А Малгося сделала критическое замечание по этому поводу:

— Странно, что не пинал. Ведь считается, действовал в какой-то бешеной ярости. И я тоже думаю, что Хеня напозволял бы себе больше.

— Куда ж еще! — вздохнул пан Ришард. — И без того намолочено немало…

— О боже! — тихонько простонала Юлита.

Я не поддавалась чувствам.

— Что ж, я это так понимаю. Они сразу уяснили картину убийства, и принялись у всех рассматривать секаторы. Надеялись, что кто-то оставил свой секатор на месте преступления, а если у кого обнаруживался новехонький — брали на заметку, значит, старый оставил при трупе. К счастью, все мои секаторы уже поработали немало.

— Тогда это тем более не Хеня, — пришел к выводу пан Ришард. — Парень никогда не имел дела с секаторами, уж скорее он бы действовал французским ключом, домкратом или обычным ножом. И откуда у него горшок с цветком? Нет, это не он, ни в коем случае не он!

Мы все поддержали его мнение. И тут я опять вспомнила, что мы ищем не преступника, а зажигалку.

— Мне кажется, вы напрасно донесли на Пасечников, — озабоченно заметила я Собеславу. — Вот сейчас полиция примется за них, а мне хотелось первой побывать у них в доме, еще до полиции. Все говорит о том, что только туда могла попасть моя зажигалка, ведь Пасечники знали Вивьен, значит, должны были знать и Бригиду Майхшицкую, может, именно для нее…

Коллеги меня поняли и признали возможность такой версии. Собеслав сказал, что жертвует собой, а в этом ему взялась помогать Юлита. Они как-нибудь проникнут в дом Пасечников, вот только надо узнать, не вернулись ли они уже вообще домой.

Сосиски в хреновом соусе были съедены без остатка, а я так и не успела объяснить Юлите, кому же они приелись и надоели.





***

Ни секунды не раздумывая и даже не ожидая вопросов, Хеня признался, что кашне принадлежит ему.

— А это что? — возмущенно воскликнул он, входя в кабинет следователя и увидев на столе грязную тряпку. — Это мое. Что за холера с ним приключилась? Кто его так уделал? И где вы его нашли?

— А где вы его потеряли? — в тон ему спросил Вольницкий ну прямо ангельским голосом.

Хеня исподлобья угрюмо взглянул на представителя закона:

— Ха, если б я знал, где потерял, поехал бы поискать. В том-то и дело, что не знаю. А ведь был совсем новый шарфик.

— А когда?

— Что когда?

— Когда вы его потеряли?

— Люди подтвердят, что это мой! — предусмотрительно предупредил комиссара подозреваемый, видимо опасаясь, что ему вменят в вину присвоение чужой вещи. — Я его от пани Сельтерецкой получил на именины.

— Да я не сомневаюсь, что это ваша собственность. Я интересуюсь, когда именно вы его потеряли.

— А холера его знает. Я уже и сам думал над этим, старался вспомнить, получается, на прошлой неделе, где-то в середине недели. Потому как в четверг он у меня наверняка был, а в субботу вечером его уже не было.

Вольницкий потребовал поточнее описать все обстоятельства исчезновения кашне. Хеня охотно согласился, с одной стороны обрадованный тем, что шарфик нашелся, а с другой — очень недовольный тем, в каком жутком состоянии он оказался. И стал припоминать все события, имеющие отношение к пропаже. Итак, в среду он у него еще был, он его повязал на шею, когда отправился на встречу с Вандзей, на дискотеке они были, он очень Вандзе в шарфике понравился, поэтому в четверг, уходя, прихватил и шарфик, чтобы снова на шею повязать, если с ней встретится. А пока в карман сунул. Но с Вандзей не встретился. В пятницу он был страшно занят, пришлось много ездить, возможно, все это время шарфик был в кармане, на субботу они опять договорились о встрече, и он уже собирался украсить себя шарфиком, ан дудки! Полез в карман — нет, стал везде искать — не нашел. Значит, потерял его или в четверг, или в пятницу, хотя возможно, что и в субботу утром, потому что полдня ездил по стройкам Гвяздовского, возил разные вещи, и только потом освободился. Умылся, переоделся. Да, однажды этот шарфик уже у него выскальзывал из кармана, это еще в мастерской было, так тогда он это заметил и спрятал его подальше. Скользкий, гад! Когда? В четверг, утром. Он еще подумал, чтобы оставить его дома, но потом вылетело из головы. Простить себе этого не может. Ведь выглядит он так, словно свинья его сожрала да выплюнула. И даже хуже.

Искренняя привязанность к кашне била из парня ключом, а вот относительно других ответов Хени Вольницкий ни на грош ему не верил. Да ведь и то сказать, независимо от того, где кашне находилось, в кармане или на шее, найдено-то оно на месте преступления! Разумеется, его еще внимательно обследуют эксперты, кровь убитого и кофе Габриэлы легко установить. А как было бы хорошо, если бы еще этот молодой нахал чистосердечно признался в содеянном преступлении. Ладно, убийство совершено в аффекте, суд учтет, опять же он действовал будучи страстно влюбленным и жутко ревновал, пусть и скостят несколько лет срока. Главное, что убийца найден!

Совпадало все. Автомашина Гвяздовского, взята напрокат в мастерской Гваша. Ее видели на улице Пахоцкой. Хенрик, профессиональный шофер, связан с мастерской Гваша. Ключи взять — не проблема. Машину увел от дома Хмелевской, потом вернул на место… Ну да, это говорит о заранее продуманном плане, ничего, ловкие адвокаты подтянут под длительный аффект. Все совпадает, и у него есть наконец убийца! И он нашел его без Гурского!

Вольницкий не сознавал, что, в принципе, испытывает к Хенрику симпатию, и никогда бы и не признался в этом ни за что. Комиссар был знаком с Вандзей Сельтерецкой и не удивлялся, что из-за нее парень пошел на преступление. Да и убитый как-то не вызывал в следователе ни малейшей симпатии. Да, есть и второй труп, Вивьен Майхшицкая. Нет, и ее смерть повесить на Хенрика не получится, но это уже пустяки. Ее прикончил в запальчивости покойник Кшевец — и делу конец.

В приподнятом настроении следователь отправил Хенрика в камеру, а кашне в лабораторию.

Упоение до такой степени переполняло комиссара, что, прежде чем сесть за рапорт, а это приравнивалось всеми к принудительным и самым неприятным работам, он решил себя побаловать Одно маленькое пивко, холодненькое, пустяк, но заслужил. Солидные пол-литра он позволит себе несколько позже, когда уже будет получена подпись прокурора. И возможно, к тому времени вернется Гурский и примет в этом участие.

Комиссар успел сунуть бумаги в ящик и подняться со стула, как сразу же начались сложности.





***

С большим нетерпением ожидала я сведений о том, что происходит с супругами Пасечниками. Наконец дождалась.

— Завтра утром они возвращаются домой, — сообщила по телефону Юлита. — Мы их отловили еще в отеле, они только что получили извещение из полиции, что уже могут вернуться в дом. Договорились встретиться с ними там. Собеслав напридумывал, что ему просто хотелось поговорить с ними о брате, и очень удивлялся, что они так легко согласились. Как-то сразу, и уговаривать не пришлось.

Я предположила: им самим было интересно, ведь, что ни говори, настоящая сенсация, вот им и хочется побольше узнать о ней.

Юлита сомневалась:

— А мне кажется, не только это. Знаешь, у меня создалось впечатление, что они чем-то обеспокоены. Как это говорится? Тут что-то не так?..

— Нехорошо пахнет? — с готовностью подсказала я. — Или просто воняет?

Юлита опять засомневалась:

— Не знаю, не знаю… Может, это слишком крепко сказано, но знаешь… На их месте я бы так не спешила домой, а проветрила получше.

— Так ведь там все время был открыт балкон, — напомнила я. — Наверняка распахнуты все окна и двери, живенько выветрится. И теперь тебе будет вонять только в переносном смысле.

— Вот это меня больше беспокоит. Ну да ладно, разговаривать станет Собеслав, а я попытаюсь осмотреться, я же помню — зажигалка…

Я тут же представила, как бы я это сделала, и посоветовала Юлите:

— Заведи разговор о небольшом ремонте, хотя ремонт — слишком много, намекни о таком маленьком, косметическом, просто, дескать, не мешало бы малость освежить квартиру. И сразу отправляйся на экскурсию по всем комнатам — посмотреть, что бы тут стоило освежить, у тебя же прекрасный вкус! Тут подкрасить, там побелить, там мебель переставить или еще что. Ты лучше меня в интерьерах разбираешься. И сразу со знанием дела посоветуй хозяевам и разъясни, что трудно сделать, а что — совсем легко. Ну, сама ведь знаешь, ткани, ковры трудно мыть, а ты посочувствуй…

Юлита вздохнула.

— У тебя отлично бы все получилось и естественно. Я так не умею. Хотя у меня есть знакомый маляр и очень приличная прачечная, где стирают ковры.

— Вот-вот, не забудь о них. А главное, не забывайте о Бригиде Майхшицкой! Если кто тут и напаскудил, то только она. Но подипломатичнее с ними, прямо в лоб вопросы не ставьте, старайтесь всё вокруг да около. И еще. Очень надеюсь, им самим многое понадобится у вас узнать, так вы больше помалкивайте да слушайте, могут и проговориться.

— А если ее где-то спрятали, тогда и не знаю, — канючила Юлита. — Я о зажигалке, а не о Бригиде!

И отсоединилась.

А телефон тут же снова зазвонил.

— Это вы были клиенткой Кшевца, я не ошибаюсь? — без предисловий вцепилась в меня какая-то баба. — Ну, вспомните, вы еще сказали мне о его смерти. Вы были у меня на Собеского, интересовались хутуйнией сердцеватой, извините за выражение, ну, вспомнили меня?

Я сначала было подумала, что эта женщина звонит мне с какой-то претензией, но память оживилась и подсказала: как же, магазин на улице Собеского, я интересовалась растением, которое назвала завитой хостой, а хозяйка ничего не забыла.

— О, разумеется, я отлично вас помню и очень переживаю, что сообщила вам такую неприятную новость.

— Ничего страшного, а вот сейчас тут полный бедлам! Настоящая афера, и все разрастается. Вот скажите, что-нибудь из купленного вами у меня оказалось плохим товаром, больным или еще что?

Господи, что же я у нее покупала? Ведь это было еще в прошлом месяце… А, вспомнила, ирисы! И карликовые розочки, именно ирисы и розочки я тогда первыми посадила в своем саду, собственными руками. Ну, не совсем собственными, к розочкам приложил руку и пан Ришард…

И совершенно честно ответила обеспокоенной цветочнице:

— Нет, ничего, всё в порядке. Ирисы выглядят великолепно, за исключением тех, которые были посажены рядом с орехом, а розочки так просто безумствуют — отлично себя чувствуют.

— Минутку, а откуда у вас орех?

— От пана Кшевца, ясное дело. Но в этом году я его спилю.

— А разве он вас при покупке не предупредил, что орех отравляет…

— Он нет. Я от кого-то другого узнала. И давайте не будем больше говорить об орехе, а то мне нехорошо делается.

— Все правильно! — с негодованием в голосе подтвердила цветочница. — Так оно и должно быть. А от меня эта гадость не шла, я ценю свое доброе имя.

— А что там у вас за афера?

— Из-за некоторых больных растений, и началось все, считаю, с Майды.

— С кого?!

— Да есть тут один такой, думаю, самый невезучий клиент Кшевца. Он еще получил ту сирень с красными полосками, помните?

— До смерти не забуду, — пробурчала я себе под нос, но слух у цветочницы оказался отличным.

— Он тоже. С него и началось, и пошло. Конечно, это не черная оспа и не чума, но истребить все равно надо, а это стоит денег, и за продажу такого брака полагается крупный штраф. Потому я и звоню своим клиентам. Не дай бог… Не от меня пошло, что я потеряла — это мои проблемы, но к распространению заразы я не причастна. В случае чего, надеюсь, подтвердите? Большое спасибо.

И она отключилась. Я не успела обдумать услышанное, как зазвонил сотовый.

— Тетя, наверняка это вас заинтересует, — смеясь начала Марта. — Я тут специально зашла пообщаться с людьми, когда от лошадей возвращалась, и меня очень заинтересовало, что здесь происходит. Бооольшой скандал!

Который раз в жизни почувствовала я себя эдаким местом, куда сбегаются вести. Явочной квартирой в виде старинной полуразрушенной усыпальницы на старом кладбище или разбитой молнией вековой елью, короче — старым, заброшенным объектом. Надо будет выбрать минутку и как следует рассмотреть себя в зеркале…

— Скандал из-за растений?

— Более-менее. В основном деревья и кустарник. Ментов набежала тьма, опера и сыщики на каждом шагу, и если бы тот садовод тогда не помер, уже сидел бы как пить дать. Это и впрямь он распространял и продавал людям за большие деньги больные саженцы, подлежащие уничтожению?

— Он, — со вздохом подтвердила я. — И не уверена, что сидел бы. Его бы раньше на куски разорвали,

— А кто же первый обнаружил и поднял хай? Говорят, несколько человек обнаружили больные растения среди купленных у него, а вот остальные в панике, потому как ни в чем не уверены. И мне их очень жаль. Люди столько труда вложили в свои сады, а теперь еще неизвестно, что из этого вырастет. Ведь так и помереть можно!

— Не все погибнут, молодые выживут, — утешила я племянницу.

— Ну что такое вы говорите, Тетечка! А старики? Там ведь в основном люди пожилые.

— Те и загнуться могут, но разве не прекрасна смерть среди роз?..

Отключая сотовый, я подумала, что мне следует больше внимания уделять розам, ведь я тоже отношусь к старшему поколению и очень болезненно переживаю неудачи с растениями в своем саду. Хотя, может, и обойдется, ведь сирень с красной полосой обошла меня стороной, так что есть шансы выжить…

Пока не позвонили еще, попыталась обдумать все услышанное. Слишком уж много всего… И невольно на ум пришла фамилия. Майда. Ведь с этим Майдой я уже как-то сталкивалась. Или просто слышала фамилию. Когда и где?

Ага, на Хеню с вилами бросался, вспомнила! Кто это сказал? Наверное, пан Ришард. Опять же он как-то кажется мне связанным с Вивьен Майхшицкой. Почему? Ну как же, она продала ему свою недвижимость. А это я от кого узнала? От Божены Майхшицкой, что за прелесть женщина… Опять же Майда первым поднял шум вокруг растительного скандала. А это кто сказал? Хозяйка магазина «Сад-огород». Надо же, какая активность! Шустрый тип. Интересно, сколько же ему лет, чтобы развить такую деятельность, ведь и здоровье требуется отличное, и силы немалые…





***

Первую свинью следователю подложил опер, работающий на улице Пахоцкой.

Он так торопился сообщить о своей находке, что задыхался от бега, и теперь докладывал отрывисто и не очень понятно.

Начал он с заявления, что нашел одну штуку. И замолчал. Не дождавшись продолжения, комиссар поторопил его:

— Ну!

Набрав воздуха в грудь, опер с трудом произнес:

— Беда с такими людьми, которые не могут жить как люди. У них обезьяна родила близнецов. И только теперь они нормально вернулись домой.

Нельзя сказать, что Вольницкий был полным дураком, но он не был и гигантом мысли. Понимал, что человек мог выражаться иносказательно. Может, и на сей раз байку о близнецах, рожденных обезьяной, следует понимать в переносном смысле?

Не до того ему, чтобы пытаться разобраться в сложных метафорах, и он попросил подчиненного:

— А ты не мог бы попроще и с самого начала? Какая обезьяна?

Опер, естественно, ухватился за обезьяну:

— Обыкновенная обезьяна. Средняя, не горилла какая-нибудь. В зоопарке. И у этих обезьян близнецы рождаются чрезвычайно редко, так они сидели при них несколько дней непрерывно, и дома практически не были.

— Кто сидел, говори же толком!

— Да супруги-зоологи с улицы Пахоцкой, они в зоопарке работают. Вернее, один из них зоолог, а второй ветеринар.

— И что?

— И зоолог-жена видела ту машину.

Преисполненный нехорошими предчувствиями, комиссар взял себя в руки, уселся за стол и потребовал продолжения:

— Какую машину? Да ты что, совсем разучился говорить по-людски? Говори нормально, а не кусками какими-то.

— Машину на Пахоцкой. Ладно, буду по порядку, но тогда по бумажке.

Он тоже сел на стул и придвинулся к столу. Вытащил из кармана мятый и грязный обрывок бумаги и принялся докладывать уже более связно:

— Сначала в зоопарке при обезьяне сидел муж-ветеринар, а жена-зоолог ждала его дома и очень беспокоилась. Еще собачка у них, с собачкой надо было гулять. А она ленивая, собачка-то, размером с теленка. Так жена только на пару минут с ней выходила и все в окно выглядывала, не приехал ли муж и как там обезьяна. Это было в воскресенье, уже ближе к вечеру. Видит — едет машина, серый «Фольксваген-пассат». Она даже кастрюлю на газ поставила. Это она так просто сказала, никакого газа у них нет, плита электрическая, да по привычке… И опять бросилась к окну. А живут они в конце улицы, и она видела, как машина развернулась и остановилась на противоположной стороне улицы. Было это в восемнадцать сорок, она все время смотрела на часы. Ждет, чтобы муж вышел. А никто из машины не выходил.

Толстый опер задохнулся от спешки и замолчал, а недобрые предчувствия следователя усугубились.

— Что ж, она до сих пор так стоит и никто не выходит? — спросил он со злостью.

— Сейчас, ох, — просопел опер. — Нет, до восемнадцати пятидесяти пяти стояла. Жена сначала подумала, что муж говорит по сотовому, потом встревожилась: не случилось ли с ним что-нибудь, и уже собралась бежать к машине, но тут зазвонил телефон, а в телефоне муж — значит, он в зоопарке. И новости о родах обезьяны сообщает — роды тяжелые, неправильные. И она собралась, чтобы тоже туда ехать. Вызвала такси, потому как машину взял муж, а теленок под ноги лезет, мешается. А тот, в «пассате» все сидел, не выходил, она из любопытства в окно посмотрела. Таксисту дала только название улочки, чтобы он в темноте по тесному переулку не путался, и машину решила встретить у въезда в их улицу. Из дома она выбежала в девятнадцать ноль восемь. Бросила взгляд на «пассат», он стоял как раз напротив ее калитки, за рулем сидел мужчина. Разглядывать его она не стала, сидел он к ней в профиль, но лицо все же запомнилось. Очень пожилой, седой, на голове короткая щетина волос, брови напряженно сведены, темнее волос, бритый, без усов и бороды. Он напряженно всматривался в глубину улицы. И кажется, у него был довольно большой нос, он как-то оставался в памяти, но обычный, без горбинки, не красный, нос как нос. И рот в движении, словно жевал что-то. Она мне даже продемонстрировала, как он это делал. Вот так.

И опер в свою очередь продемонстрировал начальству то, что показала ему женщина. Комиссар с интересом наблюдал за ним. Такое впечатление, что он не просто жевал губами, а вроде как что-то бормотал. Насупленные брови, напряженная поза и это непроизвольное движение губами свидетельствовали о том, что человек в машине был раздражен или злился. Комиссар так и спросил:

— Он злился?

— По ее мнению, похоже на то. Или нервничал. Или торопился и долго ждал. Ну вот когда ждешь человека, а он все не идет.

— А почему она только сейчас об этом сказала?

— Потому что до сих пор ее почти никогда не было дома. Они с мужем сменялись на дежурстве при обезьяне. Когда совершался общий опрос района, наши люди попали на мужа, а он понятия не имел ни о машине, ни о человеке в ней. Номера машины она не заметила, но на зеркальце заднего обзора висела маленькая обезьянка, конечно, это она запомнила. Вот и все.

Выдохнув с облегчением, опер оглянулся в поисках глотка воды и отпил немного минералки из бутылки Вольницкого. Тот даже не заметил этого. Все силы ушли на обдумывание непредусмотренной кампании по розыску серого «пассата» с обезьянкой на зеркале заднего обзора. Причем эту акцию надо проводить как можно незаметнее, тайно, без шума. Конечно, обезьянку с зеркала ничего не стоит снять и выбросить. И тогда отличительный знак, главную примету, считай, потеряли. Но заняться поисками придется. И это тогда, когда он, Вольницкий, как раз нашел убийцу и задержал!

Переписав с бумажонки опера все необходимые данные, а главное — время, замеченное столь тщательно женой-зоологом, он принялся за разработку плана поиска, как тут ему преподнесли вторую свинью. И не кто иной, как милейший полицейский фотограф.

Жутко взволнованный фотограф допил остатки Комиссаровой минералки и шлепнулся на стул.

Комиссар с тревогой смотрел на него, не ожидая ничего хорошего.

— Что-то там подозрительное, я имею в виду бабу, жертву батареи парового отопления. Мы говорили с братом покойного, тому удалось случайно подслушать секретный разговор этих Пасечников, так вот, они вместе с покойным проворачивали какую-то аферу. Речь шла о больших деньгах, и Пасечники радовались, что теперь им не надо возвращать долг.

— А ну, выкладывай все по порядку и в подробностях! — стиснув зубы, приказал комиссар.

— Да ведь он подслушивал кусками и не по порядку! — возмутился фотограф. — И они все время упоминали какого-то Мадея. Нет, пардон, не Мадея, а Майду. И вообще это был разговор хороших приятелей, им не надо было пояснять все сначала, они прекрасно знали, в чем дело, и так же прекрасно с полуслова понимали друг друга. Так что у Собеслава из подслушанного создалось лишь общее впечатление какой-то грандиозной аферы, в которой замешаны и тот самый Мадей, и Мирослав Кшевец, и Пасечники, и еще какие-то неизвестные ему, Собеславу люди. Да, и хозяйка гостиницы, в которой Пасечники остановились. И все они боялись Кшевца, они еще не знали, что тот загнулся.

— Теперь уж наверняка знают.

— И не скрывают своей радости по этому поводу. Так я понял из того, что мне пересказал Собеслав.

Вольницкий помолчал, сидя все еще со стиснутыми зубами. Не мог он вот так с ходу отказаться от Хенрика, такой прекрасный кандидат в убийцы! Все естество комиссара бунтовалось против новых данных, из-за которых рушилась его концепция. Самый бездарный адвокат защитит парня, слишком уж много в этом деле неясностей и сомнений, пробелы в следствии, столько невыясненных обстоятельств…

— Ни один прокурор не подпишет мне санкцию, — угрюмо пробормотал следователь. — Даже наш, которому всё до фени.

Фотограф с готовностью подсказал:

— Допросить Пасечников! Пока они перепуганы. Собеслав говорит — здорово дрейфят.

— В первую очередь я, пожалуй, допрошу самого Собеслава.

— Тоже можно. Только не говори, что я тебе тут о чем-то донес. Ну, что ты о новой афере от меня узнал. Поставишь меня в неловкое положение.

— Неужели я сам этого не понимаю?

Они еще не закончили разговора, как зазвонил телефон. Очередной опер сообщил информацию: оказывается, этот наш покойник замешан в премерзкую аферу, которая, собственно, только начинает разворачиваться, но приобретает грандиозные размеры. Уже ею заинтересовался отдел экономических преступлений. Под угрозой находятся многие сады и огороды в разных частях Польши. Дело приобретает масштаб государственного бедствия. Это вам не какие-то отдельно взятые хухры-мухры, количество переросло в качество. А главным заводилой является некто со странной фамилией Шрапнель, и он, конечно, не признается. Да, он занимался уничтожением растительного брака, но не его распространением, и он лично весь брак уничтожал и сжигал, но часть, которую за немалые деньги брался уничтожить покойный Кшевец, продавалась подонком, и это всплыло наружу только сейчас. Опер добавил, что с упомянутым Шрапнелем познакомился лично, и столь мерзкой твари ему еще не приходилось встречать.

В контексте последнего замечания тихонько попискивало соображение, дескать, такой вполне способен замочить подельника, чтобы устранить возможного свидетеля собственных преступлений. Вольницкому стало совсем нехорошо.

Сколько таких свиней ему еще подложат? Сотрудники как сговорились: сбегаются к нему с кукишами в кармане.





***

На нарядном шарфике Хени эксперты лаборатории легко обнаружили следы крови, кофе, имбиря, огородной земли и керамической пыли, а также несколько мелочей, обычных для мужских карманов, и следы камфорного масла.

Кровь принадлежала пану Миреку, земля и пыль были в цветочном горшке, разбитом о его голову, а что касается имбиря, то Вандзя с Хеней ели в забегаловке флячки, и Хеня то и дело сдабривал их имбирем. Но вот происхождение камфорного масла пока оставалось загадкой.

В имбире и я принимала участие, ведь все вести немедленно поступали к нам благодаря дружбе пана Собеслава с полицейским фотографом. Он информировал одновременно обе стороны с большой пользой для обеих, и мне первой пришло в голову приписать имбирь к флячкам. Я сама очень люблю это популярное польское блюдо, а из приправ к ним обычно тоже выбираю имбирь.

А что касается камфорного масла, ассоциацию оно вызывало только одну — ревматизм. Потом мне вспомнились еще кое-какие процедуры в детском возрасте, но первое место прочно занял ревматизм.

— Если Хеня действительно потерял свое кашне, а я верю этому, значит, надо искать человека с ревматизмом. Ведь парень помнит, где был, надо каждое из этих мест старательно обследовать, а главное, найти ревматика.

— А Шрапнелю сколько лет? — сразу спросила Малгося.

— Около шестидесяти, — ответил Собеслав. — У ментов есть дата его рождения, да я не обратил внимания.

— А следовало бы…

Мы в полном составе сидели там, откуда началась вся эта история, то есть у меня, и обменивались мнениями. Пан Ришард доложил нам о проделанной работе. Он взял на себя труд посетить все те места, куда на неделе ездил его шофер, уже во второй половине недели. Собеслав и Юлия выкладывали все о Пасечниках, Малгося с Витеком привезли вести от Марты, которая занималась жеребцом в Лонске и не могла лично принимать участие в нашей конференции, а Тадик забежал по дороге просто из любопытства. Материала для обсуждения у нас накопилось множество, еды, к сожалению, поменьше, пришлось прибегнуть к замороженным продуктам. Но все равно были оладушки с подливкой, бобы и многочисленные сырки.

— Подскажи своему фотографическому поклоннику ревматизм, — посоветовала Юлита Собеславу, и тот послушно вытащил сотовый.

А пан Ришард глубоко задумался, глядя в окно.

— Потерял! — решительно заявил он. — Вспомнил и теперь не сомневаюсь. — Он привез сантехнику, ее вытаскивали из его машины. И Хеня тоже. Чуть унитаз не уронил, потому что унитаз парень держал одной рукой, а второй что-то заталкивал в карман. Вот, четко вспомнил — и в карман заталкивал что-то такое разноцветное. Всего-то секунда, мелькнуло перед глазами. Могу поклясться. Или, если надо, и быть свидетелем.

— Раз он так об этой вещи заботился, мог ее затолкать в карман и на месте преступления, — заметил Тадеуш. — Это делается машинально, по себе знаю.

— А как сюда пришпандорить ревматизм? — спросил Собеслав, все еще с включенным сотовым в руке. — Что вообще с ним делают?

— Его смазывают всякими мазями!

— Энергично втирают в него камфорное масло!

— Прикладывают сухой компресс!

— Сильно втирают и заворачивают в теплое!

Все советы посыпались одновременно, и все надеялись, что собеседник Собеслава сам услышит их. А наше знание предмета объяснялось тем, что у Малгоси мать была врачом, у Юлиты врачом была тетка, у Тадика сестра работала в больнице, а у меня был жизненный опыт.

— Смазывают… — начал было Собеслав. — А ты сам слышал?

— Отличное средство! — заорала я.

— Отличное… а это ты тоже услышал. И втирают… Понятно. Тогда всё.

Витек подвел итоги:

— Тот, кто нашел, тюкнул Кшевца и бросил подозрения на Хеню из-за его шарфика. Кто-нибудь помнит, когда шарф был у парня и когда его уже не было?

— Сантехнику он привозил в пятницу в первой половине дня. Тогда шарфик у него еще был.

— А потом?

— А потом никто не знает. А если и знает, не признался.

— Вам, пан Ришард, надо было составить список клиентов Хени.

— Я и составил, — спокойно ответил пан Ришард и вытащил из кармана записную книжку, а из нее листок бумаги. — Вот тут записаны все клиенты той пятницы. Пожалуйста.

Мы, как гиены на падаль, набросились на несчастный листок. Унитаз — Рухлицкий. Гвозди — Бартицкая, Адамский. Кафель — Бартицкая, Фрымник, Давиды, Брыгач, Есенский, Бруздовая, Вишневский, Грабалувки, Бадылярская, Майда. Бензозаправка — Краковские Аллеи, Гваш…

— Здорово наездился, — сочувственно заметил Витек. — Как он успел? В пятницу всегда пробки.

— Ох, не только по пятницам, — вздохнул пан Ришард. — Вот еще: у Есенского он сбросил груз, там Грабалувки близко, он потом туда за ним поехал, нам понадобился, и только после этого дальше. И еще за саженцами ездил.

— Майда, — фыркнула я. — И тут Майда. Где он только не попадается!

— А Шрапнель? — вдруг заинтересовался Собеслав. — К Шрапнелю он не ездил?

— Не знаю я никакого Шрапнеля.

— Так кто же он, этот ваш Шрапнель? — спросила Малгося. — Я тут все систематизирую и хочу знать.

— А разве тебе Марта не говорила?

— Марта ни о каком Шрапнеле не говорила, только о болезнях растений.

— А мне успела позвонить и сообщила, что вроде бы именно он погряз в растительных болезнях. Или не она? Кто-то мне это говорил.

— И Шрапнель стибрил зажигалку? — удивился Тадик.

— Я говорил, — вспомнил Собеслав, что Шрапнель заварил грандиозную аферу, но он проходит не по отделу убийств, а по экономическим преступлениям. Оказывается, это были не только проделки моего брата.

— Минутку, — вмешалась я. — Давайте сначала отработаем лично знакомых нам людей. Так что с Пасечниками? Вы всего два слова о них сказали. Юлита, рассказывай. Как оно все там было?

Юлита смутилась, недовольно глянула на меня и тяжело вздохнула.

— Ужасно. Они пытались ничего нам не сказать, а от нас все выпытать. У меня чуть не вырвалось, что ведь это мы в конце концов обнаружили труп пана Мирека, но я сдержалась и, чтобы успокоиться, пошла в туалет. Нет, они не побежали вслед за мной. Собеслав остался. А я, как могла, осмотрела квартиру.

Собеслав тоже вздохнул.

— Бригиду Майхшицкую они прекрасно знают, хотя попытались отпереться от этого знакомства, ну уж тут мы не позволили. Пытались запутать нас, искажая события, но опять же это им не удалось. Их смертельно напугал намек на то, что они могли что-то вывезти. Но слово за слово, и выяснилось — они думали не о зажигалке, а о янтаре.

— Что?!

— Это я пришел к такому выводу. Пасечник и в самом деле золотых дел мастер, он и янтарем занимался. Вывозили они его от нас нелегально, и теперь приехали за новым товаром, Вивьен должна была его им достать, а посредником был, увы, мой брат.

— В контрабанде?!

— Не только, вообще во всей цепочке добычи янтаря.

— Откуда вы это знаете? — удивилась я. — У вашего брата и крошки янтаря не было.

— Нет, был, — тихонько проговорила Юлита.

Удивленные и заинтригованные, все уставились на нее. На лице пана Ришарда явно читалось подозрение. Юлита обратилась прямо к нему:

— В той комнате, где покойник… вы не обратили внимания? Из опрокинутой люстры мне какие-то мелкие камушки высыпались на ноги, и только сейчас я сообразила, что это был янтарь. Я же знаю, как выглядит необработанный янтарь, у Иоанны я видела его сколько раз. А там… немного его было, всего с полкило. Но был!

— Я и в самом деле не обратил внимания, — признался пан Ришард. — Полкило мелкого янтаря — это не такое уж большое состояние.

— Первый раз слышу! — недовольно скривился Собеслав. — Может, это какие остатки у него завалялись? В доме я никогда янтаря не видел.

— Тогда откуда же вы знаете, что он имел дело с янтарем и перепродавал его Пасечникам?

— От сестры. Я говорил с ней на эту тему. Припомнил все сказанное другим и то, что раньше слышал, да пропускал мимо ушей. Наверное, Мирек воспользовался подвернувшейся оказией, по дешевке скупил янтарь у рыбаков на Балтике, необработанный. Там много людей занимается сбором янтаря. И сообразил, что на такой штуке можно подзаработать. Через Вивьен дошло до Мирека, что Пасечников янтарь страшно интересует, ну и он… Что тут говорить?

Я прекрасно знала и понимала всю эту механику. Профессиональные сборщики янтаря на Балтике неохотно расстаются со своими сокровищами, но денежки нужны на жизнь, а Мирек обладает огромной силой убеждения. Мог попасть на урожайный год, и закупил побольше и подешевле. А потом с выгодой перепродал Пасечникам. То же, что высыпалось на ноги Юлите, — жалкие остатки.

— И Пасечники тебе обо всем рассказали? — засомневался Витек.

— Не обо всем и не сразу, но и из вопросов можно сделать далеко идущие выводы, — пояснил Собеслав.

— Из каких же их вопросов у вас так все складно получилось?

Юлита и Собеслав принялись докладывать, перебивая друг друга:

— Им очень хотелось знать, произвела ли полиция полный обыск в их доме и не обнаружила ли чего необычного…

— Ведь необычное может и на след убийцы навести…

— Допрошены ли все общие знакомые?

— А какие общие? — тут же вцепилась в Юлиту Малгося.

— Я как раз их об этом и спросила, — призналась Юлита. — Удивилась, и у меня как-то бестактно вырвалось. А у Пасечнихи тоже непроизвольно вырвалось: ну хотя бы пана Майду или пана Вензела.

— И вообще он был спокойнее, она сильно нервничала, — подтвердил Собеслав. — Но сразу прикусила язык и потом старалась молчать.

— Минутку! — вмешался пан Ришард. — Вензел? Хеня Вензел? А он тут при чем?

— Сидит тот Хеня, что с Вандзей? — тоже заинтересовалась Малгося.

— Да, тот самый парень, водитель. У нее нечаянно вырвалось.

— Понятное дело, — кивнул пан Ришард. — Общий знаковый. Чей?

— Наверное, Вивьен и пана Мирека.

— Спятила баба, что ли…

Сдается мне, что ты разом назвала самых злейших врагов Кшевца, — заметил Тадик, с большим интересом прислушиваясь к нашему разговору, и положил себе в мисочку немного бобов.

— Вообще одних врагов, — поправила я его. Взаимных. Все против всех. Майда кидался с вилами на Хеню.

— А с чего вдруг вы вообще заговорили о янтаре? — допытывался Витек.

— Да случайно, — пояснила Юлита. — На ней была висюлька, почти такая же красивая, как те, которые делает твоя волшебница Беата. Я обратила внимание на украшение и искренне похвалила его, а та похвасталась, что это одна из работ ее мужа.

Беата! Господи Боже мой!

— А в Калифорнии, как ни странно, янтарь мало знают, — подхватил тему Собеслав, что я автоматически подтвердила, кивнув головой. Знаю, я там был.

И теперь мы уже не сомневались, что поделки Пасечника, пользующиеся в Америке бешеным успехом, были из янтаря. Вопрос — откуда он его взял? Из Тихого океана выловил? Наверняка нелегально провез через границу, и немалое количество, несколько килограммов. Отсюда и испуг Пасечников, когда мы заговорили о перевозках через границу. Мы-то имели в виду зажигалку для Майхшицкой, а они, конечно же, сразу подумали о контрабанде янтаря.

— Если янтарь был сырой, на три года работы им понадобилось не меньше десяти килограммов, а то и все двадцать, — рассуждала я вслух, так как о янтаре много знала.

Сколько лет янтарь был моей страстью, хобби, приключением и большой любовью. Потом я познакомилась с Беатой, художницей и мастером по резьбе, обладающей просто неземным талантом. Езус-Мария, я ведь должна была позвонить ей сразу же по возвращении! Она ждала с уже почти готовыми для меня изделиями, нам оставалось обсудить кое-какие мелочи. И я забыла о Беате! Работала она лишь по вдохновению, и, если его не было, месяцами не прикасалась к работе. Материал для нее был у меня, может, своим опозданием я выбила ее из творческой полосы, склеротичка несчастная!

Ладно, это мои проблемы, продолжим общий разговор о янтаре.

— Уж не знаю, как они его незаметно перевезли через границу. Ведь это большой мешок, ну, два поменьше. И пограничники особенно внимательны к этому товару. Впрочем, только у нас, в других странах янтарь не играет такой роли. Не наркотик, не взрывчатка, не живой человек…

— А что касается Мирека, — угрюмо добавил Собеслав, — то я кое-что вспомнил. В один из своих приездов сюда я, по его просьбе, сделал ему снимки кусков янтаря. Я вообще могу сфотографировать все, что угодно, и при этом не слушая, что мне говорят. А сейчас вспомнилось, что он тогда говорил о каком-то очень выгодным деле, потому что ему янтарь достался почти даром. У какого-то пьянчуги на побережье купил. Так что сами собой приходят в голову определенные ассоциации.

Марыся гневно заявила, что от своих ассоциаций у нее голова идет кругом.

— Вот, спрашивали они вас об обыске, и сам собой напрашивается вопрос, сколько же этого янтаря у них было? Значит, не весь тогда провезли через границу? Не все забрали, часть оставили здесь? И спрятали? Где? У врагов?

— У общих знакомых, — ядовито подсказал Витек.

— И еще из подслушанного следует, что они кому-то за что-то еще не заплатили, — напомнила я. — Кому? За что?

— Судя по едва скрываемой радости, когда они узнали о смерти брата, то ему, — сухо заявил Собеслав. — Однако я могу и ошибаться. Но наверняка не потребую от них вернуть долг.

— А ваша сестра?

— Габриэла? Думаю, она о чем-то догадывается, но, уверен, у нее все перепуталось. Во всяком случае, она слова дурного о брате не скажет, чтобы не замарать его память. Это моя доля — марать память и святотатствовать.

И все же янтарь у Мирека она видела, причем большое количество, и считает, что он взялся просто оказать услугу знакомым, ничего на этом не заработав.

Да, вся эта история казалась нам чрезвычайно запутанной и сложной, и выходило, покойник был опутан несколькими аферами, к тому же скромную — так я думала — янтарную аферу Пасечников я совсем не осуждала, а, напротив, одобряла. Ведь тем самым они на Западе сделали неплохую рекламу янтарю, так дай бог им в этом благородном деле и дальнейших успехов.

Сформулировать суть происходящего взялся Тадик. Ведь надо же выделить главное в этом нагромождении мошенничеств разного рода.

— Ну хорошо, здесь янтарь, там долги, здесь враги, там безвинно зарешеченный какой-то Хеня, а где же зажигалка?

— Ну вот, а про Шрапнеля забыл! — упрекнула я Тадика. — Давайте обсудим и его. Что нам конкретно известно о нем?

Мне взялись отвечать одновременно трое: Собеслав, Малгося и Витек. Причем Собеслав располагал сведениями, полученными от полиции, а Малгося с Витеком — от Марты.

Шрапнель напал на золотую жилу. Он стал главным поставщиком покойного Мирека, снабжая его растительными отбросами, и, видимо, главным разработчиком преступной идеи во всех ее реальных проявлениях. Мирек с энтузиазмом подключился к афере, что и породило столько его врагов. Что он при этом думал — трудно сказать. Об их взаимоотношениях нам ничего не известно, а у меня даже мелькнула мысль, не поискать ли моей зажигалки именно у Шрапнеля. Мысль как мелькнула, так и исчезла — оказывается, на Собеслава снизошло вдохновение.

Он подсказал фотографу идею: пан Мирек одарил Шрапнеля каким-то презентом. Ведь менты знали, что из дома покойника исчезла зажигалка, большая, настольная. И мучила она их не меньше, чем меня. Фотограф немедленно поделился прекрасной идеей со следователем, и полиция с энтузиазмом набросилась на жилище Шрапнеля в поисках пропажи. Я не очень охотно согласилась подождать результатов полицейского обыска и самой пока не вмешиваться.

— Я бы на всякий случай спрятала это где-нибудь, — посоветовала Малгося, ткнув пальнем в украденную у покойника зажигалку, стоящую на столе посередине гостиной. — Ну зачем она тут стоит, тем более — все равно не работает.

— Спрячь ее так, чтобы легко было найти, — посоветовал Витек. — И тогда она пропадет с концами, ведь известно, ничто не пропадает так надолго, как спрятанное на самом виду.

Я пообещала. Итак, Шрапнель в каком-то отношении занял свое место. Теперь очередь за Майдой. О нем я и заговорила:

— Икается мне этот Майда, и чем дальше, тем чаще. Мне бы тоже хотелось знать, кто это такой. Вроде бы одна женщина говорила, что именно он начал растительную авантюру, а потом этот скандал стал разрастаться с неслыханной силой. И все началось якобы с сирени с красной полосой. Помню, мне еще давно звонил какой-то раздраженный мужчина, спрашивал, не попадалась ли мне такая сирень. К счастью, нет. Что скажете, пан Ришард?

— Тут бы нам пригодился Хеня, — встрепенулся пан Ришард. — Я этого Майду в глаза не видел, а Хеня к нему ездил, привозил ему саженцы, что-то забирал, но точно я не знаю ничего. А Хеня очень жаловался и, извините, не стесняясь в выражениях поносил этого Майду, потому что все привезенные Хеней растения оказались больными или бракованными. И с вилами кидался на Хеню, словно это его вина. А ведь он только доставщик. И еще одно…

Мы терпеливо ждали, а пан Ришард пытался вспомнить что-то еще, связанное с Майдой. И сомневались, вспомнит ли. Все знали — пан Ришард лучше помнит, скажем, все мелочи, связанные с изоляцией ограждения, чем какое-то растение. А он вспомнил, хотя и не совсем точно.

— Что-то у него выросло, — наконец сказал он. — Не знаю что, и не знаю, почему он так бесился из-за этого. Выросло как-то не так. Да ведь я об этом уже слышал от пани Иоанны, что одно растение портится от того, что рядом посадили другое, неподходящее и даже вредное. И Хеня что-то в этом роде говорил… Майда не верил во что-то… но если убедится, то прикончит мерзавца. Так выражался. Вот именно эти слова я и запомнил, и больше мне из себя ни капли не выжать, даже если лопну. А с зажигалкой тут ничего общего.

С зажигалкой и в самом деле ничего, но я сразу же вспомнила историю с невыносимо вонючим растением, о которой уже столько рассказывала. Неужели пан Майда рассеял его на своем участке, не поверив в вонь? И семена ему доставил пан Мирек?

Нет, не сходится. За горстку семян покойник не мог запросить большую сумму, и на кой ему было паскудить участок Майды без всякой выгоды для себя?

И мысли опять вернулись к зажигалке. Значит, полиция станет действовать явно и прочешет владения Шрапнеля. А мы что же?

— А у них много закоулков и чуланчиков? — спросила я Юлиту. — Шкафчиков, тумбочек?

Юлита сразу же поняла, почему я этим интересуюсь.

— Так, не очень. Средне. Но не могла же я рыться в их шкафчиках и чуланчиках, я и так шла в туалет кружным путем, еле волоча ноги, как можно медленнее и рассматривала все попадавшееся на глаза. Старалась в углы заглядывать. И ничего похожего по дороге не попалось.

— Мое мнение — вашей зажигалки там нет, — заявил Собеслав. — У Пасечников с ней ничего общего, разве что в их отсутствие Вивьен ее куда-то сунула. Они могут и не знать о ней.

— А ремонтировать квартиру они будут? — поинтересовалась Малгося. — Ну, не полный ремонт, а хотя бы косметический?

— Наверняка будут, вонь там осталась.

И тут все мы так уставились на пана Ришарда, что он капитулировал сразу же, и не пытаясь сопротивляться.

— Ну, ладно, я могу, с моими рабочими… только как же это будет выглядеть? Ни с того ни с сего заявлюсь к ним. Или пришлю рабочих с лестницей, а у нас — никакого договора? Как вы это себе…

— Очень просто. Вы еще раньше договорились с Вивьен Майхшицкой.

— Да я в глаза никогда никакой Майхшицкой не видел! Вообще ее не знаю!

— Какое это имеет значение? Они же об этом тоже не знают. Вы договорились с хозяйкой две недели назад, что придете после приезда Пасечников и уже с ними конкретно все обсудите и подпишете договор. Так что запросто можете отправляться к ним, авось попадутся на крючок…

Верная Малгося поддержала меня:

— Такой порядочный глава ремонтной конторы, честный, раз обещал, значит, пришел — в наше время большая редкость. Сами знаете, люди вашей специальности нарасхват. А тут вдруг сам по себе приходит, и напоминать не надо. Это же чистое золото!

Пан Ришард поддался нашему объединенному натиску. И мы и он прекрасно понимали, что, делая ремонт, даже косметический, рабочие могут обшарить дом от фундамента до крыши. Зажигалка — это вам не алмаз из королевской сокровищницы, такие вещи в сейфы не запирают. И не украденная. Хотя, на самом деле, украденная… но вряд ли пан Мирек хвастался, что украл, а если инициаторшей вообще была Бригида Майхшицкая, то Пасечники и вовсе не имели о ней понятия. А Вивьен и в самом деле могла не ставить их в известность.

Собеслав не выдержал. Слишком уж тесно увязываем мы его брата с Вивьен. А Майду бросили на пол-пути.

— А у Майды, между прочим, нет алиби! — вдруг громогласно заявил он.

Шесть пар глаз уставились на него с безмолвным вопросом. Малгося застыла, привстав со стула. Шлепнувшись обратно, недовольно заявила:

— Даже чаю приготовить себе не могу! Все какие-то сенсации!

— Дай свой стакан, я приготовлю, — вызвался Витек из-за буфета. По своему обыкновению, он стоял, опираясь на него.

— Ну! — не утерпела я. — У Майды нет алиби. Откуда вы знаете?

— От Казя. Полицейского фотографа. Полиция у всех проверяла алиби, не имели его только четыре человека — две женщины и двое мужчин. Что касается мужчин, то это Хеня и Майда.