Лебединский не желал признаться даже себе, что задал вопрос в тайной надежде, что работа, действительно, сыщется и, значит, можно будет заглушить голод, а то и обрести крышу-времянку.

– Жук, – проговорил он глухим голосом.

– Что?

— У меня нет хозяйства… — буркнул незнакомец. — Ни дров, ни колодца, ни печки.

– Жук. Колорадский.

Дионисий хотел спросить, как же он живет без всей этой необходимости, однако сдержался и лишь огорченно вздохнул.

– Что ты говоришь! – удивился Каролек. – Это колорадский жук? А ты откуда знаешь?

– Я видел. Интересовался когда-то. Теперь узнаю в лицо.

Молодой человек покосился на Лебединского, тоже вздохнул, захлопнул книгу и нажал на замочек портфеля. Все это сделал молча, хмуря брови, не глядя на соседа.

– Не может быть!… Елки-палки, такой красивый. Ты в самом деле уверен, что это колорадский жук? Его, по слухам, к нам американцы сбросили?

– Железно. Ты же сам видел, как он жрет. Колорадский и есть.

Достал из портфеля сверток, положил его на скамью и подвинул к соседу. Внезапно поднялся, проворчал: «Честь имею…» — и ушел медленно и сердито.

Он присел на соседней грядке и сделал несколько снимков другим аппаратом. Каролек недоверчиво оглядел поле.

Дионисий посмотрел ему в спину, обескураженно пожал плечами: в это гиблое время, кажется, никто никому не верит!

– Но их же чертова прорва! – воскликнул он изумленно. – Тысячи!

Когда человек в черном скрылся, Лебединский торопливо развернул сверток и весело присвистнул: в газете были фунт-полтора свежего серого хлеба, кусок соленого сала и яйцо.

– Ну так! – мрачно поддакнул Каролек. – И картошку они, считай, пожрали.

Наголодавшийся продотрядовец сел спиной к пешеходной дорожке, чтоб его лицо не видели люди, если будут проходить мимо, — отломил краюшку и вонзил в нее белые зубы.

Каролек возобновил свой променад вдоль картошки, но шагал на сей раз побыстрее. Только теперь он рассмотрел листья ботвы. Они были потрепаны по краям, обгрызены, и по ним всюду ползали цветные полосатые жучки. Оргия колорадских жуков!

«Буржуй… непременно, буржуй… — думал он о странном благодетеле. — Нынче лишь у буржуев такой харч».

Он сделал еще несколько шагов, наклонился и снова подозвал Влодека.

Лебединский был сильно голоден, и кусочек хлеба мало насытил его. Поколебавшись, снова развернул газету, отщипнул еще немного, отрезал перочинным ножом тонкий ломтик сала.

– Слушай, иди сюда! Посмотри! Здесь нету. Может, я плохо вижу? Почему там есть, а тут нет?

Влодек подошел поближе, посмотрел на растительность под ногами, потом поднял голову и посмотрел вперед.

Он уже поднес эту малость ко рту, когда ощутил на спине чей-то взгляд, мгновенно подумал, что, может быть, иноземцы, — и резко обернулся.

– Фазаны, – провозгласил он радостно.

В двух шагах стоял мальчишка лет одиннадцати, огневолосый, весь в конопушках. На нем были надеты чужие рубаха и картуз, на босых ногах замечались цыпки. Он смотрел на Дионисия и глотал слюну.

– Что фазаны?

Лебединский поскреб затылок, сочувственно посмотрел на мальчишку, подмигнул.

– Глянь-ка туда. Лопают так, что любо-дорого посмотреть.

— Что, брат, есть охота?

Каролек проследил за взглядом Влодека и в самом деле заметил поодаль какое-то шевеление на картофельном поле. Присмотревшись внимательнее, узнал серых птиц, в стайке которых время от времени проскакивала золотая искра. С бешеной скоростью птицы обрабатывали ботву, и за ними оставалась замечательно чистая полоса без малейших следов полосатого жучка.

— А вот и нисколечко… — отказался мальчишка и шмыгнул носом. — И вовсе я не дюже голодный. Вчерась я сильно поел.

Каролека восхитило это зрелище.

— Ну, коли вчерась, тогда — пополам, — протянул ему ломтик Дионисий. — Мне самому он с неба упал, братец. Грешно не поделиться.

– Невероятно! Действительно, фазаны. Как они это делают?

Мальчик тотчас цепко схватил кусочек и отбежал в сторону. Хлеб мигом исчез из его ладошки, будто испарился.

– Ну как делают, обыкновенно. Клюют. Фазаны питаются колорадским жуком.

— Благодарствую, дяденька, — сказал он с достоинством. — Давно я такое добро в руках не держал.

– Но ведь это невозможно. Они успевают слопать невероятное количество!

— А говорил — вчера сильно поел.

– Да у них скорость, как у машин. Одна стая фазанов может уничтожить пару гектаров колорадского жука. Даром и эффективно.

— Так то картофельные очистки, мамка Христа ради у Колбихи выпросила.

Стайка фазанов удалялась по картофельному полю, со страшной интенсивностью склевывая жучков. Влодек лег на меже и сфотографировал на фоне неба исключительно добросовестно объеденный лист. Каролек за это время успел продумать различные стороны вопроса.

— Это кто — Колбиха?

– Фазаны должны быть под охраной, – заявил он страстно. – Разве это не лучше, чем все эти стиральные порошки… тьфу ты, ядохимикаты? Опасаюсь только, как бы теперь соседние колорадские жуки не притопали сюда вон с тех листьев!

— А жена буржуя Колбина. У него завод электрической энергии был. Богатеи теперь опять все сюда сбегаются.

– Не успеют, – ответил злорадно Влодек, поднимаясь с межи. – В конце поля фазаны развернутся и прочешут следующую полосу, и так до заката солнца. Все поле обскачут. При условии, что никакая сволочь не придет сюда на охоту, скажем, через час.

Мальчик пояснил:

– Подождем, – решил без колебаний Каролек. – Час – это не вечность. И тому, кто придет с орудиями убийства, я лично натолкаю колорадского жука в пасть. Пусть сам жрет.

— У них, Колбиных, большущий домина, а мы в ихней развалюшке живем, во дворе. Крыша сильно дырявая, а еды так вовсе никакой нет.

– А яйца?

Дионисий внезапно поглядел мальчишке в глаза, увидел там почти ничем не сдерживаемую надежду на добавочный хлеб и упрекнул себя, что жалеет бедную снедь малому и слабому человеку. Он тут же развернул кулек, разделил сало и ситный, прибавил к одной половинке яйцо — и отдал ее мальцу.

– Плевать я хотел на яйца. Час погоды не делает!

— Тебя как зовут?

– И подумать только: были времена, когда о колорадском жуке у нас слыхом не слыхивали! – вздохнул Влодек и перелез с грядки на дорогу. – Прилетели и высыпали. Свиньи.

— Морошкин. Данила. А вас?

Каролек ясно почувствовал, как в глубине его обычно спокойной души начинает кипеть, расти и клубиться непреодолимая жажда мести. Праведного отмщения!

— Дионисий Емельянович. Мамка у тебя, стало быть, есть, а батя?

– По справедливости надо бы собрать эту пакость и отослать им обратно, – сказал он ожесточенно. – Пускай не все, но хотя бы часть!

— На германской убили.

– Верно. Они у себя с ними уже расправились, теперь жуки эти размножаются только у нас.

— Ты и мать, больше никого?

Жажда отмщения в душе Каролека превратилась в твердое решение.

— Не… Тетка Дарья из Миасса и еще бабушка, батина мама, она в Долгой жила.

– Отлично, раз никто не хочет этим заниматься, я сам сделаю!

— А где это — Долгая?

– Сделаешь что?

— Станица такая. Двадцать верст от нас, по тракту на Екатеринбург. А вы тутошний?

– Насобираю жучков и отошлю в Соединенные Штаты!

— Приезжий. С Украины я, Даня.

– Ты спятил?!

Мальчишка помолчал, вздохнул.

– Не знаю. Пусть так! Но даже это не помешает мне набрать жучков. Паралич может для меня иметь значение, а безумие – никакого. У тебя какая-нибудь коробочка есть?

— Кругом бабы. Один я, мужик. Однако, чо сделаю?

Внезапно предложил:

Отправившийся было на поиски очередного объекта для фотографирования Влодек остановился. Идея Каролека показалась ему соблазнительной, хотя и сложной для воплощения.

— Айда к нам жить, а? Моя мамка — добрая.

– Коробочка-то есть, но как ты себе это представляешь? Эту пересылку. Почтой?

Лебединский отрицательно покачал головой.

– Бог с тобой, какой почтой! С оказией! Найду человека, который едет, и всучу ему! Уговорю высыпать на картофельном поле, где попало. Может, кто-нибудь сознательный поедет.

— У меня ни денег, ни хлеба. Работу искать надо. У людей, какие побогаче. И жить придется, чай, там, где дело сыщу.

– Много не возьмет и сознательный. Кроме того, неизвестно, как отнесется таможенный контроль…

Данила развел руки, давая понять, что таких благословенных мест у него на примете нет, а то бы он, конечно, не поскупился и сказал, где такие места.

– А он контрабандой. Не такие вещи люди контрабандой перевозят. Нужно-то совсем немножко, насколько я знаю, вредители легко размножаются…

Однако вскоре решительно тряхнул головой, тронул Лебединского за рукав.

Влодек решился и повернул к машине.

— Тут тетенька одна есть, Хухарева, крепко живет. Ей сарай починить надо и крышу тоже. Я просился, она рукой машет — «маленький!» Какой же я маленький — четырнадцатый пошел!

– Я взял коробку под яйца, – сказал он, вручая Каролеку большую коробку из-под обуви. – Дырок, наверное, просверливать не надо, коробка не герметичная.

— Ну, это ты того… — подмигнул Дионисий. — Прихвастнул маленько?

– Говорят, колорадского жука не так легко уморить. Что он жрет?… Ах да, картошку. Отлично, прямо сразу подкину им ботвы.

Мальчишка не стал упираться.

Через несколько часов они отправились в обратную дорогу в обнимку с полной коробкой полосатых жучков, перемешанных с картофельной зеленой ботвой. Одиннадцать яиц, с трудом отвоеванная добыча их экспедиции, уместились в обычном бумажном пакете.

— Ага. Приврал чуток.

* * *

Лебединский помолчал, соображая, и решительно сказал:

– Не могу понять, почему деревенские неохотно продают яйца, – раздраженно сказала Барбара. – После стольких усилий – двадцать три штуки.

— Веди меня к этой тетке Хухаревой, вместе плотничать будем. И заработок — пополам.

– Они говорят: невыгодно, – сообщил Януш. – И вообще смотрели на нас как на дураков.

— Ну?! — удивился Данила. — Правда, половину — мне?

– Подозрительно, – оценил положение Каролек. – И смотрели недоверчиво, и упорствовали – нет, мол, яиц, а если и есть, то им невыгодно продавать.

— Я ж — не куркуль. Конечно, половину.

– При этом мы давали хорошую цену!

Мальчишка пробормотал смущенно:

– Ну и что из этого? Им невыгодно. В толк не возьму, что с этими яйцами делают, но продавать им явно ни к чему – и привет!

— Так ведь я столько не наработаю, сколь вы, дяденька.

– Факт! – подтвердил Януш. – И обратите внимание – мы ездили в разные стороны, значит, это прямо-таки сговор вокруг Варшавы. Остается только развести руками.

— Не прибедняйся. Ты вон какой сильный, я вижу.

– И испытывать только моральное удовлетворение, – мрачно подвел итог Лесь и ткнул пальцем в коробку из-под обуви на столе Каролека:

Данила отозвался, повеселев:

– Как ты это отошлешь? В коробке?

— Вот и я мамане говорю, а она, знай, шипит: «Одни ребра!» Ну, пошли.

Каролек одновременно встрепенулся и огорчился:

По дороге Лебединский спросил:

– Да нет, коробка слишком большая, хотя им там хорошо. Но надо бы разделить на двоих…

— Ты Долгую поминал. А зачем бабушка к вам переехала? Или жить там плохо стало?

– Предпочтительнее стеклянная банка, – подсказал Януш. – С завинчивающейся крышкой. Проколоть в крышке мелкие дырочки…

Данила покосился на Лебединского, поинтересовался:

– У меня найдется подходящая коробочка, – произнес с порога вошедший в комнату Влодек. – Плоская, ее удобно упаковать, но туда не много войдет. Вот такая. Зато закрывается плотно. Не знаю, может, наделать им там дырочек…

— А ты не богатый? Не белый, то есть?

Акция отмщения Соединенным Штатам была в полном разгаре. Со вчерашнего дня Каролек, уже вполне ожесточившийся сердцем, и Влодек, активно проникающийся духом идеи, успели обзвонить весь город. Нашли двух человек, которые собирались за океан на будущей неделе. Не зная наверняка, перенесет ли колорадский жук ожидание отъезда, Каролек не прекращал поисков, одновременно занимаясь проблемой упаковки. Дополнительных хлопот потребовал вопрос надлежащего применения орудия мести, живое возмездие требовалось поместить в благоприятные условия жизнедеятельности.

— Какой богатый! — усмехнулся Дионисий. — Погляди на мою одежку.

— А… ну да… — согласился мальчишка. — Это верно… Это вижу, да забыл.

Плоская металлическая коробочка Влодека оказалась просто замечательной, хотя вместимость не удовлетворяла разбушевавшуюся душу Каролека. Взвесив предложение Януша, он выскочил в магазин, купил банку смородинового компота, заставил коллег проглотить содержимое, а сам с пылом стал дырявить крышечку. Рядом с ним Влодек крутил дырки в своей коробочке в виде декоративного орнамента. Барбара, Януш и Лесь взирали на них с дружелюбным любопытством.

Он снова было заколебался, но тут же решительно обернулся к взрослому.

Только подготовили оба контейнера для путешествия – в комнату вошел главный инженер. В руках он держал обувную коробку, которую взгромоздил на стол Каролека.

— Ты только не говори никому. Она там с сыном жила, бабушка. Фамилия у нее смешная немного — Стрижак. А сына ее звали Устин Осипович, он родной брат моего бати, которого на германской убили. Так вот, значит, был дядя — главный большевик в Долгой, ну, может, не самый главный, но все же…

– Слушайте, не смейтесь надо мной, – попросил он с явным смущением. – Стефан надо мной издевается, а я совсем зашел в тупик. Вот пришел с вами посоветоваться. Не возражаете?

— Почему же «был»? — спросил Лебединский.

– Валяй смело, – ободрил его Януш, ставя на стол тщательно осмотренную компотную банку. – Мы будем серьезны, как на похоронах. Так что случилось?

— Его не раз в тюрьму, дядю, прятали… Давно еще. И теперь не пощадят. Может, даже убили совсем. Раз Советской власти нету. Так бабушка говорит.

Главный оглянулся на Барбару.

– У меня приглашение на свадьбу на субботу, – признался он со вздохом. – Свадьба дьявольски изысканная, а я свидетель. Мне придется одеться как следует, никаких там джинсов, ничего в этом роде…

— А чего ж он не уехал из Долгой, дядя? Опасно ведь было.

– Так у тебя проблемы с одеждой? – догадалась Барбара.

— Конечно, опасно. Но большевики, они — из камня народ.

– Вот именно. Точнее говоря, у меня нет ботинок. Не ботинок вообще, а под выходной костюм. И тут подвернулась оказия – один из отдела озеленения как раз продает ботинки, даже размер мне подходит… Но я уже голову сломал – покупать или нет.

— Откуда знаешь?

– Раз тебе ботинок не хватает, что ж тут мучиться?

— Дядя Устин сказывал, а он никогда не врет. И батя всегда правду говорил — и маме, и людям, и мне.

– Беда в том, что они лакированные… Вот!… Главный инженер снял крышку с коробки, и всем в глаза ударило ослепительное сияние черной, безукоризненно лакированной поверхности. Барбара тихо выдохнула.

Добавил уныло:

– Ангидрид твою! – высказался Януш, вытаскивая один ботинок и рассматривая его поближе. – Проблесковый маяк, а не обувь!

— Кабы отец живой — совсем иное дело… да-а… царство ему небесное…

– Так на свадьбе не будет ничего примечательнее твоих ног! – предупредил Влодек. – Ты во фраке идешь?

— В бога веришь?

– Он прав, – печально сказала Барбара. – Это лаковые туфли к фраку. В крайнем случае к смокингу, но обычный костюм отпадает.

— Как бы да и как бы нет, — косясь на взрослого, пробормотал мальчик. — То, бывает, как бы есть бог, а то ясно, что нет его, черта!

– Если, конечно, ты намереваешься почаще ходить на балы, – вмешался ободряюще Лесь, – или дипломатические приемы…

Данила явно хитрил, не зная, кто перед ним, и не желая попасть впросак.

– Правильно, в таком случае пусть сошьет себе фрак!

Лебединский, чему-то улыбаясь, спросил:

– Хватит смокинга. Пусть шьет смокинг.

— А отчего же, брат Данила, отец твой — Морошкин, а родной дядя Стрижак? Это девушки фамилию меняют, когда замуж идут, а мужики никогда не меняют.

– Я же просил без глупостей! – с упреком напомнил главный и решительным движением отобрал у Януша ботинок. – Мне тоже кажется, нет смысла так выставляться, но не идти же босиком!

Мальчишка весело покрутил головой.

– Хоть какие-то ботинки у тебя должны быть?

— Подловил ты меня, дядя Дионисий. Даже не знаю, чо сказать…

– Коричневые и бежевые. А костюм – черный.

— А ты скажи, как есть. Я тайны храню.

– Хочешь сказать, у тебя никогда в жизни не было черных ботинок?

— Ну, коли хранишь, скажу. Папаня мой — тоже Стрижак, а Морошкины — это мамина фамилия. Мы под ней теперь живем, чтоб белые не тиранили.

Добавил звенящим ломким голосом:

– Были у меня черные ботинки, были, – признался главный инженер, отбирая вторую лакированную туфлю у Леся и упаковывая обе в коробку. – До вчерашнего дня я не сомневался, что они у меня есть, но, увы, ошибся. На них вылилась белая масляная краска – и каюк. Кроме того, она вылилась пару месяцев назад, теперь засохла, как камень… Не о чем говорить. Да они свое отслужили, старые были.

— Он ведь, как дядя, большевик был, папаня мой дорогой.

– Но в этом тебе идти нельзя, – твердо изрек Януш, ткнув в коробку на столе Каролека.

Лебединский, услышав, как дрогнул голос мальчишки, покосился на него, увидел в глазах слезы и поспешил сменить разговор.

– Как же быть?

— Ты что при Советской власти делал? Учился?

– В магазинах, конечно же, нет?

Данила как бы случайно провел рукавом по глазам, утирая их, отозвался почти безмятежно:

– Нет. Я еще вчера пробежался по городу – ничего подходящего.

— Ага. Хорошо учился. Я ловкий.

Весь коллектив, озабоченный и полный сочувствия, погрузился в размышления, пытаясь найти выход для главного инженера. Лесь заглянул в коробку и еще раз пошевелил лакированные туфли, с наслаждением вызывая искры на их поверхности. Затем закрыл коробку и слегка отпихнул, словно отмахиваясь от искушения.

— Э-э, брат, да ты еще и бахвал…

Каролек задумчиво играл банкой, вращая ее на столе. Влодек сосредоточенно смотрел на ноги сослуживца.

— Нет, право, ловкий. Задачки раньше всех решал.

– Ты какой размер носишь? – спросил он вдруг.

Несколько минут шли молча. Мальчишка вдруг остановился, указал на дом впереди.

– Восемь с половиной.

— Вон видишь железную крышу? Это и есть Хухарева.

– Ну, тогда выход один – одолжить обувку на такой случай. Собственные ты себе купишь, когда попадутся.

– Великолепная идея, – оценила Барбара.

Они подошли ближе, и Лебединский с интересом поглядел на старинный рубленый дом с двускатной, несомненно, более поздней, чем самое строение, крышей. Высокая кровля сильно выдавалась за стены, вероятно, для того, чтобы защитить от дождя их могучие бревна. Весь фасад красовался в резном наряде, особо — наличники окон. Окна по ночам, как видно, прикрывались двустворчатыми ставнями, каждая из одной доски. Днем ставни удерживались крючками.

– А у кого одолжить?

– У меня, – с достоинством сказал Влодек. – У меня размер тоже восемь с половиной.

Лебединский и Данила приблизились к воротам — массивным, тоже двустворчатым, с двумя калитками, из которых одна, как понял продотрядовец, была всего лишь для симметрии. Она являлась по существу частью ограды и оттого была заколочена наглухо. Над воротами темнела четырехскатная крыша, и все это громоздкое сооружение покоилось на четырех столбах. Дом был весьма старый, но крепкий, и от него, сквозь ворота, пахло устойчивыми деревенскими запахами: сеном, навозом, куриным пометом, дымка́ми сожженного сора.

Мрачный и огорченный главный инженер сразу оживился:

Дионисий сдержанно постучал в калитку и тотчас услышал лай собаки. Через минуту женский голос спросил:

– Ты не шутишь? Тебе правда не жалко? И найдутся такие, как надо?

— Кто стукается в ворота?

– Даже две пары, выбирай, какую хочешь. Можем поехать сразу после работы, и ты сразу примеришь.

— Это я, Данила Морошкин. По делу мы.

Весь коллектив зааплодировал такому финалу, а главный инженер просиял, как весеннее утро.

Женщина несколько минут возилась во дворе, вероятно, привязывала собаку или замыкала ее в сарае. Потом щелкнул засов, и тот же голос сказал:

– Ты мне жизнь возвращаешь, Влодек! Со вчерашнего дня терзаюсь, как дурак, ничего в голову не идет, только эти идиотские ботинки! Сами видите, до чего дошло – чуть не подсуропили мне эти… лакированные! Счастье, что к вам пришел, сейчас же этому парню туфли верну!

— Иди.

Он схватил коробку со стола и выскочил из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с главным архитектором.

Взрослый и мальчик вошли во двор. Собака хрипела и рвалась в конуре, скребла когтями доски.

Зав мастерской еще с утра слышал, что коллектив срочно ищет кого-нибудь, кто едет в Соединенные Штаты. Он понятия не имел, кому и зачем это нужно, но неожиданно ему захотелось проявить свою знаменитую услужливость и склонность помогать ближним. Последние два часа он провел на телефоне, обзванивая всех знакомых подряд, и добился успеха.

Перед пришельцами стояла еще молодая женщина, лет тридцати. У нее были недлинные рыжеватые волосы; серые или зеленые глаза; на плечи, не по времени, накинут пуховый платок.

– Мне показалось, или вы действительно ищете оказию в Соединенные Штаты? – дружелюбно спросил он с порога. – Я сию секунду узнал – один мой знакомый едет в Канзас…

Узнав, что нежданный гость ищет работу, она явно обрадовалась, пригласила его вместе с мальчишкой в горницу и, весело усмехаясь, поставила на стол чугун с борщом.

– В Канзас! – в восторге откликнулся Каролек и сорвался с места. – Но это же замечательно! Пахотные земли! Кто? Когда?!

— А ну покажите, как вы робите, мужики.

Зав мастерской подтянул рукав рабочего халата и посмотрел на часы:

«Мужики» опростали посудину в четверть часа, и Хухарева дружелюбно покосилась на едоков.

– Мой знакомый. По профессии врач-психиатр, фамилия его Филипповский, живет тут рядышком – площадь Домбровского, шесть. Квартира восемь. Но он вот-вот летит, у него в два часа самолет, через Париж. Боюсь, он с минуты на минуту уезжает на аэродром, сын его должен отвезти…

— Ежели и в деле так же, тогда мне удача пришла, право.

Взрыв бомбы не сумел бы произвести большего эффекта. Шеф еще пытался что-то пояснять, но его никто не слушал. Каролек вырвал у Влодека металлическую продырявленную коробочку. Януш уронил под стол банку. Лесь бросился за банкой, оборвав в спешке приколотый под столом кусок ватмана, из которого высыпались рулоны чертежей. Барбара изо всех сил пыталась сохранять здравый рассудок:

Потом сообщила мальчишке, что уже поздно, чай, мамка беспокоится, и, велев ему завтра явиться пораньше, выпроводила на улицу.

– Беги со всеми причиндалами, как есть! Поедешь с ними на аэродром, в машине все это хозяйство переложишь! Сейчас нет времени, беги – не успеешь!

Вернувшись в горницу, снова просунула ухват в чело печи, подхватила новый чугунок и поставила на стол.

Каролек прекратил дергать дрожащими руками крепко привинченную продырявленнную крышечку банки. Зажал банку под мышкой, сунул в карман плоскую коробочку, схватил со стола коробку из-под обуви и рванул из комнаты, оттолкнув стоящего на дороге главного архитектора. Мгновенье спустя хлопнули входные двери.

Это оказалась картошка, томленая, со свининой.

* * *

Хозяйка спустилась в подпол, принесла соленья, взяла в буфете графин водки, желтой на цвет.

Пан доктор Филипповский стоял возле своей машины на площади Домбровского и смотрел, как его чемоданы располагают в багажнике. Неожиданно к нему бросился подбежавший галопом молодой человек симпатичной наружности. Точнее говоря, не столько бросился, сколько с разбегу проскочил мимо него и притормозил только у капота машины. Он тяжело дышал.

— На семи травах, — объяснила она окраску хмельного и наполнила стаканы.

– Простите… вы не… доктор… Филипповский?

Подняла свой стакан, сказала, вздохнув, неведомо почему:

– Это я. Чем могу служить?

— Со знакомством, значится.

– Вы… сейчас… едете в Соединенные… Штаты?…

— Подождите маленько, — смущаясь и непривычно краснея, попросил Лебединский. — Сперва о деле. Мальчик уведомил — тут кое-что починить надо.

Пан доктор Филипповский минут пятнадцать назад разговаривал по телефону со знакомым, который при известии о его отъезде в Америку проявил огромную радость, не объяснив, однако, причин. Отыскав оказию в Америку, руководитель мастерской счел свою миссию выполненной и ничего более пану доктору не пояснил. Тот тем не менее связал присутствие запыхавшегося молодого человека с услышанными по телефону радостными воплями. И тут же забеспокоился, не грозит ли ему потеря драгоценного времени прямо перед отъездом. Молодой человек его немедленно успокоил.

— Завтра… — махнула рукой Хухарева. — Или условия у вас какие особые?

– Вы спешите, – констатировал он, переводя дыхание. – Вы позволите, чтобы я сел в машину? Я поеду с вами на аэродром, а по дороге все объясню. Могу даже раньше выйти, если буду вам мешать… Я постараюсь не злоупотребить…

— Какие ж особые? Харч — и денег немного.

Доктор Филипповский был человеком услужливым, кроме того, его интересовали различные мотивы и поступки людей. Он без колебаний согласился. Молодой Филипповский захлопнул багажник и занял место за рулем, с интересом поглядывая на возбужденного пассажира. Доктор и Каролек сели сзади.

— Ну, считай, сладились. Зовут-то как?

С момента прибытия на площадь Домбровского до того, как машина тронулась, прошло, наверное, полминуты. Этой полуминуты хватило.

— Дионисий. По батюшке — Емельянович. Лебединский. А вас как, позвольте узнать?

Воображение Каролека с ветерком стартовало и помчалось резвым галопом, показывая беспорядочно, но ярко, что произойдет в ближайшие мгновенья. А именно: он, Каролек, должен уговорить этого незнакомого человека, серьезного, судя по виду, и совершенно нормального… нелегально провезти на американскую землю колорадского жука – живого и в прекрасном состоянии – а потом рассыпать его на распаханных полях штата Канзас. Воображение услужливо нарисовало фигуру доктора, высокую и полную достоинства, где-то на картофельном поле жестом сеятеля обогащающего местную флору обратно импортированной фауной…

— Меня? Васса. Муж, когда жив был, Василисой звал, а то Васькой.

Если бы сын доктора тронулся с места не так резко или затормозил на красный свет, Каролек наверняка бы удрал. Однако, не имея самоубийственных наклонностей, он остался в машине и только страшно разволновался. Возможность просто отказаться от мстительных планов не пришла ему в голову. Он приступил к объяснениям, подумав с отчаянием, что, может быть, доктор не станет разбрасывать жестом сеятеля. Может, просто присядет на корточки или еще как…

— А отчество?

– Пан доктор, я вас очень прошу, – сказал он решительно. – У нас ведь когда-то этого не было, а они нам это прислали. И я считаю – это элементарная справедливость. Вы едете туда, где пахотные земли, я проверил в энциклопедии – в том числе и картошка! У меня убедительная просьба… Чтобы вы это захватили и рассыпали, лучше всего в картошке. Если трудно, то хоть рядом. Ну, где-нибудь за городом. Эти штуки вроде летать умеют…

— Зачем — отчество? Или стара я, считаешь?

Все еще не имея ни малейшего понятия, о каком предмете идет речь, доктор невольно покосился на большую обувную коробку на коленях Каролека. Каролек перехватил этот взгляд.

Она, кажется, не заметила, как перешла на «ты».

– Нет-нет! – поспешно воскликнул он. – Не так много! Не всю эту коробку, я понимаю… Сейчас упакую компактно, вот, пожалуйста, вот в это… Или в это… Как вам больше нравится?

— Нет, отчего ж стара… Однако вы женщина и старше меня, может статься.

Банка выскользнула у него из рук и покатилась по полу машины. Схватив банку, Каролек уронил металлическую коробочку Влодека. Доктор Филипповский в поднятии предметов не участвовал, но глаз от собеседника не отрывал – он стал замечать крайне интересные симптомы. Каролек наконец выгреб из-под ног весь набор тары и подсунул доктору банку под нос:

— Уж так и старше! — то ли кокетливо, то ли раздраженно повела она плечом. — Но я устала стакан держать…

Они чокнулись, выпили, захрустели огурцами.

– Она ведь много места не займет… Потом вы просто открутите крышку и – бух! Сами подумайте, какую они нам жуткую свинью подложили! А если вам по душе емкость поменьше, тогда вот, пожалуйста… Подумайте объективно: они прислали огромное количество, тысячи, а мы что? Совсем кот наплакал…

Возможно, оттого, что Лебединский редко пил водку и много месяцев не ел досыта, он быстро захмелел, и мир показался ему полным синевы и солнца, а хозяйка доброй колдуньей из сказок детства.

Доктор молча слушал, автоматически пытаясь сформулировать диагноз. Симптомы казались ему все более интересными. Невзирая на то, чем окажется это нечто, предназначенное для высыпания, он решил это взять. Но при условии, что по возвращении из Штатов он сможет с этим молодым человеком встретиться и тщательно его обследовать. Каролек агитировал все горячее.

Он с некоторой иронией посмотрел на свой газетный сверток, в котором хранились остатки хлеба и сала. Кулек сиротливо лежал на стуле у входа в горницу: Лебединский сунул его туда, когда вошел в дом. Могло ведь и так случиться, что Хухарева, как многие, без хлеба; тогда бы они поужинали припасом гостя.

– Хорошо, – перебил его доктор. – Захвачу с собой и рассыплю. А что это?

— Поди закрой бауты, — сказала Васса. — Теперь ночь на дворе.

Сообщение, что содержимое тары составляет живой колорадский жук, Каролек не в состоянии был вымолвить.

Он смущенно покачал головой.

– Вот, пожалуйста, – сказал он сдавленным голосом.

— Это что — бауты?

Подсунул доктору коробку с жуками, снял крышку – и окаменел. Внутри лежали лакированные туфли главного инженера.

— Запоры на ставнях.

Доктор Филипповский в силу профессии привык к Наполеонам и Цезарям, на него не производили никакого впечатления ни пуговицы и термометры на поводках в роли живых собачек, ни одежные вешалки, подкарауливающие пациентов в качестве личных врагов, ни прочие перевоплощения. Однако же, несмотря на многолетнюю практику, летающую обувь, которую сбросили американцы и которую требовалось рассыпать в картошке, он встретил впервые. Случай оказался любопытней, чем он сперва предполагал.

Видя, что он все равно не знает, как запереть, взяла его за руку, вывела на улицу, просунула металлический стержень, скрепленный с запором, через дырку в ставне, и вернулась в горницу. Там заклинила баут и сказала, оживленно поглядывая на Дионисия:

– Ну что ж, – сказал он вежливо. – Гм… Вам трудновато будет переложить это в тару поменьше… Я просто возьму все целиком.

— Ну вот мы и одни. Можно еще выпить. По маленькой.

Окаменевший над коробкой Каролек не мог издать ни звука. Он представил сцены, которые, должно быть, разыгрываются на пятом этаже здания института, где главный инженер отнес тому типу коробку с живыми колорадскими жуками, и его прошиб холодный пот. Мечты об акции отмщения вылетели у него из головы в мгновение ока, вместо них возникла жгучая потребность немедленно оказаться в мастерской. Сын доктора, правда, ехал не очень быстро – его гораздо больше занимала ситуация в машине, чем дорога перед ней. И все же с каждой секундой он удалялся от центра города и приближался к аэропорту. Каролек впал в панику.

Хухарева попыталась еще раз наполнить стаканы, но Лебединский отказался — «Спасибо» — и спросил, где ему спать? Хозяйка ответила: «В соседней комнате», добавила, что замков меж комнатами нет и она пребывает в надежде, что пришелец не обидит одинокую беззащитную женщину.

Лебединский обескураженно усмехнулся, пробормотал чужим деревянным языком:

– Нет-нет! – завопил он в страшном смущении, выдирая коробку из рук доктора. – О Господи, я ошибся! Они остались на работе, я прошу у вас прощения! Мне нужно выйти!

— До койки б добраться… Какие обиды…

Хухарева покосилась на русоволосого парня с синими помутневшими глазами, погрозила пальцем:

Психиатр почувствовал, что феноменальный случай ускользает у него из рук, и придержал коробку.

— Знаю я вашего брата…