— Потому что я его не раз видела, а сами понимаете, забыть такое нельзя. Ни с чем не перепутаешь. Жена старика Зендлера подарила его невестке, когда та родила первого сына, она ещё хвасталась и надевала по всякому поводу. Как я ей завидовала, кто бы знал! Вы что, не помните Зендлеров? Они жили в бельэтаже, роскошная квартира. Очень богатые люди.

— Насчет гонорара я вам ничего не могу сказать, я назначу себе вознаграждение, глядя по делу, я ведь не знаю еще, придется ли мне защищать вас одного или вместе с госпожей де Межен, в одной или в двух инстанциях. Я в этом отношении очень щепетилен, — добавил он — мое правило не обдирать клиентов, брать за свой труд, что следует по работе. Кроме того, я вижу, с кем имею дело, вы со мной, надеюсь, торговаться не будете, я не возьму с вас, поверьте мне, лишнего сантима.

— Как могло колье Зендлеров оказаться в этом колодце? Спрятали его тут? — недоумевала тётя Ядя.

На этом они расстались.

— Как они могли спрятать? — возразила мамуля. — Их всех немцы забрали, хоть они и не участвовали в Сопротивлении.

Адвокат произвел на Николая Герасимовича прекрасное впечатление.

— Потому что евреи?

Видно было, что это человек дела, а не пустой фразер, как большая часть адвокатов.

— Какие там евреи! Старик Зендлер был протестантом, все его предки — христиане. Говорили, кто-то на них донёс, толком ничего не знаю. Я только слышала, как моя мама потом что-то такое рассказывала. Меня уже там не было. Тереса, ты ведь была, наверное, помнить что-нибудь?

В душе Савина возникла сама собой какая-то уверенность, что имея его защитником, он будет оправдан, так как, наверное, суд смотрит на Фрика иначе, нежели на его коллег.

Тереса сидела молча, уставившись куда-то в пространство, с каменным выражением лица. Люцина вынула ожерелье из её рук и сказала:

Вообще, Николай Герасимович был доволен, что обратился Фрику и встретил в нем такого серьезного и симпатичного человека.

— Ну что ж, думаю, все понятно. Эдита знала Зендлеров, знала об их богатстве. Была связана с немцами. Все ясно…

В тот же вечер Савина посетил и Стоккарт.

Все смолкли. Награбленное немцами богатство, казалось, уже не так сияло в утренних солнечных лучах.

Он привез ему записочку от Мадлен, которую она переда ему во время свидания.

Тереса решительно поднялась.

Этот адвокат представлял из себя совершенно противоположный тип серьезному Фрику.

— Спрячем это! Смотреть не могу. Я все ещё думала, что Эдита — просто немецкая шлюха. Теперь вижу — не только. Ясно ведь — на Зендлеров донесла именно она, получив свою долю награбленного. За услуги.

Он был чрезвычайно подвижный, живой, любезный господин, словом, «милый малый» и ничего больше.

— Думаю, все, что здесь лежит, она получила за свои услуги, — подтвердила Люцина. — Я тоже не могу это видеть!

Такое впечатление произвел он на Николая Герасимовича.

— Вы думаете, она не только Зендлеров выдала? — спросила мамуля. — И все, что здесь лежит — её доля, полученная от немцев? Спрячьте, чтобы и глаза мои на это не смотрели! А я ещё в руки брала, рассматривала.

Наговорил он с три короба, обещал непременно оправдать Мадлен и выпустить ее на днях на свободу под поручительство.

— Фу! — с отвращением произнесла тётя Ядя, палочкой, как ядовитого наука, отодвигая прекрасный перстень с огромным изумрудом. — Не могу на это смотреть.

Вообще заявил, что все уладит и даже устроит отказ бельгийского правительства на требование выдачи Савина России, если бы таковое требование поступило со стороны русских властей.

Восхищение прекрасными ювелирными изделиями внезапно сменилось таким к ним отвращением, что все мы поднялись и отправились к вагончику, оставив их на произвол судьбы. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не отец. Стоя над кладом, он громко требовал немедленно возвратить ему его одеяло. Он не желает, чтобы на его одеяле лежала всякая гадость!

— У меня большие связи в министерстве, — хвастливо заявил он, — министр юстиции мой короткий приятель… Для меня это будет делом получаса дружеской беседы.

Марек заявил, что ему и не такую гадость приходилось брать в руки. Собрав драгоценности, он сложил их опять в ту же железную коробку. Лилька, брезгливо взяв двумя пальчиками, принесла ему от колодца остатки прежней упаковки.

Николай Герасимович любезно поблагодарил тароватого на обещания адвоката.

— Думаю, так просто передать это в собственность государства не получится, — сказала она. — Наверняка начнётся расследование. Вы как думаете?

— Мне крайне жаль, — сказал он, — что защиту свою я не могу поручить вам, так как, не зная, что Мадлен обратилась к вам, я вызвал господина Фрика, который был у меня сегодня и мы с ним кончили…

Мы посмотрели на Тересу. Отвернувшись от нас, она неверными шагами направилась к колодцу.

— Жаль, жаль… — проговорил Стоккарт.

— Стой! — вскричала Люцина. — Не прыгай! Все равно ведь не убьёшься до смерти, а нам только лишние хлопоты! Поверь, и без того неприятностей хватит!

— Но я чрезвычайно доволен, что Мадлен сделала такой удачный выбор и надеюсь, что вы не откажетесь употребить свое влияние в министерстве по вопросу о моей выдаче… Мы с Мадлен не останемся неблагодарными.

Марек поддержал Люцину, но выдвинул другую аргументацию:

— О, конечно, вы можете быть покойны… — заявил Стоккарт. — Располагайте мной…

— Вряд ли она сама фабриковала доносы, наверное, только называла состоятельных людей. И шпионкой не была, это мы проверили. Доробек же — обыкновенный мародёр.

— Позвольте мне писать Мадлен через вас, чтобы мои письма не были читаны в тюрьмах.

Тётя Ядя тоже попыталась успокоить Тересу:

— С величайшим удовольствием… Я даже посоветую госпоже де Межен посылать и свои письма к вам через меня.

— Ну и что с того, что она когда-то была твоей подругой, ведь ты давно с ней порвала. И ни о чем не знала! Стоит ли из-за такой жизни лишаться? Выбрось из головы мысли о самоубийстве!

— Я буду вам очень признателен за эту услугу… Кроме того, навещайте ее чаще и успокаивайте…

— Спятили вы, что ли? — рявкнула на нас Тереса, повернувшись наконец к нам лицом. — При чем здесь самоубийство? Пусть Эдита кончает жизнь самоубийством! Думаю, причины у неё будут!

Мы с удивлением смотрели на Тересу, ибо в её голосе прозвучала какая-то мстительная радость. Похоже, она узнала что-то такое, что доставило ей удовлетворение.

— Непременно, непременно… Но через несколько дней, ручаюсь вам, она будет на свободе… Я сделаю все возможное и даже невозможное.

С этими словами Стоккарт простился с Савиным и уехал.

— Ну! — торопила её Люцина. — Выкладывай! Сойдя с камня у колодца, Тереса подошла к нам и ласково погладила собачью морду на железной коробке с драгоценностями.

— Довоенное печенье фирмы «Сушар», — сказала тётя Ядя. — Коробка из-под него. Ты так любила печенье?

Ровно через неделю после ареста Савина и Мадлен де Межен их снова повезли в здание суда.

— Кажется мне, — медленно произнесла Тереса, — кажется мне, что Эдиту сюда прислал Том Уолтерс. В последнее время он совсем выжил из ума, забросил свои цветочки и занимался только коллекцией драгоценностей. Последний раз на заседании кружка ни слова не сказал о том, что нас интересует, а всю дорогу твердил о том, что скоро в его коллекции появятся экспонаты, каких свет не видел. А мне и в голову не пришло, что эти потрясающие драгоценности лежат на дне колодца наших предков в Тоньче!..

Закончила она мечтательно и вместе с тем решительно:

Они должны были предстать перед синдикальной камерой судебных следователей, от власти которой зависело, по рассмотрении тяготеющих над ними улик, сохранить или отменить принятую судебным следователем меру пресечения уклоняться от следствия и суда.

— И знаете что? Мне бы хотелось, чтобы Эдита вернулась без них…

Николай Герасимович знал заранее, что относительно его мера будет сохранена, но надеялся, что Мадлен выпустят, и эту надежду все время горячо поддерживал Стоккарт, уверявший, что непременно добьется ее освобождения.

* * *

Возили заключенных из тюрьмы в суд в больших тюремных каретах такой же формы неустройства, как парижские «pâmerai salade» — разница была только в цвете.

Желание Тересы исполнилось. Вскоре мы узнали, что миссис Эдит Уолтерс вылетела со своим клетчатым багажом в Канаду на следующий день после нашего открытия, сократив время пребывания в Польше на целых три недели. Объяснила она это ухудшившимся состоянием здоровья её мужа.

В Париже эти кареты желтые, а в Брюсселе — темнозеленые.

Вскоре в польских газетах появилось короткое сообщение о передаче в государственную казну награбленного немцами имущества в виде ювелирных изделий на очень крупную сумму.

Для заключенных, имеющих средства, с особого разрешения директора допускалось исключение: позволялось брать извозчичьи карету на свой счет и ехать в суд в сопровождении жандарма.

В день отъезда Тересы мы все собрались в квартире Люцины. Сначала, естественно, все прибыли в аэропорт, ко времени отправления её самолёта, к восьми утра. Вскоре по каким-то причинам время отправления перенесли на тринадцать тридцать, и ждать мы решили у Люцины, живущей поблизости от аэропорта Окенче. Времени оставалось много, можно было спокойно выяснить ещё некоторые непонятные детали афёры.

Такое разрешение дано было и Савину, и он им пользовался во все время его содержания в Брюссельской тюрьме.

— Я все-таки не понимаю, — сказала тётя Ядя, — чем вызвано упорное преследование ими Тересы? Ведь если бы не это, нам бы и в голову не пришло копаться в колодце.

Уезжали все заключенные, требуемые в суд, в девять часов утра и находились там до шести часов вечера, то есть до окончание дела в суде и возвращения кареты в тюрьму.

— Самое время нам кое-что рассказать! — поддержала я тётку. — Ведь ты все знаешь, Марек! Вот и расскажи, пока мы все тут. Видишь, даже Лилька из своего Чешина приехала проводить Тересу. Так что приоткрой нам тайну!

Это делалось потому, что расстояние между тюрьмой святого Жиля и судом было очень велико, по крайней мере, четыре версты, и ездить по нескольку раз за арестованными было бы неудобно.

— Да никаких тайн тут нет, — ответил Марек. — И вообще, если бы не понос… то есть, если бы не пищевое отравление мамы, никакой бы афёры и не было.

Вот почему их отвозили всех сразу, огульно, с утра.

— Ну знаете! — обиделась мамуля, и не столько на Марека, сколько на Люцину, которая радостно захохотала. Марек же невозмутимо продолжал:

Для заключенных это не только не представляло неудобств, а напротив, они были этому очень рады, так как в суде они находились все вместе, в большой светлой комнате, без всякого присмотра, кроме наружного, и могли болтать между собою и почылать, за чем хотели.

— Без неё в аэропорту вы вели себя очень… глупо.

Жандармы, которым была поручена развозка арестантов и охрана их в суде, были прекрасные ребята, любезные, непридирчивые и редко в чем отказывали заключенным; так, например, для лиц более приличных они отводили отдельную комнату, приносили из ресторана завтрак, обед, вино и пиво.

Теперь торжествующе захохотала мамуля, а обиделись мы:

В эти-то поездки в суд Николай Герасимович и виделся с Мадлен де Межен, которую впускали в ту же комнату, где он находился, и где они прекрасно проводили время целый день.

— Как же мы вели себя?

Первый раз он увиделся с молодой женщиной после разбораа дела в синдикальной камере судебных следователей.

— Вспомните, что вы там вытворяли. Началось с Тересы.

— Вытворяла не я, а эта идиотка Эдита! — выкрикнула Тереса. — Мне целый час пришлось простоять над её чемоданами. Все на свете прокляла! Куда-то задевался хозяин багажа…

Устроил это свидание Стоккарт, ходивший к следователю гоподину Веленс и получивший от него на это разрешение.

— Так оно и было! Тереса не виновата, — вступилась за подругу тётя Ядя. — Из-за Эдиты всех пассажиров задержали.

Мадлен была страшно взволнована и, увидев Савина, бросилась, рыдая, в его объятия.

— А все почему? Потому что Тереса, как памятник, торчала над её багажом, и миссис Уолтерс боялась забрать свои вещи, ведь Тереса её сразу бы узнала. Вот почему она спряталась и ждала, когда же наконец Тереса уйдёт. Дождалась, Тереса прошла таможенный контроль и вышла в зал ожидания. Эдита Уолтерс на всякий случай ещё немного подождала, а потом пошла с носильщиком к выходу, будучи уверена, что вы уже давно уехали. Как бы не так! У самого выхода она увидела всю вашу компанию. Вы почему-то суетились у машины, а увидев её, Эдиту, сразу же уехали.

— Не Эдиту мы увидели, а милиционера, — поправила я. — И это не мы суетились, а она. Я видела, как тянули носильщика обратно.

Тяжело было ему видеть в таком положении ту, которую о так страстно любил, но он старался скрыть свое волнение и свои спокойствием ободрить и утешить ее.

Марек спокойно ответил:

Синдикальная камера утвердила постановление судебного следователя и отказала освободить их обоих от предварительно ареста, основываясь на том, что они оба иностранцы и обвиняются в преступлениях, которые влекут за собою наказание свыше трех месяцев тюремного заключения.

— Ну а она решила, что вы её увидели, и это показалось ей подозрительным. Да и вообще прилёт Тересы насторожил её, в самолёте она Тересы не заметила. Теперь Эдита решила полчаса подождать, чтобы убедиться, что вы ею не интересуетесь. Только через полчаса она с Доробеками тронулась из аэропорта, и можете представить, что почувствовала, увидев, что вы вслед за ней сворачиваете на улицу Жвирки и Вигуры! Машину вёл Доробек-старший, а младший сидел с Эдитой на заднем сиденье и подтвердил, что ваша машина увязалась за ними. Тут он поинтересовался, почему это так тревожит бабку, ибо до тех пор ничего не знал. Кое-что Эдита вынуждена была им рассказать, и внучек очень заинтересовался.

Николай Герасимович был к этому подготовлен, но на Мадлен это произвело удручающее впечатление.

Радость свиданья, однако, взяла свое, и они вскоре утешили возможностью провести друг около друга несколько часов и забыть свое горе.

Теперь Эдита уже не сомневалась — Тереса следит за ней. Оставив пока все дела, она решила выяснить причины, не устремилась прямо в Тоньчу, как собиралась, а пережидала, путешествуя по родному краю.

Стоккарт сильно возмущался постановлением камеры и продолжал уверять, что он все-таки добьется освобождения Мадлен, подав жалобу в апелляционную палату.

Вскоре она решила, что никакой опасности ей не угрожает, что Тереса потеряла её след, как вдруг выясняется — вы едете вслед за ними, да ещё по таким просёлочным дорогам…

Он пришел вместе с Мадлен и начал было без умолку болтать и рисовать радужные картины будущего.

— Молоко! — простонала я. — Знала ведь — эта диета до добра не доведёт!

— У русских, — заметил ему, улыбаясь, Савин, — есть пословица: «Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки». И я вас прошу, чем сулить освобождение из тюрьмы в будущем, освободите теперь нас от вашего присутствия… Мы так давно не были наедине.

— Интересно, а такая сумма в государственную казну, по-твоему, не добро? — возразила Люцина.

— О, я понимаю, — воскликнул адвокат, — желаю вам лучших минут в жизни.

— Скажите, какая патриотка, — фыркнула мамуля, но Марек не дал разгореться новому семейному скандалу, продолжив свой рассказ:

Он простился и вышел.

— Мало того, что вы останавливались в тех же местах, что и Доробеки, но и старались заснять их на фотоплёнку. Вы увязались за ними аж до самого моря. Они хотели остановиться в Сопоте — вы тоже туда прикатили. Они сбежали от вас во Владиславов, вы и туда поехали вслед за ними…

Больше Мареку говорить не дали. Каждой из нас хотелось сказать своё, каждой хотелось, чтобы именно её услышали, и все кричали, не слушая друг друга.

Впоследствии, как и надо было ожидать, апелляционная палата не уважила жалобы Стоккарта, и Мадлен де Межен должна была пробыть в тюрьме до суда.

Люцина уверяла: Эдита всегда считала, она — пуп земли, только вокруг неё все и вертится! Мы с Тересой с отвращением вспоминали, какая грязная вода в заливе, а мамуля громогласно утверждала — и от грязной воды есть польза, так и надо этой выдре. Лилька за бока держалась от смеха.

— А во Владиславове вы ничего не нашли лучше, как сфотографировать их машину! — рявкнул Марек, перекрикивая нас.

— Но послушай, потом же они были в Сопоте! — вспомнила я. — Из-за них Тереса сидела в тёмной ванной!

XIV

— Потому что бедняги из-за вас сбежали из Владиславова и вернулись в Сопот. Кто же знал, что опять нарвутся на вас!

ПЛАН ЗАЩИТЫ

— А что было дальше? — спросила мамуля. — Так мы их и преследовали всю дорогу?

Во время тех же поездок в суд Николай Герасимович Савин познакомился с двумя очень милыми людьми: депутатом бельгийской палаты Ван-Смиссеном, обвинявшемся в убийстве своей жены из ревности, и французом графом Дюплекс де Кадиньян — любовником этой убитой мужем женщины, который, увлекшись ею, наделал в Брюсселе более миллиона долгов, а после ее смерти уехал в Ниццу, не расплатившись со своими кредиторами и поднадув несколько простаков-бельгийцев, почему и был привлечен к суду за мошенничество.

— Нет. Убедившись, что вы за ними следите, начиная с Сопота они решили поездить за вами, чтобы понять наконец намерения Тересы. Эдита боялась двух вещей: ей могла грозить опасность из-за её прошлого, опасность могла грозить её сокровищам. Она впала в панику, заразила своим паническим настроением и Доробеков. Оба они собирались вместе с ней отбыть в Канаду, ждали загранпаспортов. Стали решать, что следует предпринять: похитить Тересу, узнать её намерения, попытаться договориться с ней, попытаться откупиться от неё, хорошенько запрятать её где-нибудь, наконец, убить её. Планы не удались, тут во многом напортачил Доробек-младший, у которого были свои планы. Ему вовсе не хотелось делить сокровища с бабкой, он решил один их заграбастать. Тайком перерисовал её карту…

Бежавшего из Брюсселя от долгов графа арестовали у рулетки в Монте-Карло, где он спускал последние золотые, занятые у бельгийских ростовщиков.

— Зачем? — перебила я. — Он не знал, что сокровища спрятаны в колодце, в Тоньче?

Конечно, мужа убитой и ее любовника вместе не сводили, так как Ван-Смиссен был в состоянии задушить графа, или, по крайней мере, покуситься на его жизнь.

— Не знал, до такой степени Эдита с ним не откровенничала. Карту её он видел, понял, что где-то поблизости должно быть одно из поместий Радзивиллов. Да, кстати, карта Эдиты и в самом деле была на куске старой немецкой штабной карты, не знаю уж, где она её раздобыла. Может, у кого из своих немецких любовников позаимствовала, ну и обозначила на ней место, где спрятаны сокровища. Должно быть, собиралась достать сокровища с помощью своего тогдашнего мужа, Доробека-старшего. Самого старшего! Собираясь бежать в Канаду, видимо, договорилась с ним, что он достанет драгоценности и привезёт ей. Но получилось так, что муженька посадили за решётку, она сбежала с картой в Канаду и никогда уже не обращалась к бывшему мужу за содействием. Её внук, Доробек-младший, подслушал разговоры бабки со своим отцом, узнал о спрятанном сокровище, узнал, что Тереса почему-то гоняется за бабкой, подумал, что гоняется за теми же сокровищами, вот и решил её похитить, чтобы все выпытать.

Николай Герасимович видел их обоих порознь, и оба были очень приятные собеседники.

— А за моей плёнкой почему они охотились? — хотела знать тётя Ядя.

Ван-Смиссен был очень умным и образованным человеком, известным депутатом палаты и принадлежал к клерикальной партии, которая сильно его поддерживала и добилась в конце концов после двух обвинительных приговоров присяжных кассации обоих их и третьего оправдательного приговора.

— Во-первых, боялись, что она может стать вещественным доказательством их преследования вас.

На третьем суде присяжные признали, что он совершил преступление в исступлении, доведенный до этого возмутительным поведением и распущенностью своей жены.

А во-вторых, надеялись, что фотографии помогут им понять истинные намерения Тересы.

Это оправдание последовало уже после отъезда Савина из Бельки, и он узнал о нем из газет, но в то время, когда Николай Герасимович с ним встречался, он был приговорен к пятнадцатилетнему заключению в тюрьме и дело его находилось по его кассационной жалобе в кассационном суде.

— А Янека зачем они похитили?

Насколько счастливо кончилось дело мужа, настолько несчастливо закончилось дело любовника.

— А тут уж панна Эдита совсем запаниковала и решила — пан или пропал. А вдруг Тереса и в самом деле отвяжется?

Граф де Кадиньян был признан виновным в восемнадцати мошенничествах, а так как, по бельгийским законам, наказание полагается не одно по совокупности, как в России, а за каждое преступление полагается отдельное наказание, то бедный граф был приговорен к восемнадцати наказаниям, по три месяца одиночного заключения каждого, что составит весьма почтенную цифру в четыре с половиною года одиночного заключения.

— Интересно, как же его сторож не поймал на рыбных прудах? — спросила Лилька. — Их же всегда стерегут.

Следствие между тем над Савиным и Мадлен де Межен шло своим порядком.

— Эдита хорошо заплатила сторожу, И очень надеялась, что случай с похищением отца испугает вас и вы оставите её в покос. Или хотя бы засядете надолго в Чешине в поисках отца, а она тем временем спокойно смотается в Тоньчу. Вот и металась между Чешином и Тоньчей, а следом за ней метался молодой Доробек в надежде, что сокровища все-таки достанутся ему, а не бабке.

Надо заметить, что следствие в Бельгии ведется по французской системе, то есть следователь старается всячески запутать обвиняемого разными неожиданностями, вымышленными сведениями и даже запугиванием.

— Смешно слышать — Эдита «бабка», — вздохнула Тереса.

При этом следственное производство не предъявляется обвиняемому, так что до суда ему не известны ни показания свидетелей, ни другие собранные сведения и материалы следствия.

Правда, что защитнику разрешается рассматривать документы и все относящиеся к делу во всякое время и брать из него копии, но все-таки такое сокрытие от обвиняемого подробностей следствия крайне неправильно и неблагоприятно для интересов обвиняемого.

— И откуда ты это все знаешь? — поинтересовалась я. — Панна Эдита откровенничала с тобой?

Последний становится в полную зависимость от защитника и в суде играет роль совершенной пешки.

Также было и с делом Николая Герасимовича.

Марек сделал невинное выражение лица:

Вскоре после вручения Савину обвинительного акта он получил повестку о выезде в суд исправительной полиции, и в тот же день его посетил его защитник — Фрик.

— Панна Эдита не откровенничала, но ведь оба Доробека прекрасно говорят по-польски. А человек в раздражении…

Фрик привез с собою целую кипу разных документов и выписок, относящихся к делу, чтобы познакомить с ними Николая Герасимовича и установить план защиты.

— Особенно, если этот человек опасается, что его привлекут к суду за похищение другого человека, — подсказала я. — Правильно? Из двух зол… уж лучше пооткровенничать.

Следствие обнаружило и установило разными допросами свидетелей и полицейских властей в Париже, Ницце, Берлине и Дусбурге, которым была предъявлена фотографическая карточка Савина, что он, действительно, то лицо, которое проживало во Франции и Германии под именем русского офицера Николая Савина, который был арестован по требованию русских властей и впоследствии бежал.

— Только бы наследники дяди Витольда не прослышали про клад в колодце, — озабоченно проговорила тётя Ядя. — Ведь ни за что не поверят, что мы из колодца повытаскивали все до последнего.

Таким образом, отрицать тождество маркиза де Траверсе с Савиным было невозможно.

В поисках какой-нибудь закатившейся жемчужинки сотрут с поверхности земли всю Тоньчу…

— Они прежде всего не поверят, что мы все передали в государственную казну, — поправила её Лилька. — И с поверхности земли сотрут нас…

— Мой совет вам — сознаться откровенно и этим сознанием расположить судей в свою пользу, — сказал Фрик Николаю Герасимовичу.

О завершении афёры мы узнали из письма Тересы, написанного после её возвращения в Канаду. Письмо дышало мстительной сатисфакцией. Надежды Тересы оправдались полностью.

Но Савин не согласился с этим мнением, он находил необходимость во что бы то ни стало доказать свою невиновность по обвинению в ношении чужого имени, так как от этого зависел весь дальнейший ход дела.

Мы узнали, что Том Уолтерс сам отправил жену в Польшу за спрятанным ею сокровищем, о котором она многократно рассказывала ему и которое, собственно, повлияло на решение миллионера жениться на Эдите. Впрочем, не только жениться, но, что гораздо важнее, и не развестись, ибо у миллионеров есть такое обыкновение — многократно жениться и разводиться. Панна Эдита вернулась из Польши без сокровищ, что весьма отрицательно сказалось на отношении к ней мужа. Последний тут же переписал завещание в пользу своих детей от первого брака. Но это ещё не все!

Тересе не было никакой необходимости раскрывать глаза супругу-миллионеру на прошлое его жены. Это сделал молодой Доробек в отместку бабке за то, что она не собиралась делиться с ним своим богатством. Разозлённый полным провалом своих собственных планов, он отправил в письме бабкиному мужу-миллионеру копию свидетельства о её браке со своим дедом Доробеком. Наверное, оригинал стащил у отца. Панну Эдиту судили за бигамию (двоемужие), о чем немедленно узнали все канадские садоводы-любители.

Самое важное для Николая Герасимовича было и чего он больше всего боялся, это его выдачи России, по поводу которой уже началась переписка между бельгийским правительством и русским посланником в Бельгии.

— Ну и говори после этого, что нет справедливости на свете! — вскричала Люцина, не веря глазам! своим.

Из дела и собранного материала не было, однако, ничего положительного о его личности из России. Даже посланная его фотографическая карточка в Петербург и Калугу не была никем узнана, и в бумаге, присланной из России, было сказано, что хотя в присланной фотографической карточке и есть что-то сходное с личностью Савина, но положительного никто ничего не мог определить.

Мамуля о чем-то задумалась, старательно складывая только что прочитанное Тересино письмо.

— У нас ещё много родни в Воле Шидловецкой, — задумчиво произнесла она. — Родственники со стороны отца. Его предки испокон веку там жили. В Воле Шидловецкой я не была уже больше сорока лет, но сдаётся мне, там тоже есть какой-то колодец…

Николай Герасимович находил, что этот ответ из России имел большое значение для защиты.

— Поставим лучше защиту на такую почву, — заметил он Фрику, — я скажу, что в Бельгии я ношу свое имя маркиза де Траверсе, а во Франции и Германии жил, действительно, под чужим именем Николая Савина. Причины, заставившие меня так поступить, — политические идеи моего отца и нежелание его, чтобы я служил в войсках республики. Этой неявкой моей к призыву я поставил-де себя в нелегальное положение в моем отечестве — Франции — вследствие чего и не мог жить там под своим именем, что и заставило меня для поездки во Францию взять паспорт на имя одного моего приятеля русского офицера Савина. Мне кажется, что такая защита имеет достаточно прочные основания, тем более, что у нас есть свидетель, в лице Мадлен, а у обвинения ничего нет положительного, чтобы разбить наши доводы и доказать, что я живу теперь под чужим именем.

Он остановился и посмотрел на Фрика.

Тот слушал его с большим вниманием, но молчал.

— Удайся нам убедить суд, — начал снова Николай Герасимович, — что я действительно проживал во Франции, а не в Бельгии под чужим именем, добейся я таким образом оправдательного приговора по обвинению в ношении чужого имени, тогда если я и буду обвинен по делу об оскорблении полиции, то под именем маркиза де Траверсе, а не Савина, и этот приговор суда будет мне служить самым лучшим доводом против требуемой Россией моей выдачи: требуют не маркиза де Траверсе, а Савина, с которым я в силу уже приговора бельгийского суда, ничего общего иметь не буду… Разве это не так?

— Так-то, пожалуй, и так… Я понимаю, что для вас такое решение очень важно и готов построить защиту на этой почве, но должен предупредить вас, что она очень зыбка, и если защита не удастся, что очень возможно, суд вас не пощадит и присудит к высшей мере наказания… Примите в расчет и это.

— Или пан, или пропал, будь что будет… Я не отступлюсь от этого плана, а вас освобождаю от ответственности за решение суда… Вы меня предупредили.

— Да, главное, помните, что я вас предупредил… План очень остроумен, но, повторяю, и очень рискован.

— Кто не рискует, тот не выигрывает.

— Хорошо, так будем держаться этого плана.

Вскоре Фрик уехал.

Настал наконец день суда.