Долго уговаривала я его, но агитация не помогла. Пришлось забрать «Цыганку» домой. Там я ее сунула в угол, какое-то время раздумывала над всем этим, но так ничего и не придумала...

Прием по случаю первого причастия дочери моего кузена организовали в доме крестной матери. Крёстной матери я вообще не знала, дочь кузена видела еще в четырехлетнем возрасте, а от торжества меня отделяла порядочная дистанция, ибо проходило оно в Гамильтоне, в Канаде. О торжестве я узнала лишь потому, что тетка показала мне фотографии — большие, цветные, очень хорошо сделанные.

Я довольно равнодушно рассматривала фотографии, пока на одной из них вдруг не увидела своей цыганки. Не мою, конечно, а Гатину. Или Матеуша. Одолжив у тетки фотографию, я дома с помощью лупы сравнила портрет на стене неизвестного мне дома в далекой Канаде и свою «Цыганку» — идентичны!

Пришлось потребовать у тетки объяснений, но она мало что могла сказать. С крестной дочери моего кузена знакома не была, как и я.

— Знаю только, — говорила тетка, — что эти Доманевские эмигрировали в Канаду еще перед первой мировой войной. Здесь у них никакой родни не осталось, поэтому они в Польшу не приезжают. Эльжбета с ними больше знакома, они ей какая-то родня.

— Люцина, срочно пиши Эльжбете, я же напишу Тересе, она тоже была на торжестве, должна знать.

— А что мне писать Эльжбете?

— Пусть сообщит, откуда у Доманевских картина, давно ли, кто ее писал. Попроси ее хорошенько осмотреть портрет, нет ли там в уголке такой маленькой закорючки вместо подписи художника. Пусть сделает фотографию закорючки и пришлет, вон какие у них отличные фотографии! Ну, быстренько, садись и пиши!

— Ладно, а зачем тебе?

— Долгая история. Когда прояснится, я тебе расскажу. Пока же лишь еще больше запутывается.

Ответ я получила через три месяца. Моя канадская тетка Тереса отругала меня за то, что я заставила ее опять идти в дом к этим незнакомым людям, которые угощают черт знает чем, у нее, Тересы, до сих пор изжога. А закорючка на портрете есть, как же. Она попросила кузена перерисовать ее, вот она, приложена на отдельной бумажке, обойдусь без фотографии, очень хорошо перерисовал, в увеличенном виде.

Эльжбета тоже ответила Люпине, присылая фотографию закорючки. Из ее письма мы узнали, что цыганка была прабабкой хозяйки дома, портрет нарисован по фотографии в Польше лет десять назад, и стоило это двести американских долларов, а канадских больше. Рисовал кто-то из польских художников, с одним знакомым переслали в Польшу фотографию, тот знакомый портрет и привез. А больше они ничего не знают. Пожалуйста, вот на всякий случай закорючка с фотографии.

Ну и вот, все сошлось, как в швейцарском банке. Закорючка в письме, закорючка на фотографии, закорючка на моем портрете были идентичны, хотя мне уже этого доказательства и не требовалось. Портрет, сделанный по фотографии за двести долларов, и закорючки говорили сами за себя.

Схватив портрет, я помчалась к пану Северину. Свое произведение тот узнал с первого взгляда и очень растрогался при виде него. Еще большее удовольствие доставила художнику фотография второго экземпляра.

— А! Как я тогда напереживался! — восклицал пан Северин. — Никогда не забуду. Да ведь вы, проше пани, сами к этому, так сказать, приложили руку. Помните?

Я встревожилась и потребовала объяснений.

— Ну как же! — радостно хлопотал вокруг меня пан Северин, не зная, куда усадить, чем угостить. — Коньячок? Шампанское?

Я согласилась на коньячок, лишь бы хозяин скорее объяснил интересующие меня подробности.

— Так я же еще тогда рассказал! И это вы посоветовали мне написать второй портрет.

— Будьте добры, пан Северин, поподробнее. Тогда вы мне сказали, что один клиент принес вам доску, на которой надо было написать портрет, а другой — фотографию. Теперь знаю — цыганки. Мне бы хотелось знать, кто принес доску. Вы еще тогда разыскивали этого человека.

— А! Все было гораздо хуже. Не везло мне с этим портретом. Того человека я так и не нашел.

— Погодите, пан Северин. Вот у меня тут есть фотография. Может, кого узнаете?

И я предъявила художнику для опознания снимок людей на террасе загородного дома. Профессиональная зрительная память не подвела художника.

Едва взглянув на фото, он тут же воскликнул:

— А! Вот она!

— Езус-Мария, какая еще «она»?

— Ну, та самая женщина! Я говорил вам — прямо Мадонна!

Женщины на снимке меня до сих пор не интересовали. Теперь же я вырвала фотографию из рук пана Северина и набросилась на нее с лупой. Как я могла проглядеть Мадонну?

И в самом деле, несколько в стороне сидела, откинувшись в плетеном кресле, красивая блондинка с распущенными волосами до плеч. Жаль, я тогда не спросила Матеуша, кто она такая.

— Да вы на мужчин поглядите, — потребовала я у пана Северина. — Не знаком ли вам кто-нибудь из них?

С трудом оторвавшись от Мадонны, он послушно оглядел лица мужчин на фотографии и покачал головой.

— Нет, их я не видел. Незнакомые мне люди.

— Но ведь не Мадонна же пришла к вам с заказом! Вы говорили, что доску принес мужчина.

И для убедительности я постучала по доске с «Цыганкой».

Пан Северин опять впал в панику.

— Да, не она. И совсем не эту доску.

— Как не эту? Какую же?

— Другую, первую. Но Мадонна при этом была! У меня голова пошла кругом от всех этих сложностей.

— Пан Северин, Бог с этой Мадонной, оставим ее пока в покое. Вы мне сначала о доске расскажите. Вам что же, принесли две доски?

Художник замахал руками, будто отгоняя пчел.

— Да нет, одну.

— Тогда откуда же взялась вторая?

— А! Столько неприятностей с этими портретами, говорю я вам! Вторая была моя собственная, вот эта, на которой написан портрет. Потому что первая испортилась.

— Как доска могла испортиться?

— Ну, не сама собой, я немного ее... того. Грунтовка легла плохо, размазалась, я попытался ее смыть, не получилось А! Говорю вам, столько хлопот!

После долгих усилий мне удалось-таки из эмоциональных восклицаний художника выделить рациональное зерно. Как правило, свои портреты он писал акварелью, иногда пастелью, масляных красок не любил, пользовался ими редко, и первая попытка увековечить цыганку не удалась. Художник попытался смыть неудачный портрет, но использовал, по всей видимости, не тот растворитель, смыть не удалось. Снова загрунтовать и написать по новой не решился, уж слишком толстым получался живописный слой. Тогда художник нашел похожую доску приблизительно такой же толщины, загрунтовал и написал наконец злополучную «Цыганку», на сей раз нормально. Клиенту о замене доски пан Северин не сказал.

Уже в середине рассказа о творческих муках с «Цыганкой» меня стало бросать то в жар, то в холод.

— А где та доска, что принес клиент? — не выдержала я. — Что вы сделали с той, испорченной?

— Ничего не сделал, сунул куда-то, она ни на что не годилась.

Я изъявила горячее желание увидеть ту доску. Пан Северин немного удивился, огорчился, попытался протестовать, но я закусила удила. Художник наконец понял, что не отделается от меня, если не даст мне доску. Поселюсь навеки в его квартире, и дело с концом! Подчинившись грубому нажиму, он грустно поплелся в темную комнату, громко называемую им своим ателье. Я нахально поперлась за ним и удивилась, какой образцовый порядок царил в этом ателье. Молодец у него жена! В одном из шкафов он нашел нужную доску, и мы вышли на свет. Я с жадностью принялась разглядывать полустертое изображение «Цыганки», все в подтеках и пятнах.

— Или вы это мне немедленно подарите, или я у вас ее куплю, — сказала я тоном, не терпящим возражения. — Хотите, принесу чистую взамен? Выбирайте.

Пан Северин удивился, но выбрал сразу:

— А, прошу бардзо, можете ее забирать, мне она не нужна. Знали бы вы, как я не люблю писать маслом!

Без малейшего зазрения совести воспользовалась я великодушием этого благородного человека и удалилась с двумя досками. Меня очень интересовала реакция Матеуша.

Увы, увидеться с Матеушем мне не удалось. Оказалось, сразу после женитьбы он с женой уехал в Испанию, в служебную командировку. Мне сказали — года на два, а там, кто знает.

И я осталась с тайной один на один.

В нише над батареей парового отопления в моей комнате было сделано несколько полок. На одной из них я и поместила принесенную от пана Северина доску, чтобы она была на виду и опять не потерялась.

Батарея грела отчаянно. Ничего удивительного, наступила чудесная золотая осень, температура днем поднималась до двадцати градусов.

Доска стояла на самом виду, чтобы постоянно попадалась на глаза. Это заставило чуть ли не каждый день ломать голову над решением загадки.

Вот и теперь, сидя на тахте, я уставилась на загадочную доску и размышляла. Что мы знали наверняка? Что в истории с «Цыганкой» замешан брат Гати или кто-то из его знакомых. Блондинка прочно увязывалась в сознании пана Северина с заказчиком портрета. На снимке заказчика не было, но это еще ничего не доказывало, блондинка ведь была! А заказчик, возможно, как раз фотографировал всю компанию. Гатя встречалась с братом в Австралии и после этого приехала разыскивать «Цыганку». В портрете мы не обнаружили ничего только потому, что пан Северин подменил доску.

Так, так, до сих пор рассуждаю вроде бы логично, что же дальше? А дальше логично предположить, что нечто, нам неизвестное, могло быть спрятано вот в этой доске!

Встав с тахты, я достала с полки доску и обнаружила, что за время стояния она вроде бы расслоилась. Может, помогла батарея, а может, процесс расслоения начался и раньше. Так или иначе, взяв в руки доску, я обнаружила, что от нее отстает, вместе с грунтовкой, что-то похожее на лист плотной бумаги, облепленной какой-то непонятной субстанцией. Попробовала смыть водой — смывалось прекрасно. Лопнуть мне на этом месте, если это не обычный канцелярский клей!

Клей крошился под руками и смывался водой, вот уже можно было целиком оторвать лист, приклеенный канцелярским клеем к полудюймовой доске. Что же это такое?

Трясущимися руками я попыталась расчистить уголок листа, соскребла с него краску. Какая-то прозрачная пленка, похоже на целлулоид. Может, и астролон, по крошечному кусочку миллиметра в три трудно было определить эластичность материала, к которому прочно пристала грунтовка с толстым слоем масляной краски. Расчистив еще немного, я вытащила лупу и с ее помощью принялась рассматривать прозрачный лист, кем-то приклеенный с обратной стороны картины. Нет, надо смыть хотя бы масляную краску. Растворитель у меня был, и спустя час я уже могла определить, что в руках у меня какая-то карта. Странная карта, густо покрытая сплошной сетью микроскопических названий каких-то населенных пунктов, рек, горушек, железных и шоссейных дорог и прочих условных обозначений, по краям безжалостно обрезанная, так что ясно было, что это часть большой карты. И часть, явно уменьшенная, целая была большого формата, а этот кусок требовалось поместить на маленькую доску. И еще у меня создалось впечатление, что карта очень старая, в некоторых местах совсем вытертая, и эти вытертые места в виде пятен или лепешек неправильной формы усеяли всю карту. Вместо карты на лепешках виднелись тоже микроскопические крестики, двух видов — прямые и иксоватые. Приглядевшись внимательнее, я выделила четыре вида крестиков: прямой крестик, прямой икс и икс двойной, причем раз в таком двойном иксе один наклонен вправо, а раз — влево. Лепешки так густо усеяли карту, что трудно было определить, какая часть света была на ней представлена.

Долго билась я над таинственной картой. На следующий день с помощью очков, двух луп, яркого солнечного света и сверхчеловеческих усилий мне удалось расшифровать кусочек одной надписи: RESLA. Судя по всему, это была середина какого-то условного обозначения, начала и конца не хватало. Да, невозможно привязать карту к местности, когда она представляет собой вырезанный из целого кусок, впрочем, может, это специальное выражение обозначает что-то другое, но мне очень хотелось знать, что за местность здесь изображена. Правда, в верхней части карты вроде намечалась какая-то граница — маленькое полукруглое углубление и тоненькая черточка, далее почти прямая линия, теряющаяся в очередной лепешке. Очень похоже на морской берег с заливом и вытянутым полуостровом. Вытащив мой знаменитый Атлас мира, я по алфавитному указателю попыталась вычислить эту РЕСЛЮ, предположив, что в начале названия не хватает только одной буквы. Мартышкин труд! Добравшись до «С», я сообразила, что занимаюсь безнадежным делом, ведь не знаю даже, на каком языке составлена карта.

Отложив карту, я села, закурила и принялась дедуцировать. Что мне известно о карте, что можно принять за доказанный факт? Итак, известно, что это карта. Факт. Карта неизвестно чего, неизвестно каким способом напечатанная на неизвестной прозрачной пленке, неизвестно для чего подготовленная к вывозу за границу под прикрытием «Цыганки». Впрочем, нет, не «Цыганки», пан Северин перепутал фотографии, но тому, кто заказывал у него портрет, было без разницы, что именно изображено на портрете, и он без возражения примирился с «Цыганкой». Вывод — кому-то очень дорога была эта карта, Не нужно быть гением, чтобы прийти к такому выводу. Додедуцировалась... Что мне это дает? Определить, какая местность изображена на карте — не могу, масштаба карты не знаю, а лепешки делают совершенно невозможным сравнение ее с нормальными картами. Лепешки... Вот интересно, эти пустые места образовались от старости на первоначальной карте, с которой переснималась в уменьшенном виде моя, или на моей сделаны специально для того, чтобы посторонний не мог опознать местность? А может, лепешки с расшифровкой хранятся где-то в другом месте, и когда их наложишь на мою карту, все станет ясно?

Прозрачную пленку покрыли слоем грунта, несомненно легко смываемого, просто пан Северин взял не тот растворитель, поэтому у него к грунтовке примешивалась еще и масляная краска. Масляную краску я смыла, грунтовка осталась. Через нее без труда просматривается карта, но, похоже, и грунтовка без труда смывается. Вот только я ее до конца смывать не стану, ведь мой растворитель смывает только масляную краску.

Последующие выводы напрашивались сами собой. Не только не буду смывать грунтовку, но и вообще ничего не стану делать. Не могу же я поселиться в Географическом Институте, чтобы там день и ночь прикладывать мой кусочек карты ко всем равнинам и плоскогорьям мира, не зная к тому же, во сколько раз предварительно следует увеличить этот кусочек! От рассматривания через лупы написанных микроскопическим шрифтом условных обозначений у меня уже и сейчас болели глаза. Да и на кой мне эта карта с крестиками? Может, это просто кладбища.

И я опять поставила «Цыганку» с картой на полку над батареей центрального отопления.

Хотя время моего приезда к Алиции было с нею согласовано, дома ее я не застала. Впрочем, мы согласовали только день, а не час, зная по опыту, что самолеты постоянно опаздывают. По многолетнему опыту знаю — не было случая, чтобы прилетел по расписанию. А тут вдруг произошло чудо, самолет прибыл пунктуально, и я оказалась у Алиции за час до приблизительно оговоренного нами времени.

Не было ни Алиции, ни ее машины. Значит, поехала за покупками. Обойдя дом, не нашла ни одного открытого окна. Странно, обычно в теплое время года окна всегда оставляют открытыми. Оставив свой чемодан на террасе со стороны садика, я вернулась в первый дворик и уселась за стол под открытым небом. С деревьев нападали груши, подняв несколько с земли, я съела и принялась просматривать список дел, которые следовало переделать в Дании.

За спиной хлопнула калитка, но это оказалась не Алиция, а незнакомый человек. Подойдя ко мне, он задал по-датски какой-то вопрос, из которого я разобрала лишь фамилию Алиции. Наверное, спрашивает, здесь ли живет фру Хансен. Здесь, конечно, и я кивнула утвердительно. Нет, кажется, он спросил о чем-то другом, вон как уставился на меня. А впрочем, какое мне дело до того, пусть приходит, когда Алиция вернется. Мужчина вытащил из кармана большой конверт и протянул мне. Рот у меня был забит грушами, да по-датски я все равно не сумела бы ему ничего сказать, поэтому жестом показала — положи на столе. Не отрывая от меня взгляда, он исполнил приказание и нерешительно произнес по-датски: «До свидания». Проглотив грушу, я вежливо ответила ему. «До свидания» я за эти годы научилась произносить почти без акцента.

И подумать только, что такая малость впоследствии самым существенным образом повлияла на развитие событий...

— Откуда у тебя эта свинья? — возмущенно воскликнула Алиция.

Я вздрогнула-так неслышно она подкралась, когда я всецело была занята моим списком, предварительно выгрузив все из сумки, чтобы его разыскать.

Непонятное что-то было у Алиции со зрением, и, хотя мы знали друг друга с ранней молодости, я так и не знала — каким образом при своей сильной близорукости она умудряется без очков замечать предметы размером с маковое зернышко. Чтобы разглядеть что-то очень маленькое, она всегда снимала очки. Вот и теперь мгновенно выхватила взглядом лицо на фотографии, которую я вместе с остальным хламом извлекла из сумки, когда разыскивала список запланированных на Данию дел. Правда, данную мне Матеушем фотографию я увеличила, но ей все равно далеко было до размеров плаката.

— Какая свинья? — удивилась я. Алиция схватила фотографию в руки и ткнула пальцем:

— Какая же еще? Мундя разумеется, Гатин брат.

Я удивилась:

— А ты, разве знала Мундю?

— Конечно. Ты что, не знала об этом?

— Просто не было разговора.

— И Гатю тоже я знала.

— Ну, это мне известно. Мы тогда вместе с ней познакомились, еще когда учились.

— Мундю я узнала раньше. Откуда у тебя этот снимок?

Сейчас, при нашей первой встрече после долгой разлуки, не стоило, пожалуй, сразу углубляться в запутанную историю, связанную с фотографией, и я пообещала Алиции все рассказать в другое время. Но Алиция вцепилась в мою фотографию, как репей в собачий хвост.

— Погоди, я тут вижу еще знакомых. Вот эта женщина, что сидит в сторонке — Галина. Это, похоже, флориан... А где же Михалек?

— Какой Михалек?

— Хахаль Галины. В то время они были неразлучны. Господи, сколько лет пролетело с тех пор! Какие они были молодые!

— Не так уж много лет. И они молодые, и мы с тобой, — поучающе заметила я. — Думаю, что названный тобою джентльмен как раз фотографировал всю компанию. Езус-Мария, как мне хотелось когда-то видеть его изображение!

— А теперь уже не хочется?

— Хочется. Не люблю неразгаданные тайны. И очень хотела бы показать его портрет пану Северину.

— А кто такой пан Северин?

— Один очень рассеянный человек. Ты со своей рассеянностью перед ним просто ничто.

— Скажи пожалуйста! — удивилась Алиция. — А я-то считала-в этой области мне нет равных. Что же касается Михалека, я могу исполнить твое желание.

— Ты не шутишь? — вскочила я с места. — У тебя и в самом деле есть его фотография?

Мы наконец вошли в дом, и Алиция сразу направилась к стеллажу, где хранились ее фотографии. Порывшись в одном из ящиков, она вдруг обратилась ко мне с неожиданным вопросом:

— Скажи, а ты порядочный человек?

— Ну, знаешь! — возмущенно воскликнула я. Лучшая подруга сочла нужным пояснить смысл своего вопроса:

— Не возмущайся, я не думала подозревать тебя в непорядочности, просто я хотела знать, есть ли что-нибудь у тебя дома, где поддерживается какой-никакой порядок?

— Есть, моя коллекция марок. Знаешь какой там порядок! С закрытыми глазами мгновенно найду нужную марку.

— У меня то же самое в фотографиях. Хочешь держать цари, что Михалек окажется вот в этом ящике?

Как же, разбежалась! Я знала о хобби Алиции, которое она пронесла через всю жизнь. И о том, что свои фотографии и негативы содержит просто в идеальном порядке. Вытащив длинный узкий ящик, Алиция уселась в кресло и принялась перебирать фотографии.

— Пожалуйста, вот он. Тот, что держит модель. Снимала я модель, а не Михалека, но не отрезать же его! Тогда на модели остались бы его руки.

Я взяла фотографию, на которой была представлена какая-то огромная шарообразная модель неизвестно чего, человек, который сгибался под тяжестью этой модели» и на втором плане какие-то люди, не в фокусе.

Схватив лупу, я разглядела в нее лицо Михалека и замерла. Нет, не может 5ыть! По всей видимости, модель была очень тяжелая, и человек под ее тяжестью аж присел, откинувшись назад и прикрыв глаза. Я узнала его с первого взгляда!

Алиции надоело мое молчание, и она вырвала снимок у меня из рук.

— Что, наглядеться не можешь? Никого красивее в жизни не встречала?

— Да нет, — медленно ответила я, приходя в себя. — Просто этот человек лежал у меня на полу. Более пятнадцати лет...

— Ну вот, о какой порядочности может идти речь! Столько лет не заметать пол!

— Да нет же, я хотела сказать — более пятнадцати лет назад. А сколько он там пролежал — не знаю, может, с четверть часа всего.

— Ну, тогда еще ничего, пятнадцать минут можно и не позаметать. А почему он там лежал? Пьяный был? Или искал чего?

Нелегко было ответить. Во-первых, я не знала, пьян ли был тот домушник, не исключено, что и хватил малость для храбрости, во-вторых, коротко не ответишь. Впрочем, Алиция и не стала дожидаться ответа.

— А это что такое? — вскричала она, схватив фотографию, сделанную на приеме по случаю первого причастия дочери моего канадского кузена. — Откуда она у тебя?

Нет, стоит все-таки время от времени наводить порядок в сумке, а не возить с собой кучу ненужного барахла по всему свету. Опять пришлось отвлекаться.

— Пир по случаю первого причастия вот этой девочки. Сейчас она уже взрослая барышня. И вообще, тут сплошь мои родственники, хоть и дальние, твоих нет. Они тебе тоже не понравились?

Пропустив мимо ушей колкость, Алиция ответила сдавленным от волнения голосом:

— Часы! Видишь эти часы на заднем плане? Откуда они там появились? Где снималась фотография?

— Если не ошибаюсь, в Канаде, в Гамильтоне. Фамильное торжество десятилетней давности. Да, ты права. Действительно, часы.

За спинами канадских родственников на полочке под «Цыганкой» и в самом деле стояли старинные часы, кажется сделанные в стиле «рококо». Очень красивые часы! Наверняка ходили, хоть и старинные.

Неестественно вежливым, каким-то даже зловещим голосом Алиция поинтересовалась:

— Будь любезна, поясни, каким образом часы моей покойной тетки могли оказаться у твоих родственников в Канаде?

На всякий случай я поспешила отвести грозу от своих родственников:

— Это не их квартира, а в доме крестной матери, ее семьи я не знаю. Фамилия их Доманевские, Те-реса сообщила. А откуда у них часы — понятия не имею. И вообще я на часы не обратила внимания, меня интересовал портрет, видишь цыганку на стене?

— Лично меня интересуют часы, — холодно возразила Алиция.

— Почему, можешь сказать? Не отвечая, Алиция через лупу рассматривала часы, бормоча себе под нос:

— Вот если бы еще обратную сторону увидеть... Хотя и без того я уверена-те самые.

И вдруг спохватившись, вспомнила об обязанностях хозяйки дома, принимающей заграничного гостя:

— Погоди, сейчас Кофе приготовлю. А ты можешь пока умыться с дороги.

— Ну, может, теперь расскажешь, почему часы произвели на тебя такое впечатление

— -спросила я Алицию, усаживаясь за стол в ее кухне. — Первый раз на моей памяти часы производят такое впечатление на человека.

— Расскажу, я уже успокоилась, — ответила Алиция, откладывая в сторону принесенный незнакомым человеком конверт, из которого выглядывали рекламные проспекты. — Конечно, расскажу, никакого секрета тут нет. А может, есть? — опять задумалась она.

— Если даже и есть, никому не скажу, ты ведь меня знаешь, — успокоила я ее.

Алиция вынула из пачки сигарету, сломала ее пополам, закурила одну половинку и начала:

— Это часы моей тетки. Заметь, я не говорю — были, потому что вещи украденные владельцев не меняют. Запомнила я эти часы с детства, все ими любовались, а тетя обещала подарить, когда мне исполнится восемнадцать лет. Часы антикварные, восемнадцатый век. В сорок третьем немцы вышвырнули тетку из квартиры, как и всех жильцов из их дома. Тетя переселилась к нам, на улицу Нарбутта, с одним чемоданчиком пришла, больше ей ничего не разрешили захватить из собственного дома. А мы еще в начале войны самые ценные вещи в ее квартиру снесли, думали, там безопаснее... Так что все теткины антикварные коллекции достались немецкому полковнику, барону фон... какому-то там. И часы тоже. Я еще маленькая была, а моя старшая сестра все переживала за наши вещи, все ходила на теткину квартиру. В отсутствие полковника даже познакомилась с его ординарцем, тот был из силезских немцев...

И Алиция, и ее сестра выросли в семье, где немецкий язык был вторым родным наравне с польским, так что общаться Алициной сестре с немецким ординарцем было просто. А может, они общались по-польски? Силезские немцы ведь совсем ополячились. Алиция продолжала:

— От ординарца сестра узнала, что барон уезжает. Уехал он перед самым восстанием. Я там была.

— Где?!

— В теткиной квартире. Представляешь, этот шкоп даже замков в дверях не счел нужным менять, мы с теткиными ключами запросто проникли в квартиру. С сестрой пошли, помню, это было перед самым восстанием...

— Ты уже говорила.

— Ну так вот, вошли мы с сестрой в квартиру, а она совсем пустая!

— Что ты говоришь! Совсем?

— Ну, не то чтобы уж совсем, немного мебели осталось, самый негодящей, и в кухне кое-что из посуды — старые кастрюли и разбитые тарелки, Все остальное господин полковник вывез. Очистил квартиру!

От ординарца сестра узнала, что полковнику предстояло отправляться на фронт, но перед этим он получил недельный отпуск, вот он и воспользовался им. Подогнал грузовик, погрузил теткино имущество и отвез в свое поместье, в Хоэнвальде.

— Это где?

— За Гожовом Великопольским. Теперь этот городок, кажется, называется Высокий. Только поместье не в самом городке, а в окрестностях. Ординарец рассказывал-из Варшавы господин барон приехал на грузовике, а на фронт отправился с небольшим чемоданчиком. Сомневаюсь я, что в этом чемоданчике были теткины часы.

— Наверное, правильно сомневаешься. А откуда ты все это знаешь?

— От ординарца. Сначала с ним общалась моя сестра, а потом она влюбилась в теперешнего моего зятя и уже не интересовалась имуществом, так что я от нее приняла эстафету. Разыскала того самого ординарца, когда он уже был военнопленным и вместе с другими пленными работал на расчистке развалин в Варшаве. Он мне и рассказал, что было дальше.

— Что же?

— Сначала барон фон какой-то велел своей семье твердо сидеть в поместье и верить в силу немецкого оружия, а когда увидел, что дело плохо, послал за ними транспорт, чтобы вывезти семью в Рейх. Вместе с транспортом послал своего ординарца. Транспорт по дороге разбомбили, ординарец спасся и мечтал сдаться в плен. Как-то не получалось, ординарец пешком добрался до поместья своего полковника, и там наконец настигли его русские. Но еще до прихода русских в доме уже не оказалось, по его словам, ни серебра, ни фарфора, ни картин, ни прочих антикварных ценностей, хотя местное население еще до полковничьего имущества не добралось. И он, ординарец, ломал голову, куда же все подевалось. Немцы не могли всего вывезти, для этого им понадобился бы товарный вагон, а то и два, семья же полковника бежала на легковом автомобиле, который бросили в полутора километрах от дома, с разбитым капотом. Чемоданы так и остались в машине, видимо, шкопы бежали налегке, прихватив лишь деньги и драгоценности. Все же остальное имущество, считает ординарец, они спрятали где-то в своем поместье. Закопали или замуровали в стене. Ну, а его самого наконец русские взяли в плен и направили на расчистку Варшавы. Мы обе помолчали.

— Из всего этого следует, —осторожно начала я, —что если твои часы находятся в Гамильтоне...

— ...то их кто-то откопал. Интересно, кто и когда? Ведь если поместье не разграбили сразу, то потом уже было труднее, тем более что в большом доме русские устроили госпиталь и посторонним вообще трудно было проникнуть в дом.

У меня в голове зароились какие-то туманные соображения, но пока что очень расплывчатые и почти неуловимые. Рано было делиться ими с подругой.

— Знаешь, — сказала Алиция, — мне бы очень хотелось получить доказательство, что на фотографии действительно наши часы. У них на задней стенке была монограмма выгравирована, инициалы первой владелицы, не тетки, а еще ее прабабки. Я сейчас тебе нарисую. Смотри, вот как это выглядело..

Вытащив из принесенного утром конверта один из рекламных проспектов, Алиция на его широких полях ловко изобразила сложную переплетающуюся монограмму из двух букв.

Я грустно констатировала:

— Злой рок связал меня веревочкой с этими Доманевскими. Уже один раз мне пришлось писать в Канаду, чтобы проверить их портрет. Теперь ты наверняка потребуешь подтверждения, что на часах выгравирована такая монограмма.

— А что, ты не сможешь этого сделать? — огорчилась Алиция. — О, вот такая монограмма, я хорошо ее запомнила, она у тетки была на нескольких антикварных вещах.

Осмотрев внимательно изысканную вязь монограммы, я вырезала ее из проспекта маленькими ножничками, достав их из косметички.

— Ладно, так и быть, позвоню им. Писать больше не хочется.

Разница во времени между Данией и Канадой заставляла выждать несколько часов. Мы с Али-цией провели их в разговорах, нам многое надо было рассказать друг другу. В числе прочего я поведала и о событиях, в силу которых Михалек валялся на полу моей квартиры. Алиция слушала меня с необычным вниманием, без комментариев, что само по себе было чрезвычайно удивительно. Весьма заинтересовали ее и перипетии с портретами пана Северина, она заставила вспомнить мельчайшие подробности. И опять воздержалась от обычных саркастических комментариев.

— Погоди, — сказала она, неожиданно вставая, — в таком случае я тебе сейчас кое-что покажу. Только найти надо...

Зная Алицию, я не удивилась, что поиски несколько затянулись. Поискав в комнатах, она переместилась в мастерскую и там продолжила поиски. Я не могла ей помочь, ибо, в свою очередь, была занята поисками телефона Эльжбеты, чтобы позвонить ей в Канаду.

Нашла и сразу после полуночи позвонила ей. Экономя деньги Алиции, приступила к делу сразу, сократив, по мере возможности, приветственные выкрики.

— У Доманевских на полке, как раз под «Цыганкой», стоят часы. Старинные, — отчетливо произнося слова, начала я.

Эльжбета не дала мне договорить:

— Теперь они стоят у нас, — сказала она. — Знаю, о каких часах ты говоришь. Такие затейливые... Они подарили их моей дочке по окончании школы.

Я обрадовалась — задача упрощалась.

— В таком случае посмотри, пожалуйста, есть ли у них с обратной стороны такой хитрый значок... Эльжбета опять перебила меня:

— Про значок ты меня уже однажды спрашивала, я тебе даже нарисовала... или сфотографировала, не помню...

— Это другой значок! Тот был на портрете, теперь же посмотри на задней стенке часов, там должен быть замысловатый вензель, и поскорее, время идет, датские кроны капают...

Отложив телефонную трубку, Эльжбета бросилась за часами, притащила их к телефону и сказала запыхавшись:

— Минутку, как бы их не уронить... Да, и в самом деле, есть тут что-то, выгравирован значок, похожий на монограмму. А что?

Я потребовала уточнить место, где стоит значок, и его подробное описание, держа перед глазами Алицин рисунок на полях проспекта. Все совпадало. Пообещав Эльжбете в скором времени написать письмо, передав приветы всем родичам, я поблагодарила ее и положила трубку.

Алиция вернулась из мастерской с большой картонной папкой в руках. Я передала ей полученные из Гамильтона сведения. Не вызывало сомнения — канадские часы были те самые, их фамильные. Трудно допустить, чтобы нашлись еще точно такие же и с такой же монограммой. На всякий случай я все-таки решила в обещанном Эльжбете письме отправить нарисованную Алицией монограмму, пусть еще раз проверит.

Положив папку на стол, Алиция раскрыла ее и принялась перебирать находящиеся в ней бумаги. Наконец нашла нужную.

— Погляди-ка, — протянула она ее мне. — Это тебе ничего не напоминает?

Я взглянула, и у меня перехватило дыхание. Это была карта, точно такая же, как и на «Цыганке», только в несколько увеличенном виде. Точно так же на ней виднелись пустые места в виде белых лепешек, на которых стояли крестики!

— Езус-Мария, откуда это у тебя?

— А что, похожа?

— Тютелька в тютельку! Только немного покрупнее моей.

Пояснив, в чем сходство, я схватила карту и убедилась, что даже крестики здесь тоже четырех видов. Правда, сделана она была на другом материале, на обычной фотобумаге, причем сфотографирована довольно небрежно, как будто фотографировали не прямо, а немного сбоку.

Я потребовала от Алиции объяснений. Очень довольная произведенным впечатлением, та сказала:

— Я ее сама сфотографировала. А снимок отпечатала уже через несколько лет, обнаружив у себя негатив. Интересно было узнать, что на негативе.

— А почему оставила на негативе, не отпечатала сразу вместе с другими снимками?

— Во-первых, не считала это снимком, а во-вторых, карта связана с Мундей, мне просто противно было заниматься этим.

— Почему с Мундей? Когда же ты ее сфотографировала и зачем? Да рассказывай же!

— Вкратце или с подробностями?

— С подробностями разумеется, глупый вопрос!

Тогда Алиция извлекла из папки еще одну бумагу и развернула ее. Это была сложенная в восемь раз карта-старая, выцветшая, но тем не менее можно было определить — немецкая штабная карта.

— А это еще что такое? — удивилась я. — Зачем?

— Еще не знаю, но ты пожелала с подробностями, так что придется начать издалека. И не торопи меня, буду вспоминать подробности.

— Значит, тебе придется обратиться к записям в календариках, я правильно понимаю?

— Правильно, и я даже помню, где у меня эти календарики лежат. Что, приступим прямо сейчас? Может, все-таки отложим до завтра?

Я взглянула на часы — полвторого ночи. Взглянула на Алицину карту — она побольше моей, свою драгоценную лупу я оставила на родине, может, на такой крупной можно разобрать условные обозначения и без помощи лупы? При солнечном свете?

— Хорошо, оставим на завтра. Только не убирай ничего со стола, пусть так и останется.

Утром весь хлам мы перенесли на стол в гостиной — надо же было позавтракать. После завтрака я с нетерпением стала ждать, когда же Алиция разыщет свои календарики. Всю жизнь, начиная с ранней молодости, она делала записи в календариках, один календарик на один год. Нечто вроде дневника, но не дневник. Просто под конкретной датой записывались события, случившиеся в этот день. Записывались сокращенно, по только ей понятной системе, и как она разбиралась в своих записях — уму непостижимо.

Поиски затягивались, ждать, ничего не делая, я больше не могла, поэтому вынесла фотографию карты на стол в садик и попыталась ее расшифровать. Сделать это без лупы, однако, не, удалось, а Алицина лупа была явно слабовата.

Из дома вышла Алиция.

— Нашла календари, — заявила она. — И принесла тебе вторую лупу, попробуй с двумя.

— Зом... мер... фельд, — с трудом разобрала я надпись на карте. — Посмотри ты, может, лучше прочитаешь.

Алиция наклонилась над картой;

— Когда-то я умела пользоваться двумя лупами... Вот так. Ага, правильно — Зоммерфельд.

— Что это значит?

— А я знаю? Летнее поле по-немецки. Погляди, вот тут что-то покрупнее написано, правда, не все слово, часть отрезана.

Мы принялись расшифровывать полустертую надпись какого-то более крупного населенного пункта. Оканчивается на «бург» или «берг». Тоже мне открытие! Сколько таких названий в немецком языке!

— Вторая буква в названии точно «р», —бормотала Алиция. — Впереди не хватает одной буквы.

Труднее всего было расшифровать середину слова, посередине протекала какая-то речка, буквы были размыты, чуть просматривались. Я выписала весь немецкий алфавит и принялась вычеркивать из него буквы, которые точно не подходили. Приемлемыми остались только «б», «о» и «у».

Хорошо знавшая немецкий, Алиция решительно произнесла:

— «Оэрг» и «У эрг» исключаются, остается только «берг». «Ор»... «Гр»... Грюнберг! — радостно вскричала она. Грюнберг, Зелена Гура!

— Думаешь?

Я дорисовала до слова недостающие буквочки, все подходило. Алиция смеялась от радости.

— Вспомнила, недалеко от Зеленой Гуры действительно есть Зоммерфельд. Принеси атлас, проверим.

Атлас подтвердил ее правоту. Атлас у Алипии был старый, довоенный, когда все эти земли еще принадлежали Германии. Естественно, все обозначения в атласе на этих землях сделаны были по-немецки.

— Выходит, наши карты представляют кусок Возвращенных Земель, отошедших к Польше после войны. Тогда моя РЕСЛА означает БРЕСЛАУ, наш Вроцлав! Надо же, а я уже собиралась искать в Африке и на Карибах! Возвращенные Земли...

Мы с Алицией замолчали и уставились друг на друга.

— И что? — спросила Алиция. — Есть идея?

— Столько идей, что не знаю, как с ними разобраться.

— Тогда подожди, давай еще почитаем — мои записи, относящиеся к сороковым — пятидесятым годам. Куда же я положила свои календарики? Опять потерялись!

Общими усилиями отыскали календарики, и Алиция принялась расшифровывать свои записи. В виде вступления сообщила мне, что в те годы была очень молода. Это сообщение не показалось мне сенсационным. Зато следующее очень смахивало на сенсацию. А именно — оказалось, Мундя был знаком с баронским ординарцем!

— Откуда я об этом узнала — не помню, — рассказывала Алиция, — но факт этот тут у меня зафиксирован. Я тебе уже говорила, ординарец полковника был из силезских немцев, под конец войны попал в плен, но его быстро освободили, еще когда он работал по расчистке завалов разрушенной Варшавы. Уже тогда парень научился неплохо говорить по-польски, и после освобождения не захотел уезжать.

Алиция достала самый старый из календариков, но он оказался за пятьдесят шестой год, пришлось восстанавливать по памяти то, что происходило раньше, — знакомство с ординарцем, первую поездку в сорок восьмом году в поместье барона. В ка-лендарике за пятьдесят восьмой год она отыскала надписи, напомнившие ей о встрече с одним немцем.

Алиция рассказала, что этот немец искал в тех краях могилу матери, специально после войны для этого приехал на бывшие немецкие земли. Али-цию послали на Возвращенные Земли для какой-то инвентаризации, а поскольку она хорошо знала немецкий язык, попросили быть переводчицей. Немец, вспоминала Алиция, разыскивал могилу матери по просьбе отца, и это показалось Алиции странным, ибо, во-первых, из его рассказов она поняла, —семья немца никогда не жила в тех краях, сам он был из-под Штутгарта, где его отец имел скорняжную мастерскую, а теперь куда-то эмигрировал. А во-вторых, мать не воевала, не могла она там погибнуть во время военных действий. Отец же немца, который якобы послал его разыскивать могилу своей матери совсем в чужих местах, — не в Штутгарте, а почему-то под Зеленой Гурой, так вот, этот отец эмигрировал куда-то, то ли в Америку, то ли в Австралию, а сына отправил искать могилу матери в Польшу.

— Отец был на войне, — рассказывала Алиция, заглядывая в свои записи, — и вроде он и похоронил мать в тех краях. Почему так получилось — не записано, а я не помню. Может, она какой санитаркой была на войне? А теперь пожелал поставить памятник на ее могиле, и для этого прислал сына аж с Канады... О, вспомнила! В Канаду эмигрировал!

— А Мундя здесь при чем?

— Я с ним тогда же познакомилась, через друзей по институту. С Гатей позже. И сдается мне, что уже тогда Мундя заинтересовался тем немцем, сыном скорняка. И еще от кого-то я узнала, что он разыскивает людей, вывезенных на расчистку развалин Варшавы, и интересуется немецкими картами.

— Это все у тебя записано?

— Нет, записано только про теткины часы, остальное вспомнилось, потому что меня тоже интересовали военнопленные, расчищавшие Варшаву, я ведь разыскивала ординарца полковника. О, вот запись про макет!

— Наконец-то что-то конкретное, — вздохнула я. — Читай.

— Если я буду читать, ты ничего не поймешь, — возразила Алиция. — Записано у меня так... отрывками, ассоциации понятны лишь мне.

— А ты попробуй, — настаивала я.

— Ботинки отдала в починку, — послушно прочла Алиция. — В четырнадцать староста. Жуткие заросли крапивы.

— Что все это значит? — не поняла я. Алиция принялась толковать записанное:

— У меня была лишь одна пара ботинок, которые я отдала в починку, поэтому не могла пройти с тем немцем по лесу, грязно было, в четырнадцать часов мы разговаривали со старостой о могиле матери немца, потом отправились на кладбище, где я и увидела потрясающую крапиву...

— Да, ну и ассоциации у тебя... Ладно, не зачитывай, а по-человечески изложи то, что напомнили тебе твои давние записи. Так что с макетом?

— Был тогда у меня знакомый фотограф, — принялась рассказывать Алиция. — фотоателье у него оборудовано было по последнему тогдашнему слову техники. Ты знаешь, фотография всегда была моим хобби, я с ним подружилась и часто пользовалась его оборудованием. У него же в ателье и макет свой сфотографировала. Помню, тогда фотограф устроил небольшую вечеринку у себя в ателье, возможно, я тоже немного выпила...

— Похоже на то! — осуждающе заметила я.

— ...и принялась снимать что попало. Михале-ка, согнувшегося под непомерной тяжестью макета, там еще Мундя сфотографирован, еще какие-то незнакомые люди. Именно на этой пленке я и обнаружила вот это.

И Алиция постучала пальцем по карте. Отрывочные сведения стали постепенно складываться в логическое целое. Стало ясно, что и Михалек, и Мундя каким-то боком причастны к «Цыганке», но многое еще оставалось покрытым мраком.

— Рассказывай дальше, — теребила я подругу. — Постарайся придерживаться хронологии.

— Хронологически... Как раз в то время я несколько месяцев вынуждена была работать переводчицей, — вспоминала Алиция. — И вообще хваталась за всякую работу. Рисунки и фотографии для газет, например. Надо же, только теперь поняла, какая напряженная у меня была тогда жизнь. И благодаря своим многочисленным занятиям познакомилась со множеством людей. Мундя все то время сшивался поблизости. Тогда я не придавала этому значения, теперь придаю. И опять же только теперь понимаю, что его интересовали прежде всего немцы и журналисты... А это о чем же? Ага, вспомнила. Был такой случай. Какой-то парень принес в редакцию для Мунди карты. Одну я украла. Вот эту.

И она показала на немецкую штабную карту.

— Почему именно эту? — поинтересовалась я. — И зачем вообще крала?

— На этой карте находится Хоэнвальде. Поместье полковника, помнишь? Мен\'я это интересовало из-за фамильных часов.

Если я стану потом утверждать, что в этом месте Алициного рассказа какое-то предчувствие кольнуло мне в сердце — не верьте. Ничего меня не кольнуло.

Я спокойно встала, подошла к столу, развернула упомянутую карту и спросила:

— Где же твое Хоэнвальде?

— Где-то там, в верхней половине. Я внимательно вгляделась в надписи.

— Нет здесь ничего похожего.

— Слепая команда! — рассердилась Алиция и, бросив календарик, подошла ко мне. — Сейчас сама покажу.

Подойдя к столу, Алиция склонилась над картой и минут пять разыскивала название городка, потом сконфуженно поглядела на меня.

— Ты права, его тут нет. Не могло же оно само сойти с карты!

— Кто его знает! Может, надоело ему там торчать...

— Ничего не понимаю! — сокрушалась Алиция.

— А что тут понимать? Ты по своей рассеянности просто-напросто перепутала карты и украла другую. Когда ты последний раз рассматривала ее?

— Последний раз? Да тогда и рассматривала, когда крала.

— И все эти годы ее в глаза не видела?

— Да нет, видела, когда уезжала в Данию, паковала все вещи. Но не разглядывала и даже не разворачивала. Ведь она мне без надобности, украла я ее просто так, на память... А все прочие остались лежать в редакции, восемь штук их было.

— И куда они делись?

— Мундя пришел, когда меня не было, и забрал их.

— А что вообще этот Мундя делал в редакции?

— Просто околачивался. Алиция огляделась, нашла половинку сигареты, закурила и продолжила рассказ.

— Я уже тебе сказала, Мундя старался подружиться с журналистами, ведь они самые квалифицированные люди, а он тогда явно что-то искал. Крут знакомых у него был очень широкий, и он знакомился все с новыми людьми. Достаточно ему было познакомиться с кем-то одним в редакции, газете, конторе, как он уже нахально втирался в коллектив и чувствовал себя там как дома. И в нашу редакцию приперся без приглашения, и карты забрал с моего стола. Я хотела сказать ему, что из восьми карт одну взяла себе, совсем не собиралась присваивать ее тайком, но меня разозлило, что он остальные взял без спросу, и ничего не стала ему говорить.

— А не могло получиться так, —спросила я Алицию, —что, наоборот, ты по своей рассеянности стащила семь карт, а Мунде оставила лишь одну? Или кто другой забрал остальные, а не Мундя? А Мундя до сих пор считает, что карты у тебя?

— Какое мне дело до того, как считает Мундя? — совсем разгневалась Алиция. — Плевать мне на Мундю и его мнение! Не знаю, где он, что с ним, и знать не желаю! А ты желаешь знать, что было дальше, или мне не стоит рассказывать?

Я быстренько оставила Мундю в покое, чтобы не злить Алицию, и заверила ее, что горю желанием услышать продолжение. Продолжение оказалось на удивление кратким.

— А потом один человек рассказал мне множество интересного и умер, — сказала Алиция и надолго замолчала, продолжая изучать календарик.

Я долго ждала, не перебивая и даже не дыша, потом не выдержала:

— Боюсь, ты изложила события в излишне сжатой форме. Нельзя ли немножко подробнее?

Алиция заглянула в свою чашку: