— Не понял! — удивился Мачек.

— Да нет, это я так... комплименты делаю. И что дальше?

— А дальше я и сам не знаю что. Вот теперь узнаю, что сын Хенека приехал и забрал карты, и очень боюсь, как бы Хенек не влип в какое грязное дело.

— Знаешь ли ты, мой дорогой, что ничего в мире я так не жажду, как разыскать некомплектную карту! — со злостью сказала я. — Опиши мне того кретина, который велел тебе забыть о ней!

— Что ты говоришь! — удивился Мачек. — А в чем дело?

— Может, потом и скажу. Так кем был тот твой турист?

— Если бы я помнил! Смутно помнится, у него где-то на Западе была мастерская, но вот какая... То ли сапожная, то ли шорная... Как-то с кожей связано, с выделкой кож...

— Скорняк?!

— А что, у тебя есть знакомый скорняк? Сколько эмоций может вынести человек за один раз? У меня создалось впечатление, что я алчно пожирала, в жуткой спешке, нечто смачное, чтобы не успело сбежать. Теперь, заглотав, могу передохнуть. Переваривать пищу надо спокойно...

— О скорняке приходилось слышать, — небрежно информировала я обоих братцев. — Некомплектная же карта представляет собой государственную тайну, поэтому о ней не будем. Скажу лишь, что тайна не военная, но очень опасно держать такую карту у себя, все равно что гремучую змею...

Вспомнив, что у меня дома лежит кусок гремучей змеи, я вскочила с места, заявив оторопевшим хозяевам:

— Не знаю почему, но все наиболее важные и самые замечательные идеи приходят мне в голову именно тогда, когда я общаюсь с людьми. Мне надо немедленно возвращаться! И учтите, мне ничего не известно ни о какой некомплектной карте, первый раз слышу о такой. И вообще, у меня склероз...

Подумав, я решила привлечь Мачека к делу. Знала его давно, доверяла во всем, а он к тому же знал Хенека. Правда, по зрелом размышлении я вспомнила, что видела этого Хенека, когда в давние годы он как-то раз пришел ко мне с Мачеком. И с большой эльзасской овчаркой. Из-за нее я совсем не запомнила Хенека, зато ее прямо как сейчас вижу. Из-за такого нечеткого воспоминания экспертом по Хенеку оставался Мачек. В конце концов, надо же мне с кем-то говорить, а разговоры с Алицией были слишком накладны.

В ходе бесед с Мачеком мы наметили важнейшие фигуры среди охотников за сокровищами. А авангарде, наголову опередив остальных мошенников, прочно утвердились Михалек и Мундя, ноздря в ноздрю с ними шел скорняк. Совершенно ничего не известно нам о человеке, который вместе с Михалеком перефотографировал карты, разве что одно — по возрасту он был старше остальных. Кстати, их поведение в тот момент свидетельствовало о желании сохранить факт перефотографирования карт в тайне, видимо от Мунди, так что они могли представлять интересы конкурирующей шайки. Темной лошадкой оставался и сын Хенека, взявший карты у брата Мачека.

Вскоре я с торжеством известила Алицию по телефону, что в Высоком Лесу (решила не называть по-немецки Хоэнвальде) обнаружилось дополнительное дерево с точкой на стволе, выросшее на сторожке у въезда в парк. В ответ Алиция сказала, что фамилию слуги сообщит в письменном виде. Интересный разговорчик, если бы компетентные органы подслушали, наверняка бы заинтересовались нами. Прямо шифр!

Поскольку и Алиция со своей стороны заверила меня в кристальной честности Настермаха, которого лично знала, я отбросила подозрения против этого человека, но тогда как объяснить, что в руках Фреди оказалась нужная нам штабная карта?

— Выходит, Мундя стащил только одну карту, — рассуждал Мачек. — Остальные прихватили Алиция и мой брат. Если бы штабная карта с Хоэнвальде исчезла вместе с Мундей, все было бы ясно, но она оказалась у Фреди.

— О Хоэнвальде знал еще и ординарец, — напомнила я. — Неплохо было бы раздобыть его фамилию и адрес. Имя обещала сообщить Алиция. Эх, если бы знать, каким образом у Фреди оказалась карта!

— Повтори еще раз весь разговор с ним. Я повторила слово в слово, и он очень не понравился Мачеку.

— С чего вдруг он спросил про фотографию карты? Постороннему человеку такой вопрос просто не пришел бы в голову. Наверняка он что-то знает, а карту тебе показал как приманку...

— Да что он может знать! Он намного моложе остальных и в те годы просто не мог принимать участия в махинациях, — возразила я.

— Сколько же ему, по-твоему, могло быть тогда лет?

— Да не больше шести.

— Ив этом возрасте он интересовался фотографией, пропадал в дядюшкиной фотолаборатории? И так хорошо запомнил твою Алицию?

— Насчет Алиции ты не прав, кто раз ее увидел, запомнит на всю жизнь. А вот все остальное... Наверное, наврал мне. Сказал, карта ему досталась от Настермаха.

— Не верю.

— Я тоже. Но если бы сказал, правду, если бы все это время карта провалялась у него, тогда самым подозреваемым оказывается ординарец. Только он один смог бы обойтись без этой карты. Впрочем, Мундя знал ординарца, они могли действовать вместе. А что касается Фреди... Тогда он действительно был слишком мал, но потом мог что-то услышать о богатствах, запрятанных немцами, и картах. Может, заинтересовался этим, сам принялся разнюхивать, может, связался с другой шайкой, из подросшей молодежи...

— Да, теперь молодежь пошла шустрая, — согласился Мачек.

Долго, на все лады обсуждали мы загадку. Слишком мало фактов, слишком много неясностей. Ясно одно: начатая много лет назад преступная деятельность не прекратилась до сих пор, продолжается и в наше время. И Матеуш был такого же мнения.

Наверняка исчезновение «Цыганки» нанесло шайке большой ущерб, не исключено, тот, у кого находилась другая половинка карты, пытался разыскать первую. Отсюда такой горячий интерес к картам. Возможно, на штабные карты наносили новые крестики уже позже, получив новые данные. Оказавшийся в распоряжении Алиции фрагмент карты не подходил к остальным по своему масштабу, да и вообще составлял едва одну пятнадцатую общей карты. Нам с Мачеком удалось путем длительного сравнения с картами атласа определить, какую именно часть бывшей Германии он обозначает, но это нам ничего не дало.

— Прежде чем мы отправимся разыскивать ординарца...

— начал Мачек.

— Как это — отправимся? — удивилась я. — Ты тоже намерен разыскивать?

— А ты что думала! Меня тоже вся эта история чрезвычайно заинтересовала, к тому же твоя миссия может оказаться опасной, двоих как-никак трудней пристукнуть, чем одного.

Я очень обрадовалась.

— Прекрасно, дождемся письма от Алиции и отправимся.

— Нет, — возразил Мачек. — Я считаю, сначала надо разобраться с Фредей.

— Ты прав, — согласилась я. — И даже знаю, как к нему подступиться. В доме напротив живет один мой хороший знакомый. Удивится, конечно, что я вспомнила о нем через столько лет, но пусть удивляется.

Когда я со всей серьезностью объявила Балтазару, что влюбилась в его соседа, который живет вот в том доме, как раз напротив, тот долго хохотал, шлепая себя по ляжкам, а потом счел нужным проинформировать меня — тот человек женат и ему, Балтазару, жена того человека кажется намного меня моложе. Грустным голосом я согласилась с этим бестактным замечанием. Да, я знаю, на взаимность мне рассчитывать нечего, я и не рассчитываю, с меня достаточно хотя бы говорить о предмете моей любви, узнавать о нем, как он живет, как раньше жил, чем занимается. Это хотя бы мысленно приблизит меня к любимому, хоть как-то успокоит изболевшееся сердце.

Балтазар ржал, как целое стадо жеребцов, а закончил громоподобным зовом:

— Дарееееек!

На лестнице послышался громкий топот, и в дверях показался сын Балтазара Дариуш, которого я до этого видела в возрасте четырех лет. Теперь мальчику было девятнадцать.

— Когда отец включает сирену — надо поспешить, — значит, предстоит что-то интересное, — сказал он мне в радостном — ожидании. Ты чего, тато?

Особой деликатностью Балтазар никогда не отличался и сейчас тоже без околичностей сообщил сынуле об «очередном бзике» этой старой бабы. Я не обиделась, знала, на что шла. Только при чем тут Дарек?

— А что я говорил! — еще больше обрадовался Дарек.

— С удовольствием помогу этой симпатичной пани. Видишь, второй раз пригодятся мои фотографии.

Какой милый мальчик, хорошо, что не в папу пошел. Я выжидающе смотрела на него, и мне пояснили, в чем дело.

Оказывается, когда Дареку стукнуло шесть лет, отец подарил ему на день рождения бинокль. Финансовые возможности пана Балтазара позволяли ему подарить сыну целый телескоп или даже обсерваторию, но пока папаша ограничился биноклем. На Рождество ребенок получил микроскоп, а на следующий день рождения — фотоаппарат с телеобъективом и прочими насадками. Сын с малолетства проявлял интерес к оптическим приборам.

Как правило, семилетние мальчики ночной жизни не ведут, их рано загоняют спать. Что вовсе не значит, что они послушно спят. Мальчишка потихоньку выбирался из постели — чудесные игрушки непреодолимо манили к себе, отгоняли сон. В тишине и спокойствии он без помех наслаждался волшебными приборами, практикуясь на том, что оказалось под рукой, а именно — доме соседа.

Вот таким образом передо мной как на ладони предстала вся подноготная о Фреде за последние пятнадцать лет. Правда, в последние два года Дарек несколько охладел к своей страсти, отвлекали девушки, зато накопленное с годами мастерство проявлялось в отличном качестве пусть и редких снимков. Ясное дело, Фредя сам по себе Дарека не интересовал, на Фредю Дареку было наплевать, он просто был предметом многочисленных экспериментов. На Фреде Дарек испробовал все новинки науки и техники последнего десятилетия, и прежде всего в области ночных съемок с помощью приборов ноктовидения и прочих премудростей вроде съемок в инфракрасных лучах, о чем я не имею ни малейшего понятия, потому и попросила этого поразительного юношу в разговоре со мной обойтись, по возможности, без технических и научных подробностей, а сразу перейти к делу, учитывая мою неграмотность.

И тут с самого начала подтвердились мои наихудшие опасения. Фредя лгал мне как сивый мерин. Уже на одном из первых снимков я увидела, как в темноте из его дома выходил Михалек собственной персоной! А этот паршивец Фредя так долго думал, когда я спросила его, не знаком ли он с Михалеком! Думал, как половчее ответить мне... На других фотографиях я уже не встречала знакомых, хотя вот эта рожа вроде бы мне где-то попадалась... Надо бы показать Дарекову коллекцию Мачеку. Дарек не раздумывая согласился дать мне всю коробку со снимками, с возвратом конечно.

А потом пошли и вовсе потрясающие вещи. Тут мальчик упражнялся с телеобъективом. Вот два человека нагнулись над столом и рассматривают лежащие на нем предметы — бумажник, блокнот и какие-то бумаги. Умница Дарек не ограничился общим планом, сосредоточил свое внимание на бумагах, и на нескольких снимках бумаги стали главным объектом, все увеличиваясь в размерах. Вот уже на одной из них можно было прочитать запись по-немецки и фамилию — Хайнрих В. М.

— Квитанция из химчистки на кожаное пальто с гарантией, — с гордостью информировал меня Дарек. — Отец сумел перевести написанное.

А вот просто шедевральный снимок! За столом сидит мужчина. На столе чашки, сахарница. В руке у мужчины малюсенький кадр фотопленки. На следующей фотографии уже один кадр, без мужчины и сахарницы. Вот кадр крупным планом-карта! А вот снова общий план, мужчина держит в одной руке зажигалку, а в другой почти сожженный кад-рик фотопленки. Забыв о конспирации, я завыла диким голосом:

— Пленка! Нужна пленка! Раз у тебя есть фотографии, должен быть негатив! Мне нужен негатив, чтобы сделать увеличенный снимок!

Ничуть не удивившись, потрясающий юноша ответил:

— Тогда придется спуститься вниз, покажу пани на экране этот же кадр в увеличенном виде. Мне понравилось, как горит, и я переделал этот кадр в слайд.

— Сейчас пойдем, только я тут просмотрю до конца.

— Тут я уже снимал кинокамерой, но не знаю, есть ли там что для вас интересное. Зимой окна у соседей были закрыты, только летом распахнуты.

— И ты одиннадцать лет провел в беспрерывных съемках?!

— Нет, конечно, — смутился Дарек. — Снимал время от времени. А чтобы изо дня в день, так только один раз, когда сломал ногу, пришлось неподвижно сидеть дома и от нечего делать... Дни напролет проводил я тогда на балконе, ну и напрактиковался.

Очень мне понравился один цветной снимок, представляющий ногу. Точнее, не целую ногу, а только кусочек — стопа человека, пятка приподнята, носок касается земли. Обута нога в элегантный ботинок бежевого цвета, и носок тоже бежевый, но чуть темнее, а над носком виднелся край брюк песочного цвета. Очень мне понравилась цветовая гамма.

Увидев, что меня заинтересовало, Дарек покрылся в фотографиях и вытащил еще одну.

— Пани обратила внимание на очень любопытный экземпляр, — похвалил он меня. — Исчезающий объект.

— Почему исчезающий?

— Кошмарный тип! Сколько я намучился, пытаясь заловить его в объектив, вы не представляете! Появлялся и исчезал неожиданно и самым таинственным образом, так и не удалось сделать его фотографии. А я специально за ним охотился, амбиция заела! Вот только одно фото, где кое-что удалось запечатлеть, на других и того меньше.

И Дарек показал фотографию, представляющую входящего в дом Фредй мужчину. Сам мужчина был уже в темном проеме двери, хорошо получилась лишь исчезающая последней нога.

— Расскажи подробней об этом человеке, — попросила я. — Как давно ты его видел? Часто ли приходил к Фреде? Днем или под покровом ночной темноты? Долго ли сидел в доме?

— Не так давно. Долго в доме не сидел, не больше четверти часа. И приходил в разное время, то днем, то вечером, как придется. Сколько я нервов на него потратил!

— А в чем дело?

— Говорю — исчезающий объект! Пришел, я как раз сидел на балконе со своей ногой, аппарат рядом. Схватился за аппарат, гляжу в объектив, а снимать некого! Исчез, подлец! А я собственными глазами видел, как он по лестнице к двери поднимался! Ладно, думаю, будешь выходить — поймаю. Дождался, выходит. Я схватил аппарат и щелкнул, заранее все навел, так что вы думаете? Пустой кадр! Исчез, подлец! Нет его в кадре и все! Куда делся — ума не приложу. Машины там никакой у него не было, просто испарился. Ну, я разозлился и решил — все равно поймаю. Решил не отвлекаться на другие объекты, установил камеру, навел на дверь соседа, оставалось только щелкнуть. Так этот тип больше не появился, подлец! Напрасно я дежурил несколько месяцев. Да что месяцев, год, не меньше!

— А до этого он много раз приходил?

— Раз десять года за четыре.

— И камера у тебя до сих пор наведена?

— Нет, снял наблюдение год назад, из чего следует, что его не было здесь года два. И осталась у меня от него только вот эта нога.

Не знаю, почему Балтазара так рассмешило то, с каким интересом разглядывала я на экране большую карту. А ведь она представляла фрагмент уже мне знакомой карты, только белых лепешек на ней не было. Уничтожили негатив, наверное, сделали снимок... Мужчину, который сжег кадр пленки, Дарек полностью проигнорировал, крупным планом выделив лишь его руки. Удивило меня, как этот мужчина держал горящую пленку. До конца держал, ему чуть пальцы не опалило. Почему держал до конца, всякий нормальный человек просто бросил бы горящую пленку в пепельницу?

— А у него протез, — пояснил Дарек. — Я его до этого видел, бывал у них часто этот тип, как раз в то время, когда я сидел с ногой.

А Балтазар просто покатывался:

— Глядите, и в этого влюбилась! Бедняжка, вид только сзади. Слушай, сын, а вида спереди этого человека у тебя не найдется? Чтобы наша Иоанна утешилась.

— Нет, не найдется, я только сзади снимал. Я вдруг вспомнила слова юноши, сказанные в самом начале нашей встречи.

— Что значат твои слова о том, будто твои фотографии пригодятся второй раз? Уже когда-то пригодились?

— Еще как пригодились, когда года три назад кто-то пытался забраться в коттедж соседей.

— Четыре года назад, — поправил папочка.

— Может, и четыре. Пытались залезть в их дом, нагло, средь бела дня. Соседи куда-то уехали, а я по своему обыкновению сидел и фотографировал. Мне сначала в голову не пришло, что это попытка кражи со взломом. Уже потом, когда приехала милиция, я сообразил и отдал им свои фотографии. Только благодаря им и схватили голубчиков. Впрочем, кажется они не много там украли.

Представляю себе, как «обрадовала» Фредю такая неожиданная помощь. Ага, уточним еще одно обстоятельство.

— Мужчина с протезом тот самый, что приносил квитанцию из прачечной?

— Нет, другой. У того руки были нормальные.

— А ты и в Хайнриха влюбилась? — ехидно поинтересовался Балтазар.

— Я влюблена во все, что делается в доме напротив, —веско заявила я.

— А что, запрещается?

— Ненормальная, опять во что-то ввязалась! — упрекнул меня Балтазар. — И когда ты поумнеешь? Пора бы уж!

Заверив Балтазара, что никогда не поумнею, я поблагодарила за помощь, прихватила все, что дал Дарек, и поехала к Мачеку. Там рассыпала на тахте полученные фотографии, и Мачек принялся их разглядывать. И вот сенсация — Хайнрих оказался тем самым скорняком! Если, конечно, верить тому, что человек, заклинавший Мачека бояться как огня некомплектных карт, был скорняком.

Нас с Мачеком очень заинтересовало сообщение о краже со взломом в доме фреди. Через друзей в милиции мне удалось ознакомиться с закрытым делом.

Взломщиками оказались представители местного хулиганья, некий Дойда и некий Зомбек. Милиция их сразу поймала, а они сразу во всем признались, поскольку, оказывается, выполняли благородную миссию.

Один человек нанял их для того, чтобы они забрали из временно опустевшего особняка принадлежавшие этому человеку вещи, которые хозяин особняка украл у этого человека. Ничего ценного, просто фотоснимки и карты, но тот человек уже давно коллекционирует такие вещи, а мерзавец пришел в гости и украл. Через милицию в таких случаях не действуют, верно ведь? Вот тот человек и попросил Дойду и Зомбека оказать ему услугу: забраться в дом и отобрать у узурпатора его собственность.

Ничего ценного, избави Бог, не трогать, только карты и фотографии. На всякий случай принести ему все, какие найдутся в доме, он уж сам свои отберет.

Дойда и Зомбек честно выполнили свою задачу, перерыли весь дом и принесли заказчику все географическое, что под руку попалось. Возможно, небольшой беспорядок в доме и оставили, но ведь их нанимали не для того, чтобы наводить порядок. Заказчика честные жулики не знают, видели два раза в жизни — когда их нанимал и когда принимал товар за наличный расчет. Как выглядел? Лохматый и кудлатый, чистая обезьяна. Да, они тоже думают, все поддельное: и патлы, и борода, и усы. И вдобавок на носу пластырь наклеен. Нет, ни в жизнь его не опознают.

Пострадавший заявил, что у него и в самом деле из дома ничего ценного не исчезло, взяли только старые бумаги, он и сам собирался от них отделаться, так что самой крупной потерей можно считать испорченный замок во взломанной входной двери. А вообще он никогда в жизни ни у кого ничего не крал, поклеп это. Поскольку на счету у Зомбека уже было несколько взломанных ларьков, он, как рецидивист, получил три года. Дойда же на стезе взлома подвизался первый раз, прошлое его было безупречным, он отделался условным наказанием. Условное на целых четыре года. Хорошо, что его не посадили, парень был насмерть испуган случившимся и, чтобы расстаться с нехорошей компанией, решил вообще скрыться из Варшавы. Не было в нем, видимо, преступных наклонностей.

Мне хотелось побеседовать с неудачливыми взломщиками. Зомбек исключался, меня не устраивало его теперешнее окружение, а вот Дойду я попыталась разыскать. Его мать и сестра сначала в ответ на все мои расспросы только отмалчивались, но мне удалось доказать, что с преступным миром меня ничто не связывает, напротив, я как раз с этим миром борюсь, и мне нужна помощь их Леонарда. Наконец, сестра парня согласилась раскрыть место пребывания брата. Он выехал куда-то под Болеславец, во всяком случае они пишут ему до востребования на почту в Болеславце. Точного адреса они не знают, парень работает где-то в лесничестве.

От Алиции пришло письмо. Ординарца звали Бенон Гобола, тридцать лет назад проживал в Валбжихе на Вроцлавской улице. Может, он и жив, тогда был совсем молодой и здоровый, да и теперь не очень старый. Во всяком случае, еще не пенсионер.

Стало ясно, что выезда на Западные Земли мне никак не избежать.

В Валбжих мы поехали вместе с Мачеком. Ни малейшего следа Бенона Гоболы там обнаружить не удалось.

— Что делать? — размышляла я вслух, глядя на громадный жилой дом, выросший на месте того, где тридцать лет назад проживал бывший немецкий ординарец Бенон. — Пойти к районным властям и притвориться, что намерена писать историю Валбжиха, выбрав в качестве примера вот этот дом? Или сразу идти в милицию?

— Или к дворнику, — продолжал рассуждения Мачек. — Но и в милиции, и дворнику надо сказать, зачем мы его разыскиваем.

— Как зачем? Узнать о моей родственнице, пропавшей в последние дни войны. Я давно разыскиваю ее и вот узнала, что Гобола располагает какими-то сведениями о ней. А у нее дети за границей, просили меня узнать о мамочке, хотят на ее могиле памятник поставить.

Идея с памятником очень Мачеку понравилась, и мы поделили между собой учреждения, чтобы сэкономить время. Ну и выяснилось, что из всех учреждений только милиция не подвела. Правда, участковый был молод и ничего не слышал о Бе-ноне Гоболе, но дал нам хороший совет: разыскать предшественника его предшественника на многотрудном посту участкового. Тот предыдущий предшественник уже давно на пенсии и разводит у себя в деревне кроликов, но молодой участковый много слышал о нем и очень советует порасспросить его. Очень любознательный был участковый... И живет недалеко, всего сорок километров.

Мы с Мачеком поехали и не пожалели. Любознательный участковый хорошо помнил Гоболу, и не столько из-за него самого, сколько из-за доноса, который на него поступил. Лет десять назад. Дескать, к этому Гоболе приезжают иностранцы из ФРГ, наверняка шпионы. Милиция обязана была проверить, донос оказался ложным, но вот в памяти старого милиционера остался. Кто писал донос? А как же, помню, я все помню. Трудзяк писал, Чеслав Трудзяк.

Когда мы ехали обратно, Мачек сказал:

— Знаешь, доносчик может оказаться для нас полезнее самого Гоболы, ты так не считаешь?

— Чеслав Трудзяк, — с сомнением покачала я головой. — Ох, не знаю. Теперь и его будем искать?

А ты не считаешь, что количество причастных к нашему делу возрастает с устрашающей быстротой? И придется нам с тобой остаток жизни провести в Валбжихе.

Вопреки моим мрачным предположениям Трудзяк отыскался просто-таки до неприличия легко, достаточно было заглянуть в телефонный справочник города Валбжиха. И оказался самым что ни на есть типичным общественником-энтузиастом, из тех, кому некуда девать кипучую энергию. Историю с Гоболой он помнил прекрасно и до сих пор не мог простить властям, что они оставили без внимания его «сигнал».

— Жил я тогда как раз напротив Гоболы и все видел, — рассказывал Чеслав Трудзяк, довольный тем, что у него нашлись слушатели. — То и дело к нему приезжал один подозрительный тип на машине с немецкими эфергешными номерами и по целым дням шептался с Гоболой, очень подозрительно это выглядело, все старались, чтобы их никто из приличных людей не услышал, И еще один приезжал, так наоборот, не показывался Гоболе на глаза, а следил за ним. Тот едет на велосипеде, а этот приезжий следом за ним на своей машине, спрячется за углом и подсматривает, куда тот свернет. Как я намучился, выслеживая их! А еще один приезжал за какими-то бумагами, под курткой их вынес, но я все равно увидел... Они вместе работали. Фамилия его Грипель, можете записать.

Грипеля мы с Мачеком тоже разыскали. Разговор поначалу не клеился, от сказочки о родственнице и памятнике на могилке пришлось отказаться.

Сказала, что мне очень надо расспросить Гоболу об одном очень важном для меня деле. Грипель поверил мне и дал адрес Гоболы, который переехал, оказывается, в Болеславец и работает на тамошнем комбинате.

— Уехал он, потому что боялся, — признался Грипель.

— Покоя не было от всяких таких... ну, нехороших людей, издалека приезжали, у Бенека были какие-то бумаги, может документы, еще с войны остались. А Бенек человек смирный, ему бы спокойно жить да работать. Вот он и уехал куда подальше. Сначала в Легницу, а года через три в Болеславец, устроился там на комбинат.

— А что эти люди от него хотели?

— Я толком не знаю, Бенек неохотно говорил о таких делах. Знаю лишь, был у него в молодости друг, то ли землемер, то ли кто еще, я запомнил, потому что очень смешно его звали. Ох, кажется, забыл. То ли Пикус, то ли Фикус... Да, Зефусь! Этот Зефусь устроился в тех краях под Болеславцем лесничим, может, Бенек потому тоже туда сбежал. Впрочем, точно не знаю, не настолько мы были дружны, ведь Бенек намного старше меня. А с ним вы поговорите нормально, очень порядочный человек...

В Болеславец мы отправились на следующий день. За Злоторыей на шоссе какой-то мотоциклист отчаянно размахивал шлемом, прося остановиться. Съехав на бровку шоссе, я остановила машину. Мотоциклист подбежал к нам и с надеждой в голосе спросил, нет ли у меня насоса. Насос был. Мы с Мачеком вышли из машины и сочувственно наблюдали за тем, как он принялся накачивать заднее колесо старенького «Юнака».

Прошло пятнадцать минут, и взмокший светловолосый парень прекратил бесполезные усилия, вняв моим уговорам, что накачивание его дырявого баллона — это чистое искусство для искусства. На шоссе было пустынно, видно, контакты между Бо-леславцем и Злотррыей не слишком оживленны. Мы стали думать, что делать. Бросить парня без оказания помощи. Или ждать, когда он залатает баллон и надует его?

Парень умоляюще поглядел на нас:

— Очень вас прошу, подождите, я постараюсь поскорее, минут пятнадцать, ну от силы двадцать. Мотоцикл кореша, я ему до конца работы должен его во что бы то ни стало вернуть.

Я взглянула на часы — без десяти час. Успеем мы еще повидаться с Гоболой!

— Ладно, коллега, откручивай! — решился Мачек. — Чем клеить найдется?

— И поищите канаву с водой, иначе по звездам придется гадать, на каком месте заплатки ставить! — пробурчала я.

Ремонт колеса продолжался с двенадцати пятидесяти пяти до четырнадцати ноль восьми. Я следила за ним с часами в руках, о чем меня просил мотоциклист. В Болеславец мы въехали в полтретьего.

Грипель подробно рассказал нам, как найти домик, в котором снимал комнату Гобола, и мы без труда его нашли — за рекой, на отшибе. На столбике у распахнутой калитки написана фамилия владельца — Пясковский, тот самый дом. Небольшой одноэтажный домик с мансардой. В раскрытом окне мансарды трепыхалась занавеска. Входная дверь была тоже открыта. Мы вошли во двор и в нерешительности остановились.

— Не нравится мне это, — сказал Мачек нахмурившись. — Почему это все нараспашку?

Мне тоже это не понравилось, тут ведь не Дания... Поискав звонок у двери, мы позвонили, и хотя слышали, как он заливается в доме, никто не появился.

—Войдем

— -решилась я, —Только ни к чему не прикасаться. И постараемся шуметь.

— Зачем

— -удивился Мачек.

— Чтобы потом не могли сказать, что мы втихую закрались.

В доме не было ни одной живой души. Издавая возгласы типа «Эй, есть кто дома?», мы прошли кухню, прихожую, гостиную, спальню. Рукой в перчатке я поочередно открывала все двери, и везде оказывалось пусто. Из маленькой прихожей лестница вела наверх. Мы поднялись. Из двух дверей одна была приоткрыта. Мы зашли и замерли на пороге.

В комнате все было перевернуто вверх ногами. Где-то я видела подобную картину? Ах да, в квартире Гати.

— Ну, все ясно, — сказал Мачек. — Дело плохо. Смываемся!

— Надо немедленно найти Гоболу! Может, он еще на работе?

Комбинат работал до трех, мы успели под занавес. Нам сказали, что сегодня Гобола ушел с работы пораньше, ему нужно было к зубному технику, у какого-то частника делает протез.

— Лично я в милицию не пойду и тебе не советую, — сказал Мачек, когда мы остановились в растерянности, выйдя из проходной комбината.

— В милицию идти уже поздно, надо было сразу, —ответила я. — Где этот холерный Пясковский, в конце концов, это его дом!

— Поищем Гоболу по зубным врачам?

— Дохлый номер, ты же слышал, он собирался к частнику. Нет, едем обратно к его дому, там спрячем машину и подождем, когда кто-нибудь появится.

Вблизи дома спрятаться было негде, пришлось притаиться на значительном расстоянии от него, так что видно нам было замечательно, но слышать мы ничего не могли, ну вроде как в немом кино. Увидели, как к дому подошел человек. Мы решили, что это хозяин, пан Пясковский, для Гоболы он был слишком молод. Человек в растерянности постоял перед распахнутой дверью дома, потом бросился внутрь. Через три минуты он с еще большей скоростью выскочил из дома и помчался в город. Вернулся он с большой компанией, а пока не приехала милиция, успел собрать вокруг себя небольшую толпу, размахивая руками, что-то крича и суматошно бегая перед домом.

Милиция пробыла внутри дома не более полутора минут, после чего ее машина уехала, но у дома остался на посту их сотрудник. Вскоре прибыли обратно в сопровождении машины с бригадой экспертов и машины «скорой помощи».

—Идем!-мрачно произнес Мачек.

— Пообщаемся с общественностью.

Общественность уже все знала и охотно делилась своими знаниями со знакомыми и незнакомыми.

Оказывается, сегодня утром жена Пясковского поехала к сестре, где собиралась пробыть два дня. Пясковский вернулся с работы, увидел окна и двери нараспашку — а он всегда все очень тщательно запирал, — и сердце у него так и замерло! Вбежал в дом и нашел мертвым своего квартиранта, пана Гоболу...

— Пани кохана, труп, холодный труп обнаружил! — От ужаса у соседки глаза стали совсем круглые. — Сердце? Какое там сердце, убитый, страшно убитый, совсем насмерть! Горло ему перерезали...

— Не горло, голову ему разбили! — придерживалась другой версии другая соседка. — Как есть всю голову вдребезги! Страшное дело! Кто же, как не бандиты?

— Какие бандиты? Воры! Все из дома повыносили!

— Вот как раз ничего не украли, не успели! Гобола неожиданно вернулся домой раньше, чем обычно, они его и пристукнули!

— Значит, планида такая ему вышла... Труп Гоболы был обнаружен во второй комнате мансарды, единственной, куда мы не заглянули. По какой-то причине он решил зайти домой, перед тем как отправиться к зубному врачу, застал в доме взломщика, тот схватил первое, что попалось под руку, и трахнул по голове Гоболу. Говорят, видели тут человека, крутился вокруг дома, нездешний, подозрительный какой-то. Вчера тоже здесь был, мог узнать, что Пясковская уехала к сестре, сейчас милиция его ищет.

Я вернулась к машине, села, закурила. Вскоре и Мачек вернулся.

— Что это, как ты думаешь? — заговорила я после долгого молчания. — Случайность? Просто не везет нам?

— Его убили, потому что он много знал! — ответил Мачек. — Никакая не случайность.

— Знал! Он уже тридцать лет знал и был живехонек!

— Не случайно он исчез из поля зрения шайки. И вот они его разыскали и ликвидировали. Или, может, просто не хотели, чтобы мы с ним встретились?

Неужели такое возможно? Заинтересовались нами? Я почувствовала, как похолодели руки. Да нет, не может быть!

— Зачем ты меня пугаешь? — обрушилась я на Мачека. — Где-то в этих краях околачивается Дойда. Один раз он уже был взломщиком, теперь его наняли второй раз и опять велели искать карты. А Гобола застал его неожиданно...

— ...и тот от неожиданности прикончил беднягу! Не хотел стать рецидивистом, вот и убрал свидетеля? Может, нам следует поискать этого Дойду и увидеться с ним до того, как его найдет милиция.

— И что ты у него станешь спрашивать? Будешь по-дружески советовать признаться?

— Не знаю, там решим, сначала надо найти. Слушай, а нет ли тут какой связи... Дойда сбежал в лес, а тот самый... как его... Пикус... Фикус...

— Зефусь, если не ошибаюсь.

—Да, Зефусь стал лесничим...

— И Дойда приехал к нему? Возможно. Нужно его разыскать.

В Управление лесным хозяйством мы приехали поздно, рабочий день закончился, и в здании застали только уборщицу. Разговаривала с ней я, выдумав очередную сагу: приехала я сюда по просьбе сестры Дойды, которая хочет знать, как поживает братец, а главное, не связался ли с какой неподходящей бабой, парень ведь такой влюбчивый... С удовольствием отложив в сторону веник и тряпку, уборщица охотно поддержала разговор, хотя Дойду почти не знала, только слышала о нем, но зато могла сказать, в каком лесничестве тот работал и чем занимался. «Деревья считал. Сколько на выруб предназначено, сколько вырубили, сколько вывезли, сколько сгноили. Все считает. А тамошняя лесничиха мне золовкой приходится, так я расскажу, как до нее добраться».

Пока я беседовала с уборщицей, Мачек изучил висевший на стене список лесничих и лесников, кивнул в знак того, что можно закругляться, я распрощалась со словоохотливой уборщицей, и мы отправились в путь.

— Ты что так долго списки изучал? — поинтересовалась я.

— Так ведь пришлось определять по именам, — пояснил Мачек. — Было там несколько Зигмунтов, Зенонов и, представляешь, один Зефирин!

— Зефирин, уменьшительное Зефусь, подходит! Надеюсь, ты запомнил фамилию и адрес.

Поскольку в ведении Зефирина Ментальского находился наиболее отдаленный участок, почти у самой пущи, мы начали с более близкого Дойды.

Уже наступил вечер, когда я остановила машину у калитки перед домиком лесничего. На крыльце три женщины так взволнованно обсуждали какую-то проблему, что не заметили нас, пока мы не подошли к самому крыльцу. Я спросила, где можно увидеть пана Дойду.

—Смилуйся над нами, дева Мариям-вскричала самая толстая из дам, воздев руки к небесам.

— Ну и угодили же вы

— -вскричала самая тощая.

Мне стало нехорошо. И тут какое-то несчастье? Что за день! Мачек лучше меня владел собой, он смог задать вопрос:

— А что случилось?

— Вы, собственно, почему им интересуетесь? — спросил мужчина, которого мы спервоначала и не заметили среди баб.

Мачек попытался воспроизвести мою сагу о заботливой сестре, но, поскольку невнимательно слушал, когда я вешала лапшу на уши уборщицы, рассказ получился не столь гладким. Впрочем, бабы не дали ему закончить, их просто распирало желание поделиться сенсационными новостями. Самая толстая поспешила обрушить их на меня:

— Проше пани, до сегодняшнего дня я бы слова злого не сказала о парне, культурный, работящий, непьющий...

— И кто бы мог подумать! — перебила ее тощая, но толстуха не позволила оттеснить себя на задний план.

Из их эмоциональных выкриков мы поняли, что Дойда, слава Богу, жив и здоров (я боялась — опять труп), но его забрала милиция. Только что! Вот только что! Парень два дня работал на участке, едва вошел в дом, поесть не успел, как приехала милиция и забрала его! Как преступника какого! А еще обыск сделали в его комнате и сарае, где он держит свой мотоцикл. И всех расспрашивали, не может ли кто сказать, где парень сегодня был, не видел ли кто его. А никто не видел, он только что из лесу вернулся. Подумать только, вполне приличный на вид, казалось, мухи не обидит, что он такое мог натворить?

Мы с Мачеком дружным дуэтом подтвердили — парень порядочный, наверняка какая-то ошибка, разберутся, отпустят. Нас охотно приняли в теплую компанию на крылечке, и мы принялись обсуждать происшествие и превозносить моральный облик безвинной жертвы милицейского произвола.

В непринужденной беседе удалось многое выяснить. Работа у Дойды была такая, что он не бывал дома по целым суткам, особенно когда выезжал на дальние делянки, тогда там и оставался ночевать. Работал добросовестно, главное не пьяница, и с хулиганьем не задавался, держался от них на расстоянии. Боялся, видно, опять влипнуть в какую-нибудь историю. Тут недавно к нему какой-то человек приезжал, спрашивал, она, лесничиха, сказала — парень у себя, пройдите в его комнату, тот прошел и сразу спустился, никого, говорит, нет, комната заперта. А она вроде видела, как Дойда к себе поднялся. Тот человек подождал, да и уехал не солоно хлебавши. А Дойда на другой день признался, что как увидел гостя, так и сбежал, потому что это нехороший человек, только и знает, что выпивать и дебоширить, ему таких дружков не надо. И если он еще заявится, чтобы говорили — он, Дойда, надолго уехал. Лесничиха все удивлялась — а говорят еще, молодежь пошла плохая, вон у парня больше ума в голове, чем у некоторых пожилых, не будем указывать пальцем... Ведь тот мужчина тоже хочет втянуть молодого в плохое дело, хотя сам ему в отцы годится. А Дойда от него прямо-таки сбежал, по решетке из окна спустился, вот так!

Без лишних расспросов нам удалось выяснить, что подозрительный алкоголик появился приблизительно месяц назад, потом притащился второй раз, но тогда Дойди действительно не было дома. И еще один незнакомый повадился ходить к парню, но тот не тянул в кабак, так что перед тем Дойда не скрывался. И тоже намного старше парня.

На обратном пути в город мы с Мачеком обсуждали услышанное. Обсуждение продолжили уже в гостинице. Первый пункт дальнейшей программы наших действий наметили еще до того, как закипела вода на чай — как можно быстрее отыскать Зефуся. Раз уж нас так преследует судьба, не давая пообщаться ни с одним из нужных лиц, надо поспешать. А в ту глушь, куда сбежал Зефусь, разумнее явиться средь бела дня, неразумно разыскивать человека в чащах и пущах по бездорожью в темноте.

— И еще не мешает нам согласовать наше вранье, а то у меня путаются твоя родственница с сестрой, — признался Мачек. — Хотя родственница твоя, я имею право что-то и перепутать.

— Это же так просто! — удивилась я. — Родственница с памятником на могилке относится к Гоболе, сестра — к Дойде. И тоже имеешь право кое-что перепутать, потому что с сестрой общалась тоже я.

— Очень хорошо! — обрадовался Мачек. — А теперь давай разработаем план действий на завтра.

Наш прекрасный план не удалось осуществить из-за милиции. Она прихватила нас за завтраком в ресторане гостиницы.

К нашему столику подошел милиционер в звании старшего сержанта, извинился, попросил разрешения присесть за наш столик и стал задавать вопросы.

— Я, конечно, извиняюсь, не из Варшавы ли вы приехали?

Мы подтвердили — да из Варшавы.

— А когда вы приехали? Мы сказали — вчера.

— Так, значит, приехали вчера.... А в какое время?

— Могу сказать точно — в четырнадцать тридцать, —отчеканила я.

— В четырнадцать тридцать... А откуда приехали? До этого где вы были?

Сначала я подумала, что интерес милиции к нам связан с убийством Бенона Гоболы. Возможно, кто-то видел, как мы входили в дом Пясковского. Однако расспросы сержанта заставили усомниться в причине его визита, слишком уж /извилистым путем шел он к цели.

— А до этого мы были в Валбжихе, —ответил Мачек, — и сюда ехали через Злоторыю.

— Через Злоторыю! — неизвестно чему обрадовался сержант. — Прекрасная трасса! Ехали без происшествий?

— Без происшествий не бывает! — проворчала я.

— А какого рода происшествия

— -настырно добивался сержант. — И много ли их было?

— Немного, — раздраженно ответила я. — Один объезд и один кретин.

— Кретин? — удивился сержант.

— Кретин на мотоцикле, — разъяснил Мачек. — Если человек начинает накачивать дырявую камеру, кто он, по-вашему? Эйнштейн?

Похоже, кретин чрезвычайно заинтересовал милицию. Пришлось нам описать все происшествие в подробностях. Сержант слушал, стараясь ни слова не упустить.

— И вы согласны подтвердить свои показания в официальном протоколе?

— Да хоть сейчас! Тем более что у меня есть дело в вашей комендатуре, можем прямо сейчас ехать.

— Какое дело?

— Так, мелочи...

Приехали в комендатуру милиции, каждого из нас допросили по отдельности, каждый из нас подписал протокол свидетеля. Удивило меня-у них убийство, а они занимаются такими пустяками. Может, мотоцикл украли? О Дойде я пока не спрашивала, надо было покончить с одним делом, прежде чем начинать второе.

Подписала протокол своих показаний, и меня попросили пройти в соседнюю комнату. Там у стены рядком сидели трое парней. Бросилось в глаза бледное и растерянное лицо незадачливого водителя «Юнака». При виде меня это лицо вспыхнуло от радости, в глазах зажглась надежда. Нет, вряд ли мотоцикл украден...

— О, вот тот самый кре... тот самый парень, которому мы оказали помощь на шоссе! — сказала я, не дожидаясь вопросов. — Похоже, он меня тоже узнал.

— О милостивый Боже! — только и мог произнести молодой человек.

Подобную операцию провернули и с Мачеком, и он тоже без труда в одном из трех парней опознал несчастного мотоциклиста.

И тогда я обратилась к поручику, руководившему упомянутой операцией:

— Ну хорошо, проше пана, а в чем же все-таки дело? Что этот парень натворил?

— Выходит, ничего не натворил, — не стал скрывать поручик. — И вы тоже, потому что один из наших людей тоже проезжал по шоссе и видел всех вас троих, занятых его колесом. Ни один из вас троих не мог совершить преступления.

— Какого преступления?

— Убийства. Тут у нас совершено убийство, и этот Дойда был самым подозреваемым, причем по собственной вине...

Спохватившись, что сказал постороннему лицу слишком много, поручик замолчал. Наверное, вид у меня был не просто растерянный, но здорово ошарашенный, потому что смилостивился и добавил:

— Раз в это время Дойда был на шоссе, убить он никак не мог. Время убийства врач определил довольно точно.

Так этот парень Дойда?! Обязательно надо с ним переговорить. Но как? Решили подождать вблизи комендатуры милиции, ведь парня должны освободить.

Ив самом деле, ждать пришлось не очень долго. Увидели, как парень вылетел из дверей комендатуры и быстро пошел по улице. Мачек окликнул его, когда тот проходил мимо нашей машины, и пригласил внутрь. Первым делом Дойда попытался пасть на колени перед нами. Оказывается, в машине это очень трудно сделать.

— Езус милостивый, я уж и надеяться перестал, думал, вы куда дальше поехали, и кто подтвердит? — бессвязно восклицал он, еще не оправившись от переживаний последних часов. — А у меня только завтра истекает срок условного приговора, вы представляете — один день остался и тут вдруг труп!

— Знаем, — сухо отозвалась я, включая двигатель. Дойда не слышал меня, продолжая изливать душу:

—Они мне не верили, я им одно, а они не верят! Я про вас, а номера не помню, только запомнил, что ваша машина с варшавскими номерами, не станут же они по радио искать для какого-то рецидивиста! У них труп, и я к нему — ну тютелька в тютельку как раз впору, как новая челюсть миллионеру! Я уж думал — совсем каюк мне! Раз в жизни глупость сделал, так мне дали четыре года условно, а тут один день всего остался...

— Знаем! — повторила я, на сей раз веско и доходчиво.

Дошло. Парень озадаченно замолчал, а я пояснила:

— Мы все знаем, сынок. И не только о твоей глупой краже со взломом, но и многое другое. И благодари своего Езуса, что тогда, на шоссе, мы тебе подвернулись.

В глазах парня метнулись страх и отчаяние, он сразу сник. Наверняка принял нас за своих преследователей из преступной шайки и даже сделал попытку на ходу выскочить из машины. На всякий случай увеличив скорость, я успокаивающе сказала:

— Да не волнуйся так, мы не из шайки. Мачек, объясни! Хотя погоди, все равно так не поверит. Слушай, парень, я уверена, ты здесь встретил того самого кудлатого, который вас с Зомбеком подбил на ту самую кражу, за которую ты получил свои четыре года условно. Ты ведь из-за него тогда сбежал, а не из-за дурной компании. А тут вдруг ты снова на него напоролся, ну и снова намылился сбежать, теперь не иначе как в Бещады, скажешь, нет?

— Откуда пани... — попытался спросить Дойда, но голос парню не повиновался.

— Откуда я это знаю? Логическое умозаключение из известных нам фактов. Знай, парень, этим делом интересуются не только сволочи. Я верю, ты человек хороший, иначе не стала бы тратить на тебя время, а нам нужна твоя помощь. Только сразу предупреждаю: помощь окажешь, так сказать, на общественных началах, никакой награды за это не получишь. Точно так же, как не рассчитывает на награду никто из нас.

Дойда вроде малость ожил.

— Да? Серьезно?

— Как на похоронах! Мы все рискуем, а награды за это не требуем.

— Чтоб мне лопнуть... — пробормотал Дойда. — Тогда, может, и в самом деле...

— А почему тогда? — поинтересовался Мачек.

— А потому, когда обещают горы золотые, ежу понятно — дело нечисто. А на общественных началах ни один деловой человек...

— Вот и договорились. Где бы нам тут спокойно побеседовать?

— Где же, как не в лесу? Я покажу, куда ехать. На чудесной лесной полянке и состоялась наша беседа. Дойда окончательно убедился, — что мы не собираемся подговаривать его к новым преступлениям, и решил довериться нам.

— Вы правы, я этого сукина сына сразу узнал, — рассказал он. — Тогда, когда он рассчитался с Зомбеком и со мной за работу, мы ушли, Зомбек сразу двинул в пивную, а я притаился и подглядел. Дело было за городом, там, где новые виллы понастроили. Спрятался я в кустах и дождался. Едет на своей машине, а уже ни усов, ни бороды, и парика тоже нет. Я его по галстуку да по машине и узнал. Вся морда на виду, ну я и запомнил. И показалось, что он меня увидел, стало страшно, ну я и решил куда подальше смыться. От него смылся, ясно, хулиганская братия меня не пугала. Зомбеку я ничего не сказал...

Я попросила рассказать, что именно они вынесли из дома Фреди и передали кудлатому нанимателю. Дойда попытался припомнить.

— Не так чтобы очень уж много и вынесли, ведь ему нужны были только карты. Ну, два атласа, потом большая папка с картами, какие-то карты отыскали мы в ящиках письменного стола. Вроде туристические карты, старые, даже порванные. В конверте попались нам две фотографии карт, так мы их тоже прихватили.

— А этот конверт где обнаружили?

— В книгах. Ну вот, вроде и все.

— Немного, — сказал мне Мачек. — Видно, и в самом деле уничтожили...

— А на антресолях вы не искали? — спросила я Дойду.

— Нет, мы и не знали, что там есть антресоли. И без того несколько часов прокрутились, пока все книги перетряхнули...

Не смущаясь присутствием Дойды, я сказала Мачеку:

— Возможно, у него и в самом деле осталась та одна карта. И я совсем не уверена, что она у него от Настермаха.

— Я тоже, —согласился со мной Мачек.

— Показал тебе карту, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь на Хоэнвальде.

— Ну, ладно. А теперь, парень, расскажи нам о Гоболе.

Дойда опять тяжело вздохнул.

— Все было почти так, как я сейчас ментам рассказывал. Я его действительно встретил в лесу, только это уже было не первый раз. Я его и раньше знал.

— Вот об этом, сынок, и расскажи нам подробней!

— После того, как мы уже сделали работу по заказу этого кудлатого, и до того, как нас замели, укрылись мы с Зомбеком на одной малине. Там вечно колготился народ, любил Зомбек компанию, водка со стола не сходила. Я там и половины людей не знал. И вот раз приходил один, как раз никого не было, только я в углу кимарил, и еще один и храпел без задних ног. Тот спрашивает: а эти кто? Зомбек отвечает — свои ребята и пьяные в стельку. Ну они и стали говорить о картах. Опять о картах! Зомбек говорит — об этой пакости больше и слышать не хочу, а тот, оказывается, знал о нашей работе для кудлатого и пригрозил Зомбеку выдать нас. Тот было в амбицию ударился, да быстро договорились, пошептались еще о чем-то, а потом тот говорит — надо брать карты у Гоболы, живет в Лег-нице такой, за те карты много дадут. Зомбек упирался, дескать, места незнакомые, он привык промышлять здесь, в Варшаве. Сам не хочешь ехать в Легницу, говорит тот хмырь, дай верного человека. И Зомбек обещал дать. Мне все это было до лампочки, слушал я вполуха. Только потом, когда уже дал деру, подумал — стоило бы этого Гоболу предупредить...

Дойда оборвал рассказ и, помолчав, устало добавил:

— Не хочу я сидеть! Сделал глупость по молодости, с меня достаточно. Вот и решил рвать когти, бежать от всей этой кодлы куда подальше.

Мы с Мачеком всецело одобрили похвальное стремление молодого человека к честной жизни. Приободренный, он продолжал:

— Приехав в Легницу, я дня через три отправился к Гоболе. И с ходу выложил: кое-кто собирается выкрасть у тебя карты, дескать, будь готов. Тот начал крутить — какие карты, нет у меня никаких карт. Я ему и говорю — это не интересует меня, это твое дело. Но вот есть такой человек, который жутко интересуется картами, меня с дружком тоже подбивал, чтобы мы их раздобыли, мне лично все это до лампочки, только не нравится такая история. Впрочем, мое дело предупредить, а там пусть поступает как знает. Гобола вякал-мякал, что ничего не понимает, но все равно мне благодарен. На том мы и расстались, я не сказал ему, кто я, и адреса своего не оставил. А потом, уже года через два, мы встретились в лесу и разговорились. Тут уже он ко мне со всем доверием, ну, я и спросил, чего это всех интересуют карты, сокровища, что ли, ищут, на картах обозначенные? Он мне на то-молод ты и глуп, карты это немецкие, много горя с ними связано и еще много могут человеку принести, так что держись, кореш, подальше от них. А мне что, я так просто спросил. Меня тогда больше всего заботило продержаться без сучка и задоринки четыре года, я в пивную боялся зайти, не дай Бог, впутаешься еще в какую малость и получишь на всю катушку! И когда этого второго хмыря тут встретил, мне аж нехорошо стало. Гоболе я тут же о нем сказал...

Не знаю, почему Дойда так разоткровенничался с нами. То ли своим благородным поступком на шоссе и в милиции мы убедили его, что порядочные люди, то ли просто намолчался за эти четыре года и теперь надо было человеку выговориться.

— Погоди, кого ты тут встретил? Кудлатого?

— Нет, того, что приходил в малину к Зомбеку.