Остров Франчески

Мы поехали, вернее пошли, и нас встретили с распростертыми объятиями. Свекровь бросилась на шею сыночку и презентовала ему материал на новый костюм. Тот было заартачился, отказался брать, но удалось его переубедить. И до конца жизни свекра и свекрови я оставалась с ними в дружеских отношениях.

Вот и опять меня занесло вперед, а ведь еще не было венчания в костеле. Хорошо, сейчас будет.

Белый материал на венчальное платье и белые туфли купила и привезла Тереса, тюль для вуали удалось раздобыть из-под прилавка где-то в Варшаве, ведь со снабжением в пятидесятом году было не ахти. Из Чешина приехала Лилька. Проблему с костелом муж взял на себя и блестяще решил ее. Речь могла идти лишь о костеле Спасителя, ни на какой другой я не соглашалась, это был мой любимый костел. По правилам следовало венчаться в приходе молодой, то есть в костеле св. Михаила по моему месту жительства, где в свое время венчались Тереса и Тадеуш. Однако костельные власти пошли нам навстречу и разрешили венчаться по месту жительства молодого, в костеле Спасителя. Молодой проявил деловой подход к предстоящей церемонии и в первую очередь поинтересовался, во что эта церемония обойдется. Ему ответили – ни во что, само венчание ничего не стоит, платить придется лишь за сопутствующие моменты. Он спросил тогда, сколько же придется заплатить за эти моменты, и услышал, что от семи до восьми тысяч злотых.

И тут у моего мужа простодушно вырвалось:

– Только-то? А я думал – тысяч пятнадцать.

Ксендз обрадовался, муж вручил ему пятнадцать тысяч, и венчание нам откололи роскошное. Ковровая дорожка через весь костел, море цветов, на хорах музыка, полное освещение и все такое прочее. Из-за ковровой дорожки у меня случилась неприятность, но я о ней скажу позже.

В нашем доме с самого утра начались приготовления к торжественному мероприятию. Поскольку соседи на лето уехали, они оставили нам ключ от своей квартиры и разрешили переместить туда лишнюю мебель из нашей, чтобы освободить пространство для гостей. Их наприглашали множество, одних близких родственников набралось более десятка, надо же было их где-то разместить. Больше всего неприятностей доставил нам буфет, страшно тяжелый, еще довоенный, а выносить его пришлось одним бабам. Верхнюю часть мы как-то все-таки выволокли к соседям, а нижняя безнадежно застряла в дверях прихожей, так что нам пришлось перелезать через буфет, поставив по стулу с каждой стороны. А тут как раз доставили закупленные на свадьбу продукты, и их транспортировка через буфет оказалась весьма затруднительной. Мы понемногу стали привыкать к мысли, что свадьба так и произойдет на проклятом буфете, но тут примчались мои отец и муж, кооптировали еще одного мужика и протолкнули-таки проклятую мебель к соседям.

– Происходит что-то очень странное, – сказал Кевин.

Там же, в комнате соседей, я и переодевалась в венчальный наряд. Белые розы мне доставили; в том, что касается белых роз, я была непреклонна, твердо заявив, что без белых роз венчаться не пойду. Ну и мне привезли совершенно роскошный букет белых роз, декорированный аспарагусом. Веточка аспарагуса вместе с розой украшала платье. Принялась я одеваться, и возникла совершенно неожиданная проблема – с нижней юбкой. Она была белой в мелкие незаметные цветочки, и оказалось, проклятые цветочки просвечивают сквозь белый креп-сатин платья! Кто бы мог подумать?! А тут еще вуаль никак не закреплялась, того и гляди слетит...

– Но что? – воскликнула Мелани. – Мы вновь обретаем надежду?

Муж с нашим штатным свидетелем Ренеком перебирали ногами от нетерпения в прихожей, и муж невоспитанно орал на весь дом:

– Если она сию же секунду не выйдет, мы уезжаем без нее!

– А куда подевались остальные животные? – задала вопрос Кэндис.

Невзирая на юбку и вуаль, я все-таки сохранила чувство юмора и крикнула в ответ, чтобы они так и сделали. Интересно только, кто с кем будет венчаться?

– Не знаю, радоваться или огорчаться, – гадал Кевин. – А вдруг они устроили Армагеддон с другой общиной и сражение приближается сюда?

Одним из угощений на свадебный пир была жареная телятина, приготовленная моей матерью, муж же ее просто обожал. Многие утверждали, что муж так торопился в костел именно из-за телячьего жаркого, которого до возвращения из костела мать никому не давала попробовать. Я уж и не знаю, торопил он меня из-за венчания или из-за телятины. Думаю, ему просто хотелось поскорее покончить со всеми этими церемониями, поскорей сложить голову на плаху, пусть уж ее отрубят, и дело с концом. Я наконец вышла одетая, муж подхватил меня и помчался к костелу.

– Боже всемогущий, – ахнула Мелани, – об этом я и не подумала.

По инерции к алтарю он тоже мчался чуть ли не бегом. Платье на мне было длинное, а пол в костеле оказался какой-то волнистый. Проклятая ковровая дорожка эту волнистость маскировала, я не знала, что встретится на следующем шагу – ямка или горка, высокие каблуки новых туфель усложняли задачу, подол платья путался под ногами, того и гляди упаду.

– Медленнее! – шипела я сквозь стиснутые зубы, стараясь при этом сохранять милую улыбку. – Куда мчишься, холера тебя подери!

Кевин с женщинами вели жизнь фактических пленников уже больше двух дней. Им не позволялось покидать нишу в течение всего заточения, и вонь в ней стояла такая же, если не похуже, как и в большой пещере. Чтобы справлять нужду, они вынуждены были пользоваться лазом, из которого уже несло, как из маленькой выгребной ямы.

Услышав шепот, муж резко тормозил, но лишь на минутку, чтобы затем мчаться к алтарю с прежней скоростью. Просто ужасно! Наконец мы оказались у алтаря, преклонили перед ним колени, и тут обнаружился новый кошмар.

Да и сами они пахли не лучше. Все трое запаршивели и перепачкались, оттого что носили, не снимая, одну и ту же одежду, спали на камнях и на грязном полу. Волосы у них безнадежно спутались. Лицо Кевина покрывала двухдневная щетина. Они ослабли от отсутствия движения и нормальной еды, хотя каждый съедал хоть что-то из приносимого обезьянами.

Я уже сказала, что мое свадебное платье украшала розочка с веточкой аспарагуса. Очень красиво! Мы как-то забыли, что и то и другое не только красивое, но и колючее. Меня угораздило преклонить колени прямо на веточке аспарагуса. В одной руке у меня был желанный букет белых роз, другой завладел мой избранник, не хватало третьей, чтобы незаметно вытащить проклятый аспарагус из-под колена. Впрочем, окажись в моем распоряжении третья рука, вряд ли я решилась бы ерзать перед алтарем на собственном венчании и вытаскивать что-то из-под платья на глазах у всех приглашенных. Стыд и срам! Как я натерпелась на собственной свадьбе, знаю лишь я одна.

В то утро, часов в десять, появилось ощущение, что происходит что-то необычайное. Обезьяны вели себя очень возбужденно. Некоторые бросались вон, а уже через несколько секунд возвращались снова, оглашая воздух громкими криками. Рано утром бонобо номер один ушел, но пока еще не вернулся. Это само по себе было странно.

А за несколько минут до этого оскандалилась Янка. В костел она прибыла почти одновременно с молодой парой, увидела, что костел уже забит приглашенными, к алтарю не пробиться, решила подобраться к нему стороной, через боковой придел, насмерть забыв о том, что на ногах ее туфли на деревянной подошве. Стук деревяшек по каменному полу прозвучал не хуже орудийной канонады, все головы обернулись в ту сторону. В костеле стояла напряженная тишина, музыка еще не гремела. Грохот раздался такой, что у меня мурашки побежали по телу, я никак не могла понять, чем это вызвано. Вся красная и всклокоченная, Янка добралась наконец до алтаря, а потом уверяла всех, будто костел Спасителя в длину составляет не меньше двух километров.

– Секундочку, – произнес вдруг Кевин и поднял руки, предостерегая женщин от разговоров и шума. Медленно поворачивая голову из стороны в сторону, он внимательно вслушивался.

Ну а затем уже все прошло нормально, только до окончания Ave Maria я на коленях не выдержала из-за аспарагуса, и Тереса потом меня за это строго отчитала. Фотографа мы по бедности не нанимали, снимки сделали любительские довоенной «Экзактой» моей матери, вот и получились так себе.

– Что такое? – нетерпеливо спросила Мелани.

Ну, и завершением всей этой церемонии явилась сцена, которую в три часа ночи устроил мне муж. Злой как черт, сидя на краешке постели, он во всеуслышание интересовался, когда же, наконец, все эти люди разойдутся по домам...

– Показалось, будто голос слышал.



– Человеческий голос? – вскинулась Кэндис.

( Муж мой происходил из очень интересной семьи...)

Кевин кивнул.

Муж мой происходил из очень интересной семьи, по своим устоям прямо противоположной моей. Узнала я об этом позже, когда уже подружилась со свекровью, но ничего страшного, напишу о них сейчас, так получается логичнее.

– Тихо, я только что слышала его! – воскликнула Мелани.

Если в нашем семействе на протяжении веков доминировали женщины, то в их родне, напротив, искони правили мужчины. Правда, о прапрадедушках я информацией не располагаю, но начиная с прадедушки все мужчины в их роду – сплошные деспоты, тираны, буяны и дебоширы, вспыльчивые и раздражительные, первостатейные эгоисты. Женщин себе они выбирали тихих, спокойных, добрых и уравновешенных. Исключение составляла лишь одна, и о ней мне поведала свекровь, а моя свекровь не имела привычки привирать.

– Я тоже, – вторила ей Кэндис. – Убеждена, что это голос человека. Похоже, будто кто-то кричал: «Хорош».

Была, значит, одна такая, которая вознамерилась женить на себе дедушку моего мужа. Звали ее Кунегунда, уменьшительное Кинга. Дедушка, однако, женился на другой девушке – тихой, скромной, деликатной, субтильной и болезненной. Ничего, заявила Кинга, она подождет. И добавила: если бы знала наверняка, что на следующий день после венчания с дедушкой ей суждено помереть, она все равно бы венчалась. Вот так! И Кинга таки дождалась своего. Деликатная болезненная девица, родив дедушке ребенка, вскоре покинула сей мир, и дедушка женился на целеустремленной Кинге.

– Артур тоже услышал, – заметил Кевин. Они прозвали бонобо, который чаще всего стоял на страже возле ниши, Артуром просто так, чтобы хоть как-то отличать его от других. За долгие часы им удалось наладить что-то вроде диалога. Они сумели даже предположить значение некоторых слов и жестов, какими пользовались бонобо.

Дедушка был достойным потомком своих деспотичных и скандальных предков. Вдобавок ко всем унаследованным от них роскошным качествам, он отличался еще и скупостью, а также пуританскими склонностями. Он занимал какую-то высокую должность по железнодорожному ведомству, был чуть ли не главой его, так что наверняка не испытывал недостатка в средствах, и жил на казенной вилле с садом.

Свадьбу с Кингой они сыграли скромную, без особого шума. На следующее утро молодые завтракали вдвоем. Дедушку что-то разгневало, он свои эмоции сдерживать не привык, поэтому в нервах схватил со стола какой-то предмет и в сердцах грохнул им об пол. Тогда Кинга спокойно встает, прихватив скатерть за утлы, собирает в узел все находящееся на столе и вытряхивает его за окно, сладким голосом заявив мужу:

Словарик, в каком они были уверены больше всего, включал в себя «арак», что означало «вон», «прочь», особенно если при этом растопыривались пальцы или руками делались широкие, как бы отталкивающие движения: такой же жест Кэндис наблюдала в операционной. Сюда же входили «хана» («тихо») и «зит» («иди»). Вполне были уверены они и в том, как обезьяны говорят «еда» и «вода»: звучало это соответственно «буми» и «карак». Вызывало сомнения слово «ста», которое сопровождалось вытягиванием рук с поднятыми вперед ладонями. Они полагали, что это, возможно, «ты».

– Это чтобы тебе, мой коханый, не пришлось утруждать себя, разбивая по одной штуке.

И, сев на диван, погружается в чтение книги. Она вообще любила читать. С той поры дедушка никогда не швырялся вещами.

На первое Рождество дедушка, человек занятый, вручил жене деньги, попросив ее самой себе купить подарок по вкусу.

Артур стоя громко оповещал о чем-то немногих оставшихся в пещере бонобо. Те прислушались и мигом исчезли в отверстии пещеры.

Следом Кевин и женщины услышали несколько ружейных хлопков: стреляли не из обычных ружей, а из пневматических. Спустя несколько минут в проеме входа в пещеру на фоне безоблачного светлого неба появились двое в комбинезонах центра животных. У одного в руках было ружье, у другого – сильный аккумуляторный фонарь.

– Помогите! – заорала Мелани. Она отводила глаза от мощного луча света, но отчаянно махала обеими руками, делая все, чтобы пришедшие заметили ее.

– Прекрасно! – обрадовалась жена. – Видела я тут в одном магазине блузку – просто мечта! Куплю ее себе в подарок.

Раздался громкий хлопок, эхом прокатившийся под сводом пещеры. И тут же заныл Артур. С растерянным выражением на плоском лице он смотрел на стрелку с красным оперением, торчавшую у него в груди. Рука его поднялась, чтобы схватить ее, но бонобо зашатался. И, будто в кадрах замедленной съемки, осел на пол и повалился на бок.

И купила. Блузка и в самом деле была изумительная, кружевная, ажурная, почти прозрачная. В Сочельник Кинга обрядилась в обновку, дедушка же, как я уже заметила, был строгих правил, с пуританскими замашками. Содрал с жены обновку и швырнул на пол, гневно заявив:

Кевин, Мелани и Кэндис, выскочив из своей лишенной запоров тюрьмы, попытались выпрямиться во весь рост. Это удалось не сразу. А когда удалось, укротители уже стояли на коленях возле бонобо и вводили животному дополнительную дозу успокоительного.

– Такой непристойности я в своем доме не потерплю!

– Бог мой, как же мы рады вас видеть! – причитала Мелани. Она держалась на ногах, упершись руками в каменные стены. На мгновение вся пещера пошла у нее кругом. Укротители поднялись с колен и направили яркий свет на женщин, а потом на Кевина. Бывшим пленникам пришлось защищать глаза.

Кинга позвонила, пришла горничная, и хозяйка, указав на блузку на полу, сказала:

– Ну вы и извазюкались, – произнес человек с фонарем.

– Немедленно уволю, если только прикоснешься к ней!

– Я Кевин Маршалл, а это Мелани Беккет и Кэндис Брикманн.

– Я знаю, кто вы такие, – уныло сказал укротитель. – Давайте выбираться из этого дерьма.

Блузка провалялась на полу все праздники и еще полдня после праздников. Фамильная педантичность взяла верх, дедушка больше не мог стерпеть такого беспорядка, сам украдкой поднял вещь с пола и сунул в шкаф. Кинга немедленно извлекла блузку из шкафа.

Кевин и женщины с радостью последовали совету, неуклюже ковыляя к выходу, ноги у них были как ватные. Укротители шли за ними следом. Выбравшись из пещеры, трое друзей крепко зажмурились от яркого, слепящего солнечного света. Внизу у склона скалы стояли еще шестеро укротителей. Они ловко закатывали усыпленных бонобо в тростниковые циновки и грузили на прицеп, осторожно укладывая животных бок о бок.

– Все, что в шкафу, имею право надевать, – заявила она и стала носить блузку, а дедушке оставалось делать вид, что не замечает этого.

– Здесь, в этой пещере, еще один, – закричал стоявшим внизу человек с фонарем.

Затем Кинга купила себе шляпу. Модную, типа «гнездо аиста», да еще, в соответствии со своим вкусом, велела дополнительно накрутить на нее побольше разноцветных лент, ибо вообще любила обилие во всем. Шляпу она приобрела в Лодзи, куда дамы той поры обычно ездили за покупками. Дедушка вышел встречать жену к поезду, вошел в вагон, увидел жену в потрясающей шляпе и заорал:

– А вас двоих я знаю, – сказала Мелани, хорошенько рассмотрев вызволивших их людей. – Вы Дэйв Тернер, а вы Дарил Кристиан.

– Не позволю моей жене такое носить!

Мужчины не обращали на Мелани внимания. Дэйв, более рослый, вытащил из чехла, висевшего на поясе, рацию. Дарил начал спускаться по огромным ступеням.

Послушная жена немедленно сняла с головы шляпу и небрежно вышвырнула ее в окно, беззаботно заявив:

– Тернер вызывает базу, – проговорил Дэйв в микрофон.

– Раз мне нельзя шляпу носить, незачем ей напрасно занимать место в доме.

– Слышу вас громко и четко, – донесся с другого конца голос Бертрама.

Шляпа стоила больших денег, скупой дедушка не выдержал. Высунулся в окно, увидел на перроне какого-то железнодорожника и крикнул ему:

– Мы взяли последних бонобо и заканчиваем погрузку, – доложил Дэйв.

– Эй, любезный, подайте вон ту шляпу, у пани с головы слетела!

– Отличная работа, – похвалил Бертрам.

– Мы нашли Кевина Маршалла и двух женщин в пещере, – сообщил Дэйв.

Все эти истории чрезвычайно нравились моей свекрови. Сама она как-то справлялась со своим мужем, хоть и не прибегала при этом к методам Кинги, ведя более гибкую политику.

– В каком состоянии? – поинтересовался Бертрам.

– Все в дерьме, но так вроде живы-здоровы, – ответил Дэйв.

Всю войну мой свекор провел в Англии, куда уехал в служебную командировку еще в тридцать девятом году и там застрял. Работал он в британском Адмиралтействе и не бедствовал. Бедствовала его семья, оставшаяся в оккупированной Польше. На руках у свекрови оказалось трое детей, содержала она их благодаря урокам, которые давала с утра до вечера, так что целыми днями ее дома не было. На хозяйстве оставались дети. Будучи прекрасной хозяйкой, свекровь с малолетства приучила обеих дочерей и сына делать все по дому, а главное – содержать дом в идеальном порядке, что впоследствии для меня, неряшливой по натуре, вышло боком, когда я сподобилась стать женой ее единственного сына, ибо я, по природе своей, была довольно небрежна во многом, что относилось к домашнему хозяйству.

– Дайте-ка мне эту штуку! – Мелани протянула руку к рации: ей почему-то вдруг не понравилось, что подчиненный говорит о ней столь уничижительно.

Дэйв оттеснил женщину в сторонку и спросил в рацию:

В Варшаве вспыхнуло восстание, и ее пятнадцатилетний сын сбежал из дому, чтобы принять в нем личное участие. Парень был крупный, об этом мне тоже рассказывала свекровь. Уже с момента рождения своими размерами вызвал неудовольствие врача. Осматривая новорожденного, врач недовольно бурчал:

– Что мне с ними делать прикажете?

Мелани уперла руки в бока. Она порядком рассердилась:

– Слишком много весит. Слишком много ест. Слишком быстро растет.

– Как это понимать: «что мне с ними делать»?

– Везите их в центр животных, – распорядился Бертрам. – Я поставлю в известность Зигфрида Шполлека. Уверен, ему захочется побеседовать с ними.

Когда врач неодобрительно заметил, что и кости черепа срастаются излишне быстро, свекровь не выдержала и с издевкой предложила:

– Десять-четыре, – закончил разговор Дэйв и выключил рацию.

– Что означает такое обращение? – требовала ответа Мелани. – Нас здесь пленниками держали больше двух суток.

– Так что же, пан доктор, может, имеет смысл клинышки повбивать?

Дэйв пожал плечами:

– Мы всего лишь исполняем приказы, мэм. Похоже, вы трое сильно и не вовремя разозлили главную контору.

– Что, скажите на милость, творится с этими бонобо? – спрашивал Кевин. Поначалу когда он увидел, чем занимаются укротители, то подумал, что все это предпринимается ради их спасения. Но чем больше он раздумывал, тем больше не понимал, зачем тогда животных грузят в прицеп.

Вот и тогда, в возрасте пятнадцати лет, ему без труда удалось убедить руководителя группы повстанцев, что ему уже семнадцать, и Станислав засел снайпером на верхнем этаже кирпичного дома на улице Снядецких, успешно охотясь за пробегающими немцами. Сидел долго, очень хотелось пить, он кричал своим вниз, чтобы принесли воды, но всем было не до него. Воспользовавшись затишьем, Станислав сбежал ненадолго со своего поста, чтобы напиться, а возвращаться на пост уже не пришлось – этаж срезал немецкий снаряд. Видимо, не было ему суждено погибнуть.

– Хорошая жизнь бонобо на острове – дело прошлое, – вздохнул Дэйв. – Они тут воевать пустились, друг дружку убивать стали. Мы четыре трупа нашли в доказательство, у всех головы проломлены заточенными камнями. Вот мы и засаживаем их в клетки у площадки для кормления, готовимся перевезти всех в центр животных. У них теперь там будут шестифутовые бетонные камеры на каждого, насколько мне известно.

У Кевина рот открылся от изумления. Несмотря на голод и истощение, на ссадины и боль, он с глубокой печалью относился к этим несчастным созданиям, которые никого не просили ни создавать их, ни рождать на свет. Кому-то понадобилось неожиданно и своевольно обречь их на жизнь в однообразии заточения. Человеческому в них не суждено будет развиться, и поразительные их достижения тем самым окажутся утрачены.

После войны муж оказался в лагере для военнопленных под Любеком. Там его разыскал отец и сделал все, чтобы вызволить. Станислав оказался в Англии с отцом. В семье мужа все прекрасно знали немецкий язык, до войны у детей была бонна немка. Английского языка не знали совсем. Невзирая на это, муж поступил в английскую школу, а через год получил английский аттестат об окончании школы. У него не просто были способности к языкам, а прямо-таки талант, который, к моей огромной радости, унаследовали наши сыновья.

Дарил еще с тремя укротителями поднимались вверх с циновкой.

Перед раздробленной семьей сразу встала проблема. Отец не желал возвращаться в страну с коммунистическим режимом, но свекровь проявила твердость – родину не покинет ни за что. Вот и пришлось отцу с сыном возвращаться на родину, причем они настолько были убеждены в том, что тут их обдерут до нитки, что не взяли с собой из Англии решительно ничего, даже велосипеды оставили.

Кевин обернулся и вгляделся в сумрак пещеры. В густой тени он различил профиль Артура возле ниши, в которой содержались Кевин и женщины. Слезы навернулись на глаза: Кевин представил себе, что почувствует Артур, когда, придя в себя, обнаружит, что заключен в стальной клетке.

Трое детей очень настрадались из-за отцовского деспотизма. Обеду полагалось по воскресеньям быть ровно в два и на обед никому не позволено было опаздывать. В те времена вода в Висле еще была относительно чистой, летом молодежь купалась, приходилось убегать с пляжа в самый разгар дня, так что ни одного воскресенья нельзя было провести спокойно. Раз сын осмелился опоздать на четверть часа, пришел, когда все уже ели второе. Станислав направился в кухню и вернулся с тарелкой супа для себя, собираясь вежливо извиниться за опоздание. Ему не дали. При виде сына с супом отец испустил рык раненого зубра. Унаследовавший его вспыльчивость сын, в соответствии с самыми лучшими фамильными традициями, швырнул на пол тарелку с супом и покинул родительский дом. Живо заинтересованная, я спросила, а кто же наводил порядок, на что муж ответить не сумел.

– Ладно, вы, трое, – обратился к ним Дэйв, – двигаем обратно. У вас есть силы пешком идти или хотите на прицепе проехаться?

Знаю, что после войны в семействе мужа уже не было домработниц. Произошло это по двум причинам. Первая – нежелание свекра видеть в своем доме чужого человека. Не хотел он, чтобы кто-то еще путался у него под ногами. Второе – нежелание сметливых кандидаток в домработницы перегружать себя работой. Приходила очередная деваха наниматься, видела блестевшую от чистоты квартиру и тут же отказывалась:

– А как вы прицеп передвигаете? – спросил Кевин.

– О, пани такая чистюля! Нет уж, спасибочки.

– Мы с собой на остров вездеход прихватили, – пояснил Дэйв.

– Я пойду пешком, благодарю вас, – ледяным тоном проговорила Мелани.

В результате свекрови самой приходилось делать всю работу по дому, и, надо признать, делала она ее просто гениально. Сумела так ее организовать, что я лишь диву давалась. А все потому, объясняла она мне, что терпеть не может эту работу, вот и старается как можно скорее покончить с нею, а для этого первое дело – хорошенько все организовать и продумать. Как-то раз я видела собственными глазами, как она устраивала прием на двадцать четыре персоны, а в идеально прибранной кухне на столе стояла лишь одна кастрюля, одна тарелка и доска, на которой режут овощи. У нее я научилась, например, использовав дуршлаг, тут же мыть его и вешать на место, чтобы не путался под руками. Очень неплохой метод.

Кевин с Кэндис кивнули, соглашаясь с ней.

Свекор и после войны занимал большую должность в железнодорожном ведомстве, был к тому же сначала профессором, потом проректором в варшавском Политехническом. В семье существовали традиции. Не только торжественные приемы, но и обычные обеды происходили таким образом, что после того как съедали первое блюдо, все тарелки собирали, относили в кухню, мыли, вытирали и ставили в буфет в столовой. Лишь после этого в столовую въезжало второе. А затем повторялось все то же самое. При этом всякие родственники и знакомые срывались со своих мест и мчались в кухню помогать в мытье посуды, что свекровь воспринимала как нормальное дело. Как-то раз муж сделал мне замечание, ибо я не торопилась мыть посуду.

– Мы, правда, ужасно голодны, – признался Кевин. – Обезьяны угощали нас только насекомыми, червяками и болотной травой.

– Дудки! – отрезала я. – Лучше сразу выкинь из головы такие мысли. Не собираюсь подлизываться и выглядеть идиоткой. Или я член семьи, и тогда мне запросто можно сказать: «А ну, помоги вымыть посуду». Или я гость, а гостям такое не положено делать. Поскольку никто ни разу не обратился ко мне с такими простыми словами, считаю себя гостьей и такой же принцессой, как и твои сестры.

– У нас есть несколько плиток шоколада и кой-чего попить там, в ящичке на передке прицепа, – махнул рукой Дэйв.

– Это просто превосходно, – обрадовался Кевин.

Думаю, свекру и свекрови было очень нелегко со мной. Закаленная в битвах с собственной родней, унаследовавшая воинственную натуру своих прапрабабушек, я не поддавалась никакой тирании и не позволяла собой командовать. В семью меня приняли, никуда не денешься, в конце концов я оказалась матерью двух сыновей, единственных продолжателей рода (у обеих сестер Станислава, когда те вышли замуж, было по две дочери). Никаких оскорблений, никаких неприятных слов я никогда не слышала, видимо, конфликт в начале нашей супружеской жизни навсегда отбил у свекра и свекрови охоту ссориться со мной. Что же касалось мытья посуды у них в доме, мне не раз доводилось принимать в этом участие, особенно тогда, когда хотелось поболтать со свекровью с глазу на глаз. И очень неплохо мы чесали языки за работой: она мыла посуду, я вытирала.

Спуск по склону скалы был самой трудной частью путешествия. Когда ступили на плоскую землю, то зашагали увереннее, тем более что укротители расчистили путь для вездехода.

О семье мужа я еще не раз буду упоминать, в конце концов, мы прожили с мужем не один год, пока же попытаюсь вернуться в хронологические рамки. Итак, я вышла замуж...

Кевина поразило, как много успели сделать рабочие за такое короткое время. Когда он вышел на болотистую поляну южнее Лаго-Гиппо, то подумал, цело ли еще каноэ, упрятанное в зарослях тростника. И решил, что, видимо, цело: ни у кого не было повода отыскивать его.



Кэндис воспряла духом, когда увидела покрытый землей бревенчатый мост, о чем тут же и поведала. Она все переживала, как им удастся перебраться через Рио-Дивизо.

– А вы, ребята, времени зря не теряли, – одобрительно заметил Кевин.

( Сразу же после моей свадьбы...)

– Выхода у нас не было, – вздохнул Дэйв. – Велели отловить этих животных – чем скорее, тем лучше.

Сразу же после моей свадьбы все родные разъехались. Мать, кажется, поехала к родственникам в Чешин. В квартире остались мы с мужем, отец и собака. Мне хотелось, чтобы муж с самого начала понял, какая я прекрасная хозяйка, ну и я очень старалась: готовила обеды, устраивала стирки. Этого мне показалось мало, я решила устроить генеральную уборку в доме и начала с мытья окон. Окна в родительской квартире были большие, во всю стену, я начала мыть окно с середины, и после длительных усилий стали видны результаты: среднее окно теперь весьма отличалось от боковых, отличалось, разумеется, в лучшую сторону. Только я протерла стекло, как в дверь позвонил муж, и я кинулась ему открывать, оставив на подоконнике большой таз с мыльной водой.

Распахнув дверь, жутко гордая собой, я с порога крикнула:

Кевин, Мелани и Кэндис совсем выбились из сил на последней миле пути от моста через Рио-Дивизо до площадки для кормления. Это было особенно заметно, когда им пришлось сойти с просеки для вездехода и пропустить его вместе с последним прицепом, наполненным бонобо. Стоило им остановиться и постоять недолго, как сразу почувствовали: ноги будто свинцом налились.

– Пошли, что-то тебе покажу!

Не понимая, в чем дело, муж застыл в дверях. Тогда я за руку потащила его в комнату и, указав на окно, с гордостью спросила:

Все с облегчением вздохнули, выйдя из сумеречных джунглей на просвет заполненной суетой площадки для кормления. Там под палящим солнцем вкалывали еще с полдюжины рабочих в голубых комбинезонах. Они сноровисто выгружали бонобо из второго прицепа и помещали их в отдельные стальные клетки до того, как обезьяны приходили в себя.

– Замечаешь разницу?

И в этот момент сквозняком смело с подоконника таз с водой, так как я оставила все двери распахнутыми настежь, и оконная рама подтолкнула таз. Он грохнулся на пол, грязная вода залила комнату.

Клетки представляли собой стальные короба площадью четыре квадратных фута, в которых встать на ноги могли разве что детеныши обезьян. Воздух поступал и выходил из них только через прутья на дверцах. Закрывались клетки наклонной щеколдой, которая запиралась сбоку и до которой животное не могло дотянуться. Кевин разглядел во мраке клеток перепуганные лица нескольких бонобо.

Муж не стал ко мне придираться, не стал ругать. Он благородно признал, что средняя часть окна и в самом деле позитивно отличается от остальных, а потом сам подтер пол. Любил меня, наверное...

Такие маленькие клетки предназначались только для перевозки, однако подъемный кран без устали переносил их в тень северной кромки джунглей, и это давало основание предполагать, что клетки оставались на острове. Один из рабочих орудовал шлангом от работавшего на бензиновом движке насоса, окатывая клетки и животных речной водой.

И еще о моих хозяйственных достижениях. Осенью мне предстояло приступить к занятиям в Архитектурной Академии, следовало заранее обзавестись некоторым инвентарем, денег же у нас было очень мало. Правда, чертежную доску мне подарил брат отца, дядя Юрек. Извлекли ее из погреба, где она пролежала долгие годы, я много сил потратила на то, чтобы ее отскоблить и очистить, после чего наш актуальный кот тут же на нее нагадил, что было воспринято домашними как добрый знак. Ладно, доска была, а все остальное требовалось купить в магазине, например, чертежные принадлежности. В ту субботу, которая навечно осталась в народной памяти, я растратила практически все наличные деньги, осталось у меня всего сто пятьдесят злотых, и я просто не решалась признаться мужу в этом. А наутро разразилась денежная реформа, гром средь ясного неба для всех, только не для меня. У нас-то на руках не осталось практически старых денег! С радостным смехом, вся сияя от счастья, объявила я мужу, что у нас с ним нет никаких проблем, мы ничего не потеряли на обмене, наоборот, вот я какая хозяйственная, потратила деньги на нужные вещи. Слегка ошарашенный муж очень скоро уверовал в мой финансовый гений и тоже стал радоваться, похвалив меня за предусмотрительность. Помню, что за оставшиеся сто пятьдесят злотых я получила четыре злотых и пятьдесят грошей новыми деньгами.

– Вы, кажется, говорили, что бонобо перевозят в центр животных? – спросил Кевин.

Учиться на архитектора мне понравилось. Поначалу шли очень интересные для меня предметы: история архитектуры, рисование, технический рисунок, деревянное строительство. Да что там, даже математика вначале показалась мне захватывающе интересной. На вступительной лекции профессор Гриневецкий произнес запомнившиеся мне на всю жизнь слова:

– Только не сегодня, – ответил Дэйв. – Сейчас там для них места нет. Завтра перевезем, самое позднее – послезавтра.

Перейти на материк не составило труда, поскольку раздвижной мост был переброшен. Сделан он был из стали, так что шаги по нему отдавались глухим рокотом, похожим на барабанную дробь. Рядом с механизмом моста стоял грузовичок Дэйва.

– Уважаемые коллеги, да будет вам известно, что архитекторов принято считать ненормальными. Есть в этом доля правды. Нормальный человек обычно способен думать об одной вещи, ну, о двух, даже о трех одновременно, архитектору же одновременно приходится держать в голове как минимум тридцать...

– Полезайте, – сказал Дэйв, указывая на кузов грузовичка.

– Одну минуточку! – взорвалась Мелани. Это были ее первые слова, произнесенные с тех пор, как они выбрались из пещеры. – Не поедем же мы в кузове грузовика!

И он перечислил нам эти тридцать вещей. Сорок три года прошло с той поры, нельзя от меня требовать, чтобы все тридцать я помнила. Тут и стороны света, и особенности грунта, и виды построек, и нормативы, и особенности стройматериалов, и еще пропасть других важных моментов, не учитывать которые архитектор просто не имеет права. В том числе и конструкции, которые с самого начала стали для меня камнем преткновения.

– Тогда пешком пойдете, – отозвался Дэйв. – В кабину я вас не посажу.

Точнее, не столько сами конструкции, сколько сопротивление материалов и прочие физические явления. Физику я никогда не любила, отношения с ней складывались туго, а профессор Пониж оказался очень серьезным преподавателем. Не только уважительно относился к своему предмету, но и к студентам, обращаясь к ним как к существам разумным, а не дубинам стоеросовым, так что на его лекциях я ровно ничего не понимала. Сопромату так и не удалось никогда проникнуть в глубину моего сознания.

– Перестаньте, Мелани, – урезонил ее Кевин. – Тут, на открытом воздухе, будет гораздо приятнее. – И он подал руку Кэндис.

Дэйв обошел машину кругом и сел за руль.

А тут еще математика вдруг преподнесла мне сюрприз. На привычно стройном и относительно понятном математическом стволе вдруг пышным цветом расцвели интегралы, которые мой разум просто отказывался воспринимать. Интегралы на всю жизнь так и остались для меня тайной за семью печатями.

Еще с минуту Мелани показывала характер. Руки в боки, ноги расставлены, губы плотно сжаты – на вид ни дать ни взять молоденькая девчонка, того и гляди разревется от злости.

– Мелани, тут недалеко, – успокоила подругу Кэндис и протянула руку. Нехотя, но Мелани взяла ее.

– Я на встречу героев не рассчитывала, – жаловалась она, – но и такого вот обращения не ожидала.

И тем не менее я с удовольствием добросовестно училась до самого января, в свободное от занятий время подрубая пеленки и распашонки будущего младенца. Медицинский присмотр надо мной осуществляла чудесная врачиха и изумительная женщина, доктор Войно, которая еще с довоенных времен была семейным врачом в мужниной семье. Это она принимала все роды моей свекрови и с радостью согласилась принять и мои. Мне уже было забронировано место в частной клинике недалеко от площади Спасителя. Родов я боялась ужасно. Кошмарные воспоминания матери о том, как она намучилась, рожая меня, а также многочисленные прочитанные мною книги убедили меня в том, что предстоит нечто ужасное и этого никак нельзя избежать.

После гнетущей сырости пещеры и тепличной влажности джунглей поездка с ветерком в кузове грузовичка неожиданно оказалась приятной. Кузов был выложен тростниковыми циновками, которые использовались для перевозки обезьян, так что сидеть в нем было довольно мягко. Запах от матов шел препротивный, но и сами они, подумали все трое, пахли не лучше.

Улегшись на спину, они смотрели на проблески предвечернего неба между нависавшими ветвями деревьев.

Восьмого января я, как всегда, отправилась на занятия в Академии, муж отправился проводить меня. Время еще осталось, и по дороге мы решили заглянуть в клинику. Не мешает провериться лишний раз. Докторша Войно осмотрела меня и произнесла страшные слова:

– Как по-вашему, что они с нами сделают? – подала голос Кэндис. – Я не хочу опять в тюрьму садиться.

– О, пани придется уже остаться у нас.

– Будем надеяться, что нас просто тут же уволят безо всяких разговоров, – откликнулась Мелани. – Я готова упаковать вещички и распрощаться с Зоной, с проектом, с Экваториальной Гвинеей. С меня хватит.

Зубы мои застучали сами собой, сердце забилось часто-часто. Я впала в панику, муж тоже. Побледнев как снег, он бросился домой за вещами. Странное дело, кроме жуткой паники, я больше не испытывала никаких неприятных ощущений. У меня ничего не болело, но пани доктор приказала мне сегодня же родить, а она не может ошибаться, значит, приближается страшная минута. Ничего не поделаешь, приходилось подчиняться.

– Могу только надеяться, что все обойдется так легко, – вздохнул Кевин. – А еще меня беспокоят обезьяны. Они все получили пожизненное заключение.

– Тут мы мало что можем сделать, – сказала Кэндис.

Мне велели прогуливаться по больничному коридору. Ходить, ходить! Больничный коридор был длинный-предлинный, и я послушно шагала по нему туда и обратно, но все как-то без видимых результатов. Мне принесли обед. Подкрепившись, я опять принялась ходить. И весь персонал интересовался, очень ли мне больно. А мне ну ни капельки не было больно, и отсутствие боли теперь пугало меня больше, чем сама боль. Я уже всей душой желала, чтобы она наконец появилась. И снова сочувственные расспросы. «У пани очень сильные боли?» Какие боли, откуда боли, нет у меня никаких болей, Езус-Мария, что же теперь будет?!

– Как знать, – усомнился Кевин. – Интересно, найдется ли такая группа поборников прав животных, которая расскажет о том, что здесь творится.

Пришла пани Стефания со шприцем в руке и сделала мне укол для стимулирования родового процесса. Потом еще и еще. Восемь уколов – внутримышечных! – сделала она мне, причем, когда я со страхом ожидала укол, она уже опять держала в руке шприц – пустой. Дошло до того, что каждый последующий укол я стала ожидать с интересом, надеясь почувствовать самый момент укола, но тщетно. Восемь раз вбивала она мне в задницу свой шприц и хоть бы хны! Так и не удалось мне подстеречь пани Стефанию.

– Вот что, даже не заикайтесь ни о чем подобном до тех пор, пока мы не уберемся отсюда к черту, – повысила голос Мелани. – А то вы всех тут с ума сведете.

Вернулся муж с вещами, дома напугав мою мать до смерти, и уже остался со мной. За компанию и для поддержания моего духа принялся ходить со мной. Тысячу раз промаршировали мы с ним по этому чертову коридору, а я только и слышала: «Ну как, появились боли?» В ответ я уже только скрежетала зубами. Обессиленный муж робко предлагал присесть хоть на минутку, передохнуть, он больше не может, ведь сколько километров отмахали. Как это присесть? Исключено! И речи быть не может! Велели ходить, вот и будем ходить, пока не появятся эти холерные боли!

Они въехали в восточную оконечность города, миновали футбольное поле, оставили справа теннисный центр. И там и там были люди, особенно в теннисном центре. Все корты были заняты.

– Такие вот происшествия заставляют ощутить, что на самом деле ты значишь куда меньше, чем сама думаешь, – говорила Мелани, разглядывая игроков. – Ты пропадаешь где-то два мучительных дня, а здесь все идет точно так же, как и прежде.

Только к вечеру я ощутила в себе что-то эдакое, немного неприятное, и испытала неимоверное облегчение. Ну, наконец! Пани доктор к тому времени уже отправилась домой, велев известить ее в случае необходимости и оставив мне в утешение пани Стефанию. Муж тоже остался. Сжав зубы, он самоотверженно ходил вместе со мной, поддерживая меня под руку. Раз пробудившись, долгожданные боли оживились и постепенно усиливались, но какие же это были пустяки! Я на момент останавливалась, скрючившись пережидала и опять неслась по коридору. Инициативу взяла на себя пани Стефания.

Раздумывая над словами Мелани, все машинально схватились кто за что мог, зная, что машина должна резко повернуть вправо, чтобы отвезти их в центр животных. Вместо этого грузовичок сбавил скорость и встал. Кевин сел, глянул вперед и увидел стоявший у дороги джип Бертрама.

– Ты на стол! А ты марш за пани доктор! Муж вылетел из клиники, срывая дверь с петель, а мной занялись пани Стефания с пани Станиславой. Сияя от радости, они водрузили меня на родовой стол.

– Зигфрид велел вам везти их прямо к дому Кевина, – крикнул Бертрам Дэйву.

Мужу повезло, такси он поймал на площади Спасителя, почти у самой клиники. Должно быть, проявил инициативу, потому что доставил пани доктор через десять минут. Несчастная уже спала. Накинув на себя первое, что попалось под руку, она силой была извлечена из дому и предстала передо мной весьма растрепанной, в черном вечернем платье и с жемчугами на шее. Потом мне рассказали, что жемчуга настоящие и она всегда спит в жемчужном ожерелье.

– Ладно! – крикнул в ответ Дэйв.

Энергичная докторша с ходу взялась за дело. Акустически мои роды звучали примерно так:

Он объехал джип и покатил вперед.

Кевин снова улегся:

– И сумка моя пропала, представьте себе, – оживленно рассказывала пани доктор пани Стефании. – Я страшно огорчилась, ведь самая любимая... Дышать глубже! Подбородок опустить!... А тут пропала. Знаете, та, с серебряной монограммой, я уж вся испереживалась... Подбородок, подбородок держать!... И представляете, оказалось, она завалилась за стул. Еще немного, ну же!... И лежала себе там спокойно, ее и не видно было. Как я обрадовалась, найдя сумку, вы не представляете, думала, пропала... Совсем немного осталось! Да нет, сумочка небольшая, в форме такого черного конверта, в углу серебряная монограмма, довоенная еще... Как эта женщина красиво рожает!.. Я к ней уже привыкла, и вдруг пропала, я себя не помнила от огорчения. И неожиданно сумка находится, такое счастье, уж я обрадовалась... Подбородок держать, дышать глубже!.. Все мои с ног сбились, все искали, она маленькая, из черной замши, в углу серебряная монограмма... Ну, еще немного постарайся!.. Я уже примирилась с мыслью, что сумка потерялась, ведь сколько времени все искали ее, а тут пожалуйста, валяется себе спокойненько за стулом... Ну вот и все!

– А это уже сюрприз. Вдруг в конце концов с нами обойдутся не так уж и плохо?

Сумочка пани доктор Войно до сих пор стоит у меня перед глазами, хотя я ее в жизни не видела. В ожидании страшного момента, когда от боли глаза у меня вылезут из орбит и вся я стану одним комком невыносимой муки, я послушно старалась выполнять все указания докторши, огрызаясь лишь время от времени, что не могу всего делать сразу. Так и не дождавшись жутких кошмаров, я дождалась мощного вопля моего новорожденного ребенка. Это от его, а не от моего вопля забренчали стекла в окнах!

– Может, попросим подбросить нас с Кэндис до дома? – сказала Мелани. – Это более или менее по пути. – Оглядев себя, она добавила: – Первое, что сделаю, – это приму душ и надену все чистое. И только после – поем.

– Мальчик! – вскричала пани доктор.

Кевин встал на колени и стал стучать в заднее окошко кабины, пока Дэйв не отозвался. Тогда он передал ему просьбу Мелани. Дэйв ответил отказом, причем довольно грубо.

Рассказывали, что в этот момент муж, подслушивающий под дверями, от невыразимого облегчения потерял сознание. Тяжело ему достались мои роды... Я же была очень разочарована: где все ожидаемые ужасы, где невыносимые муки?

Кевин опять улегся на спину и сообщил:

– Кажется, сначала придется побывать у меня дома.

Доктор Войно громко выражала свое восхищение. Ребенок уродился в четыре килограмма с лишним, роженица же – настоящая жемчужина. И вообще, принимать такие роды – одно удовольствие. Правда, головка у младенца великовата, что пивной котел, пришлось кое-где меня разрезать, ну это пустяки, сейчас все аккуратненько посшивают...

Как только выехали на брусчатку, затрясло так, что всем пришлось сесть. Перед последним поворотом Кевин с надеждой всматривался вперед. Ему хотелось помыться не меньше, чем Мелани. Увы, увиденное им радости не доставило. Перед его домом стояли Зигфрид и Камерон, а с ними четверо до зубов вооруженных экватогвинейских военных, в том числе один офицер.

Меня это уже не волновало. Главное, я родила, слава Господу. Трудно описать облегчение, которое я испытала. Произошло это в двадцать минут первого, двадцати минут моих энергичных усилий хватило на всю процедуру. Остаток ночи муж провел со мной. Сидя в ногах моей постели, он держал меня за пятки, ибо полагалось какое-то время держать ноги согнутыми в коленях, а сами по себе они разъезжались.

– Ох-хо, – произнес Кевин. – Вид совсем не обнадеживающий.

Повторяю, родовые муки муж претерпел сполна, они не закончились с моментом родов. Лежала я, ясное дело, в отдельной палате, ребенок в кроватке находился рядом с моей постелью, мужу досталась больничная кушетка, где он и провел все девять дней моего пребывания в роддоме, по мере сил помогая мне.

Грузовичок остановился. Дэйв вышел из кабины и, обойдя машину, открыл задний борт. Кевин первым выбрался из кузова на затекших ногах. За ним спустились Мелани и Кэндис.

Придя в себя после родов, я осознала, что произвела на свет человеческое существо, и испытала такую тяжесть свалившейся на меня за это существо ответственности, что волосы встали дыбом. Подумать только, ведь пройдет не менее двадцати лет, пока оно вырастет! Муж подошел к проблеме более практично. Не вдаваясь в философские вопросы, он занялся неотложными делами и с первого же дня научился пеленать младенца, что было просто счастьем, ибо у Станислава руки всегда были теплые. У меня же с детства, видимо от неправильного кровообращения, руки вечно были холодными, от прикосновения такой ледышки с младенцем мог родимчик приключиться. Впоследствии, естественно, я сама пеленала сына, и перед этим мне приходилось долго разогревать руки, то прикладывая их к горячей печке, то опуская в горячую воду.

Готовясь к неизбежному, Кевин направился к месту, где стояли Зигфрид с Камероном. Он знал, что Мелани и Кэндис следуют за ним по пятам. Бертрам, поставив свой джип перед грузовичком, присоединился к остальным. Особой радости никто не испытывал.

– Мы надеялись, что вы, никого не ставя в известность, отправились отдохнуть, – с издевкой выговорил Зигфрид. – А выясняется, что вы сознательно нарушили незыблемые правила, запрещающие появляться на острове Франчески. Все вы будете находиться под домашним арестом в этом здании. – Он указал через плечо на дом Кевина.

Нельзя сказать, что, ухаживая за мной и ребенком, муж проводил ночи без сна. Нет, на этой самой больничной кушетке он засыпал мертвым сном, совершению не реагируя на ор младенца, мои стоны и предметы, которые я швыряла в него, пытаясь добудиться. Чувствовала я себя по-прежнему прекрасно, но пани доктор запретила мне не только вставать, но даже и садиться в постели, вот я и лежала колодой, так что мужнина помощь была необходима.

Кевин хотел было объяснить, почему они сделали то, что сделали, как вдруг вперед выступила Мелани. Изнеможенная и раздраженная, она яростно закричала:

Муж всегда отличался крепким сном. Еще будучи женихом, он признался мне, что в семье никто не брался его будить утром, тяжкий это был и неблагодарный труд. Как его ни тормошили, он лишь отбрыкивался да ругался, продолжая крепко спать. А я-то наивно представляла, что, когда мы поженимся, буду будить его по утрам нежным поцелуем. Нежным поцелуем, ха, ха! Разбудить поцелуем, надо же такое придумать! Да укуси я его до крови, он и то не проснется. Я это сразу поняла, как только мы поженились. Ведь по вечерам он лишь на минутку присаживался на диван, как тут же засыпал беспробудным сном. Я не могла этого допустить, поскольку в раскладывающемся на ночь диване была спрятана днем постель, поэтому, заметив, что он направляется к дивану, кидалась к нему и, защищая диван собственным телом, кричала:

– Я здесь не останусь – и точка! В общем, я увольняюсь. И убираюсь из Зоны, как только покончу со всеми формальностями.

– Только через мой труп! Вон, на стул садись!

У Зигфрида вздернулась верхняя губа, отчего он оскалился еще больше. Быстро шагнув вперед, он что было силы ударил Мелани тыльной стороной ладони, сбив ее с ног. Кэндис инстинктивно опустилась на одно колено, чтобы оказать помощь подруге.

– Не трогать ее! – заорал Зигфрид и замахнулся, будто собирался ударить Кэндис.

– Да я только на минутку присяду, ну что ты! – уговаривал меня муж и пытался с фланга подобраться к заветному дивану.

Кэндис, не обращая на него внимания, помогла Мелани сесть. Левый глаз Мелани стал распухать, струйка крови тихо стекала по щеке.

И если я не проявляла должной бдительности, добудиться его потом не было никакой возможности.

Кевин, зажмурившись, отвернулся, ожидая еще одного удара. Смелость Кэндис его восхищала, но, увы, у него самого ее почти не было. Зигфрид внушал ему страх, и Кевин не в силах был пальцем пошевелить.

Через девять дней я выписалась из клиники, просидела дома два дня, а на третий отправилась на занятия. И с этого дня стала регулярно посещать лекции, а впоследствии хвасталась, что в декрете пробыла меньше двух недель.

Удара больше не последовало, и Кевин повернул голову. Кэндис помогла Мелани встать, хотя у той подгибались ноги.

Новорожденным занималась моя мать, освободив меня от тяжелых обязанностей, иначе пришлось бы мне, как одной из моих сокурсниц, являться на лекции с младенцем в коляске.

– Вы скоро, очень скоро уберетесь из Зоны! – рычал Зигфрид на Мелани. – Но только в компании экватогвинейских властей. Можете на них испытать свою наглость.

Вскоре началась зимняя экзаменационная сессия. Математику я сдала очень просто. Каждый студент получал пять задач. Решивший все пять получал пятерку, четыре – четверку, три – тройку. Я не претендовала на пятерку, решение трех задач было пределом моих возможностей, в остальных двух фигурировали интегралы, я их не тронула, решила три первых, получила тройку и разделалась с математикой раз и навсегда.

Кевин с трудом проглотил слюну. Больше всего он боялся передачи экватогвинейцам.

Хуже обстояло дело с проклятым сопротивлением материалов. Первым шел письменный экзамен по сопромату, потом устный. От устного освобождался тот, кто письменный написал на пятерку. Приставленный к нашей группе ассистент профессора Понижа прекрасно отдавал себе отчет в объеме моих познаний по данному предмету, но у него было доброе сердце, он принял во внимание недавно перенесенные мною муки и на обороте экзаменационного билета карандашом Н6 написал мне ответ на вопрос. Я тщательно, без ошибок переписала написанное, не вникая в его смысл, радуясь, что теперь мне не придется сдавать устный экзамен, ведь ассистент наверняка знал правильный ответ.

– Я американка, – прорыдала Мелани.

– Но находитесь в Экваториальной Гвинее, – оборвал ее Зигфрид. – И вы нарушили экватогвинейский закон.

Мне бы и не пришлось, если бы не один нюанс. Отметки за письменные работы проставлял все тот же ассистент, Зигмусь Конажевский. Все знают, что он был ассистентом у Понижа, так что нечего скрывать его фамилию, тем более что поступки он совершал только благородные. Зигмусь не осмелился поставить самому себе пятерку и поставил пять с минусом.

Управляющий отступил на шаг и объявил:

Счастливая, как жаворонок в небе, помчалась я в соседнюю аудиторию, чтобы отметку завизировал профессор, так полагалось. Увидев меня, он сказал:

– Я забрал ваши паспорта. К вашему сведению, они будут переданы местным властям вместе с вами лично. А до тех пор вы будете находиться в этом доме. И предупреждаю: и солдаты, и офицер получили приказ стрелять, если вы сделаете хотя бы шаг из дому. Я понятно выразился?

– О, это вы! Если бы я знал, что вы, вам бы поставили пятерку, а не пятерку с минусом.

– Мне нужна одежда! – выкрикнула Мелани.

Какая-то присутствующая при этом дубина, желая сделать мне приятное, воскликнула:

– Я приказал привезти сюда одежду из ваших домов для вас обеих. Найдете в гостевых комнатах наверху, – сказал Зигфрид. – Поверьте, мы все предусмотрели.

Управляющий повернулся к Камерону:

– Так в чем же дело? Вот чистый бланк, поставьте ей пятерку.

– Проследите, чтобы об этих людях позаботились.

Профессор Пониж был в прекрасном настроении. Взял чистый бланк и сказал:

– Разумеется, сэр, – ответил Камерон. И тронул поля шляпы, прежде чем обратиться к женщинам.

– Замечательно! Вот только задам один простенький вопросик. Для проформы.

Я впала в панику. Что делать? Упасть в обморок? Развернуться и обратиться в бегство? Пасть на колени с возгласом: «Пан профессор, хоть тройку с минусом, но без вопросика!»

– Ну, – рявкнул он, – слышали, что сказал управляющий? Марш наверх, и никаких пакостей, пожалуйста.

Кевин пошел вперед, но сделал крюк, чтобы пройти мимо Бертрама и сказать:

– Они не только пользуются огнем. Они изготавливают орудия труда и даже разговаривают друг с другом.

Ученый пошел дальше, он не заметил, чтобы сказанное им хоть как-то отразилось на лице Бертрама, если не считать легкого шевеления вечно поднятых бровей. Хотя Кевин был уверен: Бертрам его слышал.

Устало поднимаясь на второй этаж, Кевин видел, как распоряжается Камерон, устраивая пост солдат с офицером у нижних ступенек лестницы.

Оказавшись наверху, Кевин, Мелани и Кэндис взглянули друг на друга. Мелани все еще беспрестанно всхлипывала.

Кевин, сложив губы трубочкой, сделал глубокий выдох.

– Никудышные новости, – сказал он.

– Они не могут так поступить с нами, – прохныкала Мелани.

– Важно то, что они намерены попробовать, – уточнил Кевин. – А без паспортов нам нелегко будет покинуть эту страну, даже если мы решимся уходить пешком.

Мелани обхватила голову руками и сжала со словами:

Я не успела ничего из этого предпринять, как профессор задал свой простенький вопросик:

– Мне надо взять себя в руки.

– У вас, конечно, есть люлька для вашего сынишки?

– Я опять оцепенела, – призналась Кэндис. – Мы из одного заключения попали в другое.

– Нет, пан профессор, у меня есть коляска.

– По крайней мере, – вздохнул Кевин, – в тюрьму нас не посадили.

– Но люльку вы видели?

Они услышали, как снаружи, заурчав моторами, разъехались машины. Кевин, выйдя на веранду, убедился: уехали все, кроме Камерона. Глянув в небо, он заметил, что сумерки сгущаются в ночь. Показались первые звезды.

– Видела.

Вернувшись в дом, Кевин направился прямо к телефону. Сняв трубку, услышал именно то, что и ожидал: ничего.

– Ну так скажите нам, под воздействием какого момента она качается?

– Гудок есть? – раздался позади него голос Мелани.

Момент меня совершенно оглушил, но, к счастью, профессор задал наводящие вопросы. Теперь-то я знаю, что речь шла о вращающем моменте, но в ту страшную минуту совершенно ничего не соображала. И брякнула бы откровенную глупость, если бы профессор не пояснил, для наглядности покачивая пальнем:

Кевин повесил трубку. Покачав головой, ответил:

– Боюсь, что нет.

– Такого я не ожидала, – сказала Мелани.

– Как следует качать люльку, чтобы затрачивать на это минимум энергии?

– Пошли в душ, – предложила Кэндис.

– Дельная мысль, – одобрила Мелани, стараясь придать голосу уверенность.

Терять мне было нечего, все равно я ничего не знала, вот и заявила совершенно наглым категорическим тоном:

Договорились встретиться через полчаса, и Кевин, вернувшись через столовую, толкнул дверь на кухню. Весь в грязи входить он не хотел. Запах жареного цыпленка дразнил ноздри.

Эсмеральда вскочила на ноги, едва распахнулась дверь.

– Прежде всего, пан профессор, ребенка качать вообще не рекомендуется. Он привыкнет и станет орать день и ночь, требуя, чтобы его качали постоянно. А во-вторых, с ним так устаешь, столько тратишь энергии и сил, что немного меньше, немного больше – какая разница?

– Здравствуйте, Эсмеральда.

Все рассмеялись, профессор заметил: «Ну что ж, пани лучше знать» – и поставил мне пятерку.