

— Тоже мне утешение.

— Тогда пришлите мне батальон морской пехоты. Я не могу атаковать Литтон-Кей в одиночку. Или даже вдвоем с Джонсом. Брабек, кстати, на время вышел из строя.

Я наконец села, сколько можно думать стоя?

— Мон шер, — сказал Кларк, — да я вас потому и выбрал, что дело это непростое! Но из своего кабинета я ничем не могу вам помочь. Поднатужьтесь: ведь наверняка можно что-то придумать!

Ноги начинают неметь и мысли путаются. От приготовления ужина я отказалась, вспомнив, что есть на ночь вредно.

С этими “ободряющими” словами Кларк повесил трубку. По Бэй-стрит проплывали толпы туристов, которым не было никакого дела до Вернона Митчелла, до ЦРУ и до КГБ. Старый заржавленный корабль, стоявший на якоре у Райского острова, казался намертво влитым в бетон — настолько спокойным было море.

Устроили совещание.

— На этой неделе, пожалуй, начнется... — раздался голос за спиной Малко.

После долгих и бестолковых дебатов, окончательно запутавшись, порешили: утро вечера мудренее. Несколько укрепившая свой дух, Гражинка уехала домой на такси.

Лестер Янг улыбался ему всеми золотыми зубами, сдвинув засаленную шляпу на затылок.



— Что начнется?

— Очень, очень неприятная история, — сокрушался Тот Пан Липский, когда мы сидели с ним за столиком в баре на Кручей. — Пани Наталья, домработница Петшака, рассказала мне обо всем. Доверилась, ведь мы знакомы с ней много лет… Даже не знаю, как и быть. В принципе об этом я не должен никому рассказывать, хотя знаю, что пани как-то связана с этим делом. Мы беседуем неофициально, надеюсь, моя откровенность не обернётся против меня?

— Циклон, что же еще! Ох и переполох поднимется! Нашему другу Харви придется заменить немало водопроводных труб. Вы еще никогда не видели циклона?

— Одному Господу это ведомо, — честно отвечала я.

Нет, Малко никогда не видел циклона.

Пан Липский вздохнул.

Он вкратце рассказал негритянскому лидеру о шхуне “Эрна”, попросил разыскать ее и установить за ней тайное наблюдение. Лестер Янг кивнул:

— Ладно, чему быть, того не миновать, — обречённо промолвил он, утешая себя. — Видите ли, оказалось, что покойный пан Фялковский вёл переговоры с Петшаком. Хотел купить у него брактеат Яксы из Копаницы. А пан Петшак и не собирался его продавать. Думаю, пани понимает: такой вывод я делаю из того, что услышал от пани Натальи. Она всего этого могла не знать, просто слышала кое-какие разговоры двух нумизматов, ну и передала их мне. Слышала, впрочем, довольно много. Петшак очень переживал из-за этих переговоров, а пани Наталья всегда беспокоилась о здоровье хозяина, так что на всякий случай хотела быть в курсе дела и даже иногда подслушивала. Фялковский все повышал цену… И в результате брактеат исчез.

— Считайте, что это уже сделано. Я поручу это лучшим из своих парней. Они здорово недолюбливают кубинцев. Кстати, как вам наша забастовка? Понравилась?

Я чувствовала, как мои уши вырастают до гигантских размеров. А вот какое выражение придать лицу, никак не могла решить. Не сводить дикого взгляда с собеседника или сидеть с равнодушным видом? И то и другое ненатурально.

Малко вежливо улыбнулся.

Первое может испугать пана Липского, второе обидеть. Старалась изобразить на лице умеренное внимание.

Они распрощались, обменявшись энергичным рукопожатием. Малко поехал в небольшую больницу на Мальборо-стрит, куда отвезли Мьюриэл и Милтона Брабека. Со вчерашнего дня он еще не видел их.

Рассказчика, казалось, не очень-то интересовало выражение моего лица, он был слишком взволнован случившимся с брактеатом.

Медсестра-негритянка вежливо поздоровалась с Малко и представила его молодому лысоватому хирургу. Тот посмотрел на австрийца с подозрением.

— Украден! — всплеснул он руками. — Пани Наталья без труда догадалась — по-моему, подслушала, но это не имеет значения, — что украл его племянник пана Петшака, кажется единственный его родственник. Она называла его Ксавусем. Странное имя…

— Я был вынужден сообщить в полицию, — объявил он. — Как-никак, огнестрельные ранения...

— Уменьшительное от Ксаверий, — пояснила я.

— Полиции уже все известно, — сухо ответил Малко. — Как себя чувствует женщина?

Хирург замялся:

— А, так пани знает об этом? Я же говорил, что пани как-то связана с этой историей. Ну и этот Ксавусь продал монету Фялковскому, ясное дело, Фялковский тогда ещё был жив. Но как-то очень скоро после этого умер. А тем временем здесь все раскрылось. Петшак пришёл в ярость, хотел обратиться в полицию, однако пани Наталья умолила его не делать этого. Она этого Ксавуся, похоже, по-своему любит — воспитывала его с малолетства, чуть ли не с рождения. Вот Петшак и смягчился, в конце концов, это сын его единственной сестры… Однако поставил условие, что брактеат к нему вернётся. Пусть этот Ксавусь делает что хочет, пусть перекупит за бешеные деньги, пусть пойдёт на преступление, опять украдёт — ему, Петшаку, все равно, главное, чтобы монета вернулась к нему. И точка! Почти год это продолжалось, в доме — скандал за скандалом, наконец Ксавусь привёз требуемую монету.

— Должна выжить, если не возникнут осложнения. Пулю я удалил.

Я глубоко вдохнула, с шумом выдохнув прямо в пепельницу. К счастью, пепел полетел в другую сторону, а не на Того Пана. Пан Липский оказался столь деликатен, что бумажной салфеточкой стряхнул пепел и окурки со стола, приведя все в порядок. И продолжил рассказ.

— Можно с ней поговорить?

— Вот видите, — говорил он, причём в голосе явственно нагнеталась печаль, что меня несколько удивило, ведь с афёрой он ничего общего не имел. — И теперь пани Наталья переживает по двум поводам. Во-первых, пан Петшак упёрся и запретил племяннику даже порог его дома переступать, особенно в его отсутствие.

— Нет. Она еще слишком слаба.

Домоправительница не имеет права пускать своего воспитанника в дом — и все тут. Ни под каким предлогом. А во-вторых, она ломает голову над тем, как племянник отыскал проклятую монету. Как он её раздобыл? Не мог перекупить за более высокую цену, потому что денег у него нет. Вот и высказала предположение: а не обокрал ли он случаем Фялковскую, сестру покойника? И мучается из-за этого: мог обвести женщину вокруг пальца.

— А как дела у мистера Брабека?

Чего-то тут я не понимала. Может, пан Липский вообще не помнит об убийстве Вероники?

— С ним все в порядке. Через неделю будет бегать.

А Наталья так и вовсе о нем не слышала, иначе почему этот довод не входит в число тех, из-за которых она переживает? Что, черт побери, Ксавусь мог ей сказать?

Малко приоткрыл дверь в палату Брабека. Тот смутился и поспешно спрятал под подушку плоскую бутылку виски.

И я как можно деликатнее поинтересовалась:

После посещения больницы Малко пришлось ехать в полицейское управление, чтобы дать объяснения по поводу ночной перестрелки. К счастью, ему пришел на выручку американский консул, получивший соответствующий приказ из Вашингтона. Островитяне не любили шпионов, однако вмешательство дипломата решило дело в пользу Малко.

— А пани Наталья говорила на эту тему с Ксавусем?

— Говорила, и не раз, но Ксавусь отделывается смехом и шуточками. А женщина беспокоится. Вот и решила у меня спросить, а я, в свою очередь, хочу с пани посоветоваться. Пани что-нибудь об этом вообще известно?

Глава 16

А я уже и сама не знала, известна ли мне правда или только её половина. Многое знала, ещё о большем только догадывалась. Вот и сейчас блеснула мысль, что Ксавусь свистнул брактеат, воспользовавшись подходящим случаем.

Злые языки поговаривали, что Луи Грант не снимает темных очков даже в церкви — чтобы Господь не просил у него автограф. Впрочем, эта предосторожность была, пожалуй, излишней. Луи крайне редко разговаривал с теми, кто ему не был представлен, делая исключение только для очень красивых молодых людей. Он ставил себя гораздо выше среднестатистических граждан. В этом была не только его вина: мать и воспитательницы Луи с детства внушали ему, что он необыкновенно, сказочно красив.

Труп хозяйки его мог вообще не интересовать, мало ли он их в жизни видал. Парень стремился реабилитировать себя в глазах дядюшки, наследником которого он был наверняка. А Патрик мог ему помешать… так… так… А если помешал, то что дальше? Договорились разделить добычу, причём Ксавусь выговорил себе брактеат. А может, завязалась драка и Куба отбил свой брактеат?

В этом была известная доля правды — Луи был действительно очень красив: пропорционально развитые мышцы, тонкие черты лица, ровный загар, чувственные, почти женские губы и длинные загнутые ресницы. Однако, несмотря на мягкость его лица, от Луи исходило ощущение чисто мужской силы, и он считался одним из самых популярных киноактеров, снимающихся в вестернах. Его равнодушный взгляд и без промаха разящий кольт появлялись чуть ли не в каждом голливудском супербоевике.

— Это дело представляется мне очень сложным, — не совсем уверенно ответила я. — Ведь сама немного знаю. Вот, например, не скажете ли вы: Ксавусь является наследником дяди или нет?

Однако его чары предназначались не женщинам: Луи был стопроцентным гомосексуалистом. Один вид женщины вызывал у него отвращение. В целях сохранения репутации ему пришлось жениться, и он, к своему великому изумлению, даже сделал своей супруге ребенка.

Пан Липский, похоже, и сам думал об этом, поскольку ответил не задумываясь.

Но нет ничего тайного, что в конце концов не становится явным. Рекламные агенты дали ему понять, что его карьера не устоит перед двумя-тремя очередными скандалами, и что ему не стоит больше появляться на людях под руку с молодым лифтером из киностудии.

— Да, завещание составлено в его пользу. Правда, он не является потомком по прямой линии, так что может быть и лишён наследства. Особенно если для этого имеются веские основания. Вот почему он изо всех сил стремится сохранить с дядей добрые отношения. И ещё мне известно о том, что до афёры с брактеатом Петшак материально поддерживал племянника, а потом перестал, из-за чего пани Наталья очень расстраивается. Но пан Петшак твёрдо стоит на своём. И даже в дом не пускает наследника. Очень, очень переживает все это пани Наталья.

Несмотря на то, что недруги прозвали его “тыквенной башкой”, Луи был достаточно благоразумен и избрал иную тактику поведения. Несколько раз в году он собирал у себя дома целую толпу фотографов, охотно демонстрируя им свое счастливое семейство, а затем улетал в Мексику или на Багамы, где устраивал грандиозные оргии с теми, кого любил больше всего на свете: с молодыми парнями, неустанно восхищавшимися его красотой. Что из того, что они зачастую были не такими уж белыми... Любовь превыше расизма!

— Пани Наталья, подумав как следует, должна наконец выбрать, из-за кого ей больше печалиться! — резко бросила я. — Вот я, например, считаю поведение пана Петшака абсолютно правильным.

В этот раз Луи остановил свой выбор на Багамах, попав прошлым летом в неприятную историю в Мексике из-за очередного слишком словоохотливого возлюбленного...

— Вы слишком многого хотите от простой, необразованной женщины, совсем потерявшей голову, — мягко упрекнул меня Тот Пан. — Пани Наталья с детства воспитывала Ксавуся, она привязана к мальчику, как к родному сыну. И её очень волнует его судьба. И в то же время всей душой болеет за пана Петшака. Её мечта — чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Так пани считает, что Ксавусь отыскал брактеат? Честным путём или наоборот?

Устроившись в шезлонге у бассейна отеля “Эмералд-Бич”, он украдкой наблюдал сквозь темные очки за своими соседями. Луи взял себе за правило никогда не давать воли своим инстинктам в отелях, однако это ему не всегда удавалось.

— Скорее наоборот, но сомневаюсь, что его кто-то обвинит в этом.

Его взгляд упал на Джека Харви и Малко, сидевших в расположенном по соседству баре. Светлые волосы Малко сразу привлекли его внимание, однако Луи опасался скандала: мало ли чего можно ожидать от этих белых...

— Это как же понимать? — прозвучало недоумение в голосе пана Липского. — Не могла бы пани мне подоходчивей объяснить. Теперь и я совсем запутался.

Джек Харви узнал Луи и хмыкнул:

Поскольку точными данными я не располагала, а руководствовалась лишь собственными догадками, не сразу решилась изложить свою концепцию коллекционеру. Ладно, всего не скажу, но кое-что он должен знать. Человек честный и мне часто помогал. И я так сформулировала свои мысли:

— О, наш гомик вернулся! Если бы его почитательницы увидели, чем он занимается с черномазыми парнишками с “той стороны холма”, его акции сразу покатились бы под гору...

— По моему мнению, парень просто-напросто воспользовался случаем. В доме Фялковских произошло очень неприятное… происшествие, и Ксавусь, по иронии судьбы оказавшись там, воспользовался подвернувшимся шансом решить свою проблему, то есть похитить столь необходимый ему брактеат. Да-да, похитил ценную монету — и привет! Пани Наталья может успокоиться, ибо все решилось по справедливости, раритет вернулся к законному владельцу, а если даже покойный пан Фялковский за него заплатил… — Тут мне вспомнилась бабуля Мадзи, как немилосердно отзывалась она о скупости своего поклонника, Хенрика Фялковского… —..А Ксавусь эти денежки растратил, все равно их было меньше положенного, ведь не купленное же, а украденное. И трудно теперь вычислить, сколько потерял законный наследник пани Вероники…

От всех этих рассуждений у меня голова пошла кругом, и я с трудом закончила:

— Вы и сами знаете, что обычно все зависит от цены на аукционе. А цены очень колеблются.

Это пан Липский и без меня хорошо знал и, кажется, остался удовлетворён ответом. А я облегчённо выдохнула. Надеюсь, в данном пассаже мне удалось вскарабкаться на вершину дипломатии.

Однако для пана Липского ещё не все было ясно, и он добил меня следующим вопросом:

— А кто там у них, собственно, наследник?

Ну вот, пожалуйста, для него стараешься, карабкаешься бог весть куда, а ему все мало! Патрика я уж ни за какие сокровища мира не назову. И я прикинулась идиоткой: ничего не ведаю, ничего не знаю.

Однако пан Липский не унимался:

— Невозможно, чтобы пани не знала. Ведь мне же известно, что там, в наследственной массе, имеется болгарский блочек-105. И тут уж я более чем уверен: пани непременно в курсе событий.

Вот уж не думала, что столь желанный блочек может причинить мне такие неприятности!

— В некоторой степени, — запинаясь, произнесла я, — вроде бы там имеется какой-то племянник…

— Подумать только, столько племянников вокруг. А нельзя ли с ним как-нибудь повидаться? — не унимался пан Липский.

Я была готова к такому вопросу, поэтому не задумываясь ответила:

— Пока нет. Но вы правы, для безопасности болгарского блочка я сделала все возможное, и в настоящее время он находится в депозите у полиции. Надеюсь, они поняли, какую огромную ценность представляет собой болгарский блок, так что будут беречь его как зеницу ока. А остальные сокровища пани Вероники неизвестно где. Полагаю, этот ваш Ксавусь знает больше меня, ибо в момент… наибольшего замешательства находился на месте преступления. Возможно, он и наследника знает. Он ничего не говорил на этот счёт пани Наталье? Или, возможно, пану Петшаку?

— Ничего, ни словечка. Пани Наталья знает лишь, что парень, весь сияя от счастья, пришёл с брактеатом, положил его на письменный стол дядюшки, и это все. Петшак не расспрашивал, а Ксавусь, по своему обыкновению, разливался соловьём, при этом о самом главном — молчок. Ну да ладно. Я подумаю над тем, что мне сообщила пани, и, возможно, мне удастся её как-то успокоить.

А больше мне ничего не удалось узнать.



Ранний вечер начался с сенсации.

Памятуя о вчерашних неприятностях с приготовлением ужина и желая во что бы то ни стало вознаградить Януша за заслуги в расследовании, я решила уж сегодня приготовить потрясающий ужин, для чего и закупила множество продуктов. И уже на первых ступенях крутой лестницы в подъезде своего дома прокляла своё непродуманное решение. Сумки с покупками сами не желали подниматься, пришлось это делать собственноручно — и начались мучения.

Даже несмотря на то, что половину пакетов с продуктами я оставила в машине, ступеньки лестницы я преодолевала по частям, а поскольку этажей было пять, заняло это уйму времени. Когда наконец я, пыхтя и отдуваясь, остановилась у входной двери — вспомнила, что в оставленных внизу сумках были такие необходимые для приготовления ужина продукты, как хрен, сметана, тёртые сухари и многое другое, без чего ни начинки для курицы, ни укропного соуса, ни белой колбасы с хреном не приготовишь.

Второй раз подниматься по лестнице я была не в состоянии. Махнув рукой на прежние планы, я решила запечь курицу просто с яблоками, без начинки, а колбасу сварить и предоставить собственной судьбе. Пусть, кто хочет, ест её с горчицей, майонезом, без ничего или вообще подождёт до завтра, когда хрен как-нибудь будет доставлен в квартиру.

Естественно, все эти мелочи не были той сенсацией, о которой я упомянула выше, просто с них все началось, а так — они не стоят внимания, забудем.

Я успела сунуть курицу в духовку, когда примчался Януш и уже с порога выдал потрясающую весть:

— Зубило поймали!

Я порадовалась, что задумала такой достойный ужин. Правда, Януш не ловил Монтажа-Зубило собственными руками, но информацию поставлял исправно по мере получения, умел собственными силами находить источники, владеющие нужными сведениями, и ловко их извлекать, чем, кстати, славился в своё время, пока не ушёл в отставку. Ну и обо всем докладывал мне. Ни одна полиция мира не разглашает свои служебные тайны, а тут, так уж получилось, следствие велось чуть ли не в моем доме. Нет, Януш, безусловно, заслуживал самого роскошного ужина!

— И что? — ждала я продолжения, не сводя с любимого загоревшихся глаз. — Могу пока приготовить тебе гренки с сыром, остальное придётся немного подождать.

— Гренки с сыром — блестящая мысль. А остальное что?

— Колбаса, запечённая курица… И что? — настырно приставала я.

— Запечённая курица — это ещё более блестящая мысль…

— И ЧТО??? — уже страшным голосом завопила я.

— Как что? Полагаю, мы её съедим… Ладно, ладно, слушай. Он все сваливает на Патрика. Дискету я не мог прихватить, но выслушал запись.

Ксавусь признался в краже брактеата, признался, что был в доме Вероники. И что его зовут Кубой — тоже признался. Вернее, так. На вопрос об имени и фамилии беззаботно назвался Ксаверием Зубило, небрежно добавив, что такой уж у него лёгкий характер, он не мелочный и позволяет людям называть себя так, как им нравится. Хоть Монтажом.

— А как насчёт приездов в Болеславец?

— Начал с признания в одном и постепенно дошёл до шести или семи. Да, останавливался он во время этих приездов у Антония Габрыся, подружился с ним, так почему и не переночевать в его доме? Рассказывая о брактеате, проявил глубочайшее раскаяние в содеянном, однако не преминул деликатно напомнить, что за кражу в семье можно преследовать человека лишь по заявлению семьи и только! Раз в данном случае такого заявления нет, так и преследовать человека не за что. Они уж сами по-семейному во всем разберутся с дядей. Ведь дядя, насколько ему известно, не сообщил в полицию, так и говорить не о чем.

Ну ладно, допустим, в истории с монетой он проявил некоторую… несдержанность. Дядюшка с этим Фялковским уж слишком долго вёл переговоры, никак не соглашался на продажу брактеата, не шёл ни на какие условия, колебался и сомневался, и конца колебаниям не предвиделось, вот душа племянника и не выдержала, и он счёл своим долгом помочь дядюшке. Как уж мог. Взял монету у дядюшки и отвёз её Фялковскому. Собственно, отвёз, чтобы только показать, пусть старик натешится, посмотрит. А тот при виде монеты воспылал таким желанием её присвоить, так вёл себя — словно с ума сошёл.

Ксавусь с детства боится сумасшедших, а Фялковский выглядел просто ненормальным. Упёрся — не отдаст раритет, оставит себе, деньги совал парню. Что тому оставалось делать? Взял деньги…

— Сколько? — спросила я.

— Три тысячи. Так он сказал.

— Три тысячи? — фыркнула я. — Да брактеат стоит никак не меньше тридцати тысяч. Врёт твой Ксавусь как дикий мерин.

— Как сивый, — поправил меня Януш. — Никто и не сомневается, что он врёт. Мне кажется, оно пригорает…

Вытряхнув гренки на тарелку, я сунула сковороду под кран.

— Ну ладно, что было дальше?

В этот момент брякнул звонок, и в дверях появилась Гражинка. Войдя, так и застыла на пороге кухни, проговорив:

— Я, собственно, приехала за машиной. И решила на секундочку заглянуть. Не помешаю?

Я встревоженно оглядела девушку. Януш с нацепленным на вилку гренком тоже застыл, глядя на вошедшую.

Было на что посмотреть. Видно было, как девушка изо всех сил старается выглядеть спокойной и даже равнодушной. Плотно сжатыми губами она тщетно пыталась изобразить приветливую и даже милую улыбку. При этом лицо искажалось судорогой, затем каменная неподвижность превращала его в посмертную маску. Да и макияж, которого удостоился лишь один глаз, способствовал общему небанальному выражению. Я испугалась.

— Может, кофе выпьешь? Конечно же, ты не мешаешь.

— Да? — загробным голосом переспросила она. И добавила:

— Охотно выпью.

В ускоренном темпе мы переместились из кухни в комнату, Януш со своими гренками, и я с кофе для Гражинки. Гражинка автоматически прихватила оба стакана с чаем. Кое-как удалось девушку тоже усадить за стол.

— Говори же, говори, — торопила я Януша, продолжая с тревогой следить за Гражиной. — Ты остановился на трех тысячах, одной десятой истинной стоимости брактеата. Так Ксавусь наврал следствию, — это уже в сторону Гражинки.

— А ты уверена, что монета должна стоить тридцать тысяч? — засомневался Януш.

— Столько дали на аукционе за такой же экземпляр несколько лет назад, так что теперь цена может быть намного выше. А что он ещё врал?

В общих чертах дело обстояло так: Ксавусь нехотя признался, что три тысячи у него как-то уж слишком быстро разошлись. Нет, он непременно собирался вернуть их дядюшке, но тот устроил ему такой жуткий скандал, что больше парень о деньгах не заикался. Деньги дяде ни к чему, он требовал возврата монеты, грозил судом Фялковскому и вообще такое устраивал, что на него страшно было смотреть: грозил то с собой покончить, то наложить на племянника страшное проклятие и не пускать его больше на порог своего дома, то вообще неизвестно чем ещё. А Ксавусь очень любит дядюшку, вот он и приложил все усилия, чтобы паршивый брактеат вернулся к дяде.

К сожалению, о признании Ксавуся я узнавала в устном пересказе. А лучше бы получить дискетку с записью. Мне очень не хватало сопутствующих допросу звуков: скрипа стула под подозреваемым, его заикания и пауз, сопровождаемых всякими там гм… эээ… мэээ и пр., а также заметок на полях проницательной секретарши о выражении лица подозреваемого или ещё о каких-то его телодвижениях. Очень, очень не хватало этих дополнительных данных.

Я вслух выразила сожаление.

Януш с пониманием воспринял мои претензии. Он внимательно слушал запись, которую сейчас пытался мне пересказать, и добросовестно задумался, стараясь припомнить сопутствующие обстоятельства.

— Судя по звукам на плёнке, — произнёс он, подумав, — с самого начала парню мешало абсолютно все: жёсткий стул, на котором он вертелся без конца, собственное горло, в котором почему-то застревали слова, внезапно одолевающий кашель… Редко какому преступнику удаётся искусно скрывать правду. Ложь вменили ему в вину без колебаний.

— И все равно, лучше бы ты принёс плёнку.

— Не мог сделать копии. Хочешь знать, что было дальше?

Конечно же, я хотела. Януш продолжил свой отчёт. Он честно старался как можно реже прибегать к пересказу и как можно чаще цитировать слова подозреваемого. Однако сыграть роль Ксавуся полностью все равно не смог. По словам Януша, раскаяние с дискетки лилось рекой, так что на полу образовалась лужа.

Бедный Ксавусь, по его словам, только теперь отдал себе отчёт в том, какую же глупость он совершил, поймите, он очень, очень переживает, от всего сердца сожалеет о содеянном и понимает, что за такое человека должны наказать. Он готов понести наказание, он все понимает, чего уж там, только ведь так некрасиво он поступил из-за желания помочь дядюшке с его нумизматическим раритетом, только об этом и думал, а все остальное из головы вылетело.

Тут его попросили рассказать и обо всем остальном. По порядку и в подробностях.

Ну так вот. Ездил он туда… ну, к этому Фялковскому, ездил и ездил, страшно долго…

Услышав требование властей уточнить, как долго, смешался и пояснил, что не так уж и долго, скорее, совсем мало ездил, а точнее? Был у него раза два, нет, больше не мог, потому как Фялковский тут взял да помер. Да, осталась его сестра, Вероника, так вот, к этой Веронике он ездил страшно долго, а она, дрянь… пардон, а эта женщина была… не была… разговорчивой, общаться с ней — лучше помереть, о наследстве и вовсе говорить не желала. Вот он думал, думал, что бы тут такое сделать… придумать, потому как дядюшка настаивал…

Его попросили сказать, что он делал, а не о чем он думал.

Вот именно, в конце концов он решил… извините… другого выхода не было, как спереть… извините, то есть похитить желаемый раритет, а вместо него подложить соответствующую сумму, те самые три тысячи, которые он получил за него. Нет, нет, он не настаивает, что с точки зрения закона он поступил правильно, но уважаемое следствие не может же не признать, что и кража была не типичной? Он не собирался обидеть женщину, хотел лишь получить своё, никому не причиняя вреда.

Антонию Габрысю он ничего об этом не говорил, то есть говорил, конечно, какие у него сложные и трудные отношения с Вероникой и чего он от неё хочет, но в детали не вдавался, только попросил приятеля о небольшой помощи… дружеской. Антоний Габрысь местный, ему легче, чем приезжему Ксавусю, понаблюдать за упрямой Вероникой, разузнать о её привычках, например, в какие часы её не бывает дома и так далее.

Богатство? Да, до него доходили слухи о богатстве пани Вероники, но он же не принимал их всерьёз. Ну сами подумайте, он был в доме, видел его изнутри, какое богатство может быть при такой бедности? Мало ли чего люди наплетут, сплетни — они и есть сплетни, он не давал им веры.

Нет, ему ничего не известно о том, что Антоний Габрысь собирался обокрасть дом. Да что там красть? Перину или вазочку для цветов?

Нумизматическая коллекция? Да кого могли заинтересовать старые монеты Фялковского?

Любой грабитель предпочтёт золото, а не такое старьё. Коллекция вряд ли кого интересовала, кроме наследника, конечно.

В этом месте показаний, по словам Януша, Ксавусь, воплощённая невинность, проявил чудеса дипломатии. Следователь не поймался на удочку, решительно пресёк попытки подозреваемого в запредельном философствовании удалиться от фактов и потребовал точно и кратко описать все происшествия того драматического вечера. Шаг за шагом, не торопясь и без обобщений. Как оно там все было?

Неприятно было, вынужденно покаялся Ксавусь. Он уже знал, что по вечерам Вероника ходит в ресторан за объедками, приносит себе еду. Поэтому в положенное время… да, да, сейчас скажет точно… около восьми вечера. Именно в это время удалось избавиться от Антося, да, Антония Габрыся. Как избавиться? Ну, просто вышел из его дома и отправился к дому Фялковских. Подошёл к нему с тыла, раз уж решился на кражу — учтите, он сам это признает, — так вот, если уж красть, то безопасней проникнуть в дом сзади, меньше опасности быть замеченным.

И тут видит, как из дому выходит Вероника, тоже через заднюю дверь, через двор и чешет по улице, должно быть, за своими объедками. Нет, двери он не взламывал, как можно, он не взломщик какой-нибудь, у него всегда при себе были отмычки, мало ли что, вдруг пригодятся. И тут взял полный набор, не знал, какие именно понадобятся. Откуда у него отмычки? Может, он неправильно называет те железяки, которые насобирал за несколько лет, на улице подбирал, на базарах покупал. У него, видите ли, нет опыта во взломе квартир, он не знал, какой инструмент тут потребуется, так собирал все, что подходило для этой цели. Дверь оказалась запертой на два замка, один внутренний, а другой висячий. Помучился с ними немного и вошёл в дом.

Тут допрашиваемый сделал остановку. Напился воды, помолчал и попросил разрешения закурить. Некоторое время молча курил, тяжело вздыхая, а стул под ним усиленно скрипел.

Вошёл, значит. Расположение комнат Ксавусь знал и сразу направился в кабинет Фялковского. Именно там бывший хозяин держал свои коллекции.

И в этот момент подозреваемому задали вопрос, которого тот никак не ожидал; зачем он отпирал переднюю дверь?

Расчёт следователя оказался верным — вопрос оглушил домушника. Ксавусь так настроился на свою линию защиты: выискивать оправдание всем своим действиям и скрывать самое главное, что с разгону, автоматически ответил правдиво на упрёк в действиях не столь уж преступных и обычно не наказуемых.

— Хотел выглянуть, убедиться, что никого поблизости нет… что тихо… спокойно…

Спохватившись, смешался и попытался выпрямить покосившуюся было линию своей защиты, отчаянно собираясь с мыслями. Минутку, в чем дело? Какая такая передняя дверь? Никакой передней двери он не открывал, на что она ему, если он вошёл уже через чёрный ход?

— Открывал, говорите? Не может быть.

Следователь подсказал: может, хотел проверить, заперла ли её, уходя, Вероника, чтобы никто ему случайно не помешал?

— А, действительно, так могло быть, может, автоматически и проверил, он не станет упираться, но вот совсем не помнит…

Тут я не выдержала:

— Лопнуть мне на этом месте и плесенью порасти, если не открыл дверь для Антося! Точно, два дружка договорились ограбить Веронику: Ксавусю — монеты, Антосю — остальное.

И в отмычки я не верю. Ксавусь в доме бывал, мог выкрасть второй комплект ключей, ведь Хеня и Вероника жили вдвоём, значит, вторые ключи обязательно были в доме. После смерти Хени второй комплект оставался в доме, не носила же Вероника с собой оба! Где-то вторые ключи лежали или висели, бабуля Мадзи может знать.

И не обязательно бабуля. Гражинка! Оба уставились на меня. Януш с интересом, Гражинка — безжизненным взглядом каменной скульптуры. Опомнившись, я махнула рукой на ключи — всегда успеется — и велела Янушу продолжать.

Итак, Ксавусь все ещё давал показания, по-прежнему придерживаясь избранной линии, все не сдавался. Ему, дескать, очень неприятно, но он прошёл в кабинет и сразу заметил, что там произошли изменения. Те ящики (или железные коробки) Фялковского, в которых нумизмат держал свои монеты, теперь были тесно сдвинуты в угол за письменным столом, так что добраться до них стало труднее, чем раньше. Раньше они стояли свободно и удобно, один возле другого, и он, Ксавусь, надеялся, что просто откроет все по очереди и найдёт среди них брактеат. И даже все не будет просматривать, а только те, которые с польскими средневековыми монетами, ведь у Фялковского монеты сложены были в определённом порядке. Найдёт, значит, в ящике среди польских монет нужную, вытащит её, вместо неё сунет три тысячи и — привет. На все это не потребуется много времени, управится до возвращения Вероники.

А вот оказалось все не так. Пришлось с трудом и, увы, с грохотом… ну, не с грохотом, а со скрежетом вытаскивать ящик за ящиком, и это заняло у него много времени. Он ещё не все ящики просмотрел, как услышал, что кто-то входит в дом. Эх, слишком долго копался! Входит через заднюю дверь, значит, Вероника. Он так и окаменел. Сейчас проклятая баба ворвётся в кабинет, застукает его на месте преступления и поднимет крик на весь город. То есть того, светлой памяти покойница застукает его… то есть он не так хотел сказать, тьфу, от волнения совсем запутался.

Напился воды: Януш слышал громкие глотки — на редкость всамделишно получились на плёнке. Похоже, болеславецкая полиция стала лучше снабжаться техникой.

А подозреваемый, уже не так резво, а с некоторым усилием, продолжал, Выключив фонарик, он спрятался и затаился, как мышь под метлой, а кто-то — как он полагал, Вероника — расхаживал по всему дому Слышались какие-то стуки и бряканья, кто-то даже дверь в кабинет приоткрыл и, возможно, заглянул, но не входил.

А потом пришёл ещё кто-то. Второй, значит, пришёл. Тут уж первый притих и затаился, а второй начал ходить. Сколько времени это продолжалось, ему, Ксавусю, сказать трудно, казалось, длится все это неделю или даже год, а потом опять послышались двойные звуки и даже человеческий голос он услышал. Ему показалось, что пани Вероника крикнула: «А это что за…»

И сразу — какие-то страшные звуки, как вроде бы возня, шум, звук удара по твёрдому, что-то тяжело шмякнулось на пол. С грохотом и треском открывались двери, открылась дверь и в кабинет, зажёгся свет. А он сидел и потом исходил.

Свет… Ах да. Когда зажёгся в доме свет, он не помнит. И где его включили сначала — тоже. Кажется, в кухне. А может, в прихожей. Там вообще очень слабые лампочки по всему дому, плохо видно, особенно через приоткрытую дверь кабинета. А тут вдруг в кабинете включили свет, и он увидел страшную вещь: пани Вероника лежала на пороге с разбитой головой, а за ней он углядел Патрика, того самого племянника… ну конечно, свет в прихожей должен был гореть, иначе он бы не узнал Патрика. Патрик в кабинет не вошёл, он чем-то занялся в доме.

И тогда он, Ксавусь, повёл себя недостойно, да чего там — безобразно, просто как настоящая свинья. Но это все в нервном состоянии, пан следователь, он просто был в шоке, так потрясло его увиденное. Учтите — смягчающее вину обстоятельство. И вместо того чтобы спасать пани Веронику… а он сразу понял — чего там спасать, поздно, даже доктор не поможет, а полицию вызывать… гм… чего уж там. А в голове одно — брактеат проклятый, надо хватать и — ноги в руки, ведь он не дурак, понимает, что стал свидетелем жуткого убийства, и убийца тут рядом ошивается. Боялся он его ужасно, приходится признаться… А в голове… А, он об этом уже говорил? Ну все равно, в голове сплошное умственное затмение: без брактеата бежать из этого дома никак нельзя. Ему оставалось просмотреть совсем немного ящиков. И он судорожно взялся за дело, стараясь не стукнуть, не брякнуть, хотя руки у него и тряслись. Нашёл! Монета словно сама ему на глаза попалась. Он схватил её и хотел смыться, но в этот момент появился проклятый Патрик, гнусный убийца. И увидел его!

Последние слова подозреваемого были преисполнены столь глубоким драматизмом, словно Куба произносил их со сцены перед миллионной публикой. Убийца был просто обязан тут же, не мешкая, лишить бедного Ксавуся жизни.

И было странно, что не сделал этого. Нет, он, Ксавусь, тоже ломает голову, почему. При этом опять густо полились философские рассуждения. Чего только в них не было! И разрядка стресса, и действие в состоянии аффекта, и вынужденная оборона. Все это звучало, однако, как-то неубедительно, и нельзя было понять, что именно пытается доказать подозреваемый.

На прямой вопрос об этом последний пояснил, раз уж до туповатого следствия не доходит: должно быть, Патрик оказался просто-напросто неуравновешенным психом. Убийца жутко испугался, а когда пришёл в себя, бешено налетел на Ксавуся, вырвал у него из рук железный ящик, которым явно собирался прибить беднягу, и вдруг передумал. Поглядел на ящик, поглядел на Ксавуся… Хорошо, что у последнего мягкий характер и он вообще парень сговорчивый.

Ради спасения жизни он и согласился выполнить требование жестокого убийцы, а именно забрать всю коллекцию, ясное дело, только подносики с монетами, без тяжеленных ящиков.

Убийца пинками погнал Кубу с этакой тяжестью в какой-то дом неподалёку. Кстати, Ксавусь один раз был в этом доме вместе с Антосем. В старом домишке уже давно никто не живёт, так Антось оборудовал себе в нем укромное местечко. В кухне. Там Патрик велел Ксавусю оставить сокровища и ещё немного побил несчастного. Пока бил, часть денег рассыпалась. Убийца велел своей жертве собрать все до копейки и сбежал со всей этой старинной мелочью. Нет, брактеат остался, Ксавусь успел его предусмотрительно спрятать. А потом и он, Ксавусь, поспешил убраться из того дома.

На вопрос, говорил ли Патрик что-нибудь, подозреваемый не замедлил ответить. Ещё как говорил! В основном угрожал ему: пусть, дескать, только словечко кому заикнётся — не жить ему.

Велел Ксавусю немедленно убираться из Болеславца и больше там не показываться, а о нем, Патрике, забыть навсегда. Ну, что ещё? Требовал сказать, с кем Ксавусь был в доме Вероники, он же, опасаясь за жизнь друга Антося, отвечал, что был один. А тот опять принялся ему угрожать, что-то невразумительное бормотал и вообще нёс чепуху, как псих ненормальный. Ксавусь даже и не понял, чего он ещё добивался. А тот приходил в ярость, ещё больше стервенел, аж слюни, то есть пена у него изо рта текла — сплошной кошмар! Потом, как сумасшедший, развернулся и сбежал. Ксавусь тоже убежал. Ну об этом он уже…

Нет, вы даёте! Ему только не хватало мчаться в полицию жаловаться и доносить. Да у него при одном воспоминании о Патрике и сейчас поджилки трясутся.

И тогда тряслись. И вечером тоже. А на следующий день он уже ехал в поезде подальше от этого проклятого места. За ночь немного пришёл в себя и теперь уже стал бояться полиции.

И дядюшки. Как почему? Отдал ему брактеат и не знал, чего теперь ждать, когда все узнают об убийстве пани Вероники. К тому же дядюшка может почувствовать себя замешанным в этом деле и не простит ему, проклянёт, наследства лишит да ещё, глядишь, в тюрьму засадит. Нет, у него такой дядюшка, что не дай бог никому! И теперь он, Ксаверий Зубило, очень просит почтённое следствие ни о чем дядюшке не говорить.

Почему скрывался? Кто сказал, что он скрывался? С чего вы это взяли? А, вы вот о чем, так это совсем другое дело. Просто боялся сумасшедшего Патрика. А так нечего ему скрываться. Ну как же, и Антоний Габрысь знает его… как их… анкетные данные, и в гостинице, когда снимал номер, фамилию и адрес называл. Да, повестки из полиции приходили, но не могли догнать его, он сменял адреса, потому что девушки его часто менялись. Такой уж он влюбчивый.

А как только влюбится, тут все остальное вылетает из головы, вы уж извините, он исправится…



— Ну и ну! — только и сказала я, потому что Януш замолчал. Говорить он больше не мог, пересохло в горле.

Надо отдать Янушу должное, он очень старался передать интонации и манеру поведения подозреваемого и вообще весь дух допроса. Заслужил свежезаваренный чай, который я ему и приготовила. Я почти перестала жалеть, что он не мог привезти дискету.

— Это все? — кашлянув, деликатно спросила Гражинка.

— Что вы! Сейчас начнётся самое интересное — неточности и несостыковки, — все ещё вдохновенно продолжал Януш.

— Лично я вижу миллион неточностей, — сурово заметила я. — Надеюсь, полиция отмечала их по мере поступления. А данные экспертизы у них там были?

— Были, были, не беспокойся. Следователи терпеливо выслушали всю галиматью, которую нёс парень, а потом напомнили ему, что в суде он будет давать показания под присягой, причём за ложные полагается срок до пяти лет. Честно говоря, я не могу припомнить в своей практике приговора за ложные показания, однако такое предупреждение всегда производит должное впечатление. Вот и теперь наш подозреваемый, медленно, правда, и с большим трудом, принялся вносить коррективы в свои ответы на допросе.

— Ну?!

— Не сейчас. Поправок было тьма, но мне уже пора ехать, если тебе не терпится получить факсы из Болеславца И хотелось бы напомнить, что получаю я их нелегально, так что ещё неизвестно, кто окажется за решёткой.

Януш допил свой чай и убежал. Гражинка по-прежнему сидела безмолвным пнём. Я подождала — девушка продолжала молчать.

Когда я, не вытерпев этого молчаливого напряжения, уже раскрыла рот, чтобы предложить что-нибудь своё, она неожиданно заявила:

— Ну я, пожалуй, пойду.

— Спятила, что ли? — обрушилась я на неё. — Теперь, в самый кульминационный момент…

Харви поведал австрийцу о скандальных приключениях актера. Малко задумался: информация могла оказаться полезной.

Я не докончила, взглянув на несчастную. Она делала попытки встать со стула, но они ей не удавались. Такое бывает, когда в человеке парализованы все суставы и он не может пошевелиться. Несколько раз девушка пыталась привстать, и все без толку.

Я бы могла понять такое, если человек много выпил, но ведь она приехала трезвая как стёклышко, а от чая пока не пьянеют. Говорят, можно опьянеть от счастья, но для этого у неё не было никаких оснований. Вряд ли хоть намёк на счастье умудрилась она углядеть в рассказе Януша. Я внимательнее всмотрелась в Гражинку.

Ситуация складывалась отнюдь не блестяще. Малко не видел никакой возможности выполнить приказ Уильяма Кларка. Вернон Митчелл по-прежнему находился в Литтон-Кей — то есть был недосягаем. Официальные меры так же не представлялись возможными, а вооруженное нападение было бы чистейшим безумием. Багамы — это, в конце концов, не Бурунди, и место отдыха миллионеров не штурмуют с автоматом в руках...

Сломанная лилия, пся крев! Вот теперь депрессия психическая перешла в паралич. Срочно требуется терапия, не то выйдет и попадёт под колёса первой же попавшейся машины. Или сама кого задавит — ещё хуже.

Властям Нассау и без того очень не понравилась перестрелка у отеля “Ройял-Виктория”. Консул мягко намекнул Малко, что в будущем следует избегать столь активных действий.

Когда я осторожно предложила девушке обратиться к психиатру, поскольку её состояние внушает мне опасения, та неожиданно сорвалась с места и забегала по комнате, беспорядочно выкрикивая:

Но главное — в случае ареста Малко и Харви попросту могли расстаться с жизнью: казнь через повешение на Багамах еще никто не отменял. И в такой ситуации ЦРУ им уже ничем не поможет...

— К черту психиатра! И психолога! И психоаналитика! Сама справлюсь.

Операция “Василий Сарков” тоже стояла на мертвой точке. Помощники Лестера Янга исправно вели наблюдение за шхуной. Русский появился на палубе всего один раз. Но что можно было поделать? Атаковать “Эрну”? Если Василий погибнет, русские пришлют другого, незнакомого агента.

Поскольку в своём сумасшедшем беге девушка воспользовалась всей моей жилой площадью, я не услышала, что она кричала, оказавшись у окна в другой комнате. Бегать за ней следом мне как-то не хотелось. Но вот голос несчастной послышался отчётливей:

Ирене пока что запрещалось покидать свой номер в “Эмералд-Бич”. Малко решил держать Василия в полном неведении. Может быть, в конце концов русский допустит ошибку... Однако Сарков был осторожным человеком и ни разу не сошел со шхуны на берег. А может быть, он другими путями узнал, что Ирена вышла из игры, и ждал новых указаний. Его присутствие в Нассау подтверждало, что русские не отказались от намеченной цели.

— Тебе бы такое! Или плазма, или убийца, вот и весь выбор! А ведь уговаривала меня тётка уйти в монастырь, жаль, что не послушалась! Я ведь до конца надеялась… Сама бы попробовала свою проклятую психоаналитику! — громким криком закончила она и на миг замолкла.

Капитан “Эрны”, кубинец по имени Иисус-Мария, ежедневно заходил в бар “Банановый остров”, чтобы встретиться с Элоизом. Выдержка капитана и команды казалась безграничной.

Я немедленно этим воспользовалась, крикнув в свою очередь:

Последние три дня Малко не находил себе места от нетерпения, но старался почаще появляться на людях. Опыт подсказывал ему, что благоприятные обстоятельства складываются сами собой и что пальбой из пистолетов трудно что-либо прояснить.

— И вовсе нет! И не правда! Это ты его довела! Выслушать не пожелала! Избегала парня, как зачумлённого, ни одному его слову не верила. Если не любила, так бы и сказала, не мучила…

Присутствие Луи Гранта навело его на некую мысль, пока что неопределенную, но, похоже, дающую шанс на успех.

— Идиотка! — услышала я в ответ. — Я его любила! Ещё как любила! Я только хотела, чтоб он стал немного другим…

— Я хотел бы познакомиться с этим парнем, — сказал он Джеку Харви. — Только так, чтобы он ничего не заподозрил.

— Вот он и стал совсем другим…

Шпион-водопроводчик странно посмотрел на него, видимо, решив, что Малко перегрелся на солнце...

— Я уже почти решилась выйти за него! А теперь вижу! И это ужасно, ужасно, я такого не вынесу! Ну почему я с ним так… так… И на кой мне понадобился Умберто Эко?

— Это нетрудно, — ответил он. — Держу пари, что вечером, около семи часов, он будет в отеле “Колониаль”.

Это, должно быть, отозвались её упрёки в недостаточной начитанности Патрика, — догадалась я и высказала своё полное согласие с ней.

— А что это за отель?

— Не знаю и тоже удивляюсь, на кой. И вообще, ты дулась и капризничала, когда он был, а теперь, когда его нет…

— Пристанище всех гомиков острова...

— И в этом тоже моя вина! — заливаясь слезами, Гражинка стремглав устремилась к балконной двери и распахнула её.

Малко таинственно улыбнулся.

Я встревожилась.

— Значит, сегодня вечером мы идем пить дайкири в “Колониаль”. Наденьте все свои драгоценности.

— Не вздумай прыгать! Дворничиха и без того все время ругает меня, что из моих окон всякая гадость падает, а потом велит мне её убирать.

Джек Харви покосился на свой браслет и натянуто улыбнулся.

А Гражинку уже несло, она не могла остановиться. Я узнала, что с неё достаточно морального гнёта, и к черту интеллигентность и воспитанность, достаточно, она больше не выдержит. Нет, не станет она глотать отраву, просто постарается забыть и о Патрике, и обо мне. А ещё лучше — повернуть время вспять. Пусть он не убивает тётки, а она не капризничает, примет решение и выйдет за него. И как я не понимаю, какие муки она теперь испытывает? А ещё подруга называется! Нет, она с самого начала предчувствовала, что такое случится, вот и металась в своих чувствах, а теперь совесть её гложет и гнетёт со всех сторон!

Мускулистый негр в матросской тельняшке, с натертой маслом кожей и подкрашенными глазами, заигрывал с каким-то светловолосым гигантом, преувеличенно громко смеясь и бросая жгучие взгляды на соседей. Рядом гладко причесанный парень в тесных шортах с аппетитом уплетал огромный авокадо.

Я и сама вдруг почувствовала, что меня тоже гнетёт, если не со всех сторон, то уж с одной — точно. Отсидела все на свете, холера! Ну и конечно, тут же вспомнились проклятое письмо и не менее проклятый болгарский блочек. На кой черт я посылала несчастную жертву в этот Болеславец, может, и Патрика бы там не оказалось, гонялся бы за ней по Дрездену и не тронул тётку. Ведь если честно, не Гражинка невольно спровоцировала преступление, а я.

Почти все столики кафе “Колониаль” были заняты — и ни одной женщины. Здесь собрались гомосексуалисты со всего острова — как местные, так и приезжие. Между столиками прохаживались юные чистильщики обуви. Их глаза блестели ярче обычного, а движения были намного разнообразнее, чем того требовала их профессия. Один из них подошел к столу, за которым сидели Малко и Харви, решительно завладел туфлей Малко и, натирая ее, спросил:

А та уже притомилась и свалилась в кресло, продолжая, теперь сидя, вешать всех собак на своего Патрика. Я и не заметила, когда она прибавила к нему Веронику, которая была совершенно невыносима, патологически скупа и глупа, и никто не стал бы её убивать, не будь она такой. Я пошла закрывать балконную дверь — ужасно боюсь сквозняков, и, не дай бог, опять выметет на улицу корректурные листы.

— Сэр, хотите, я подожду вас после работы? На вид ему не было и двенадцати лет.

— Зачем он туда пошёл? — спросила она, когда я уселась на место.

Малко не ответил. Решив, что у них с Харви большая любовь, разочарованный чистильщик перебрался к соседнему столику.

— Кто и куда?

— Однако... — пробормотал Малко.

— Януш. Куда-то.

Кафе “Колониаль” размещалось в стареньком здании, располагавшемся в западной части Бэй-стрит. Под потолком медленно вращались большие вентиляторы. Белая краска на стенах потрескалась и осыпалась. Сам отель находился на втором этаже, куда вела скрипучая деревянная лестница.

— Куда — не знаю. А зачем… Минутку… А, ну да. За показаниями изнасилованной Хани.

Луи Грант появился, когда Малко уже решил, что он не придет. Джек Харви толкнул австрийца локтем:

— И на кой ему эта Ханя? С ней и так все ясно. Зачем из неё выбивать ещё какие-то показания, что она может новенького сказать?

— Вот он!

— Никто из неё ничего не выбивает, она сама выразила желание дать новые показания.

Актер был одет в красный пуловер и узкие зеленые брюки с широким поясом. Он с достоинством продефилировал между столиками, демонстрируя свой чеканный профиль, сел в стороне и, не снимая темных очков, заказал пунш.

Гражинка не столько успокоилась, сколько сникла. Без складу и ладу вдруг принялась рассуждать о глупости молодых девушек, потом без всякого интервала перескочила на глупость пожилых дам. Я не очень внимательно слушала, не поняв, имеет ли она в виду меня или Веронику.

Малко подчеркнуто оживленно беседовал с Джеком Харви. Почувствовав на себе взгляд актера, он чуть-чуть повернул голову. На нем тоже были темные очки. Австриец улыбнулся Гранту и продолжил беседу.

Впрочем, о себе я все знала и без Гражинки, а Вероника у меня уже в печёнках сидит, так что я перестала слушать и переключилась на размышления о Ксавусе.

Так повторилось несколько раз. Наконец Луи Грант снял очки, положил их на стол и продемонстрировал Малко свой “лучший” профиль — вид слева.