Поезд задержался у семафора, из окна был виден какой-то промышленный объект. Ближе к поезду, по-видимому, склад. Сравнить время было. Такие же склады в Дании, в Германии, даже во Франции, не говоря уж о Голландии, – всегда чистенькие, красивые, покрашены веселыми красками – голубые, красные, желтые. Дворы убраны. Бочки для дегтя тоже веселых тонов, ровненько составлены с чувством эстетики. Ограда исправная, прямо-таки красивая... Здесь же – серая развалюха с грязными окнами и обваливающейся штукатуркой, вся в грязных потеках Бочки из-под дегтя расшвыряны как попало – черные, будто символ глубокого траура, двор – сплошная мусорная свалка, а уж при виде ограды сразу хочется повеситься.

Поезд двинулся. Я продолжала свою аналитическую деятельность, которой до сих пор пренебрегала. Появился иной род объектов: жилые дома, коттеджи на одну семью, разные садовые участки. О Господи! Безобразие домов угнетало. Многие из них заботливо украшены металлическими пробками от пивных бутылок, осколками керамики, решетками с немыслимыми завитушками. Ладно, пусть хоть так, и тем не менее все дома одинаковы. Остатки строительных материалов, нагроможденные перед фасадом, дырявые тазы, сломанные деревья, ну и эти ограды: поваленные заборы, сетки, стянутые колючей проволокой, буйные джунгли сорняков – все гордо выставлено на всеобщее обозрение. Что за эксгибиционизм такой чертов, ни единой живой изгороди, никакого естественного заслона, ничего! Откуда у людей такая страсть выставлять свою жизнь напоказ?.. На стенах всюду потеки – даем плохую штукатурку, плохую изоляцию, не подогнанные водосточные трубы. Отделочные работы выполнены... как бы тут поприличнее выразиться... ну, небрежно, что ли. А ведь любое целое складывается из деталей...

Убожество строений, особенно подсобных, разных сараюшек, курятников, не говоря о хлевах и коровниках, пробудило во мне новое чувство и решительное намерение. Ринусь в глубинку и буду бить по морде всех районных архитекторов подряд. Это они дают разрешение на строительство, их обязанность соблюдать не только правила безопасности, но и не забывать об эстетическом облике страны. Каждый старается в своей сфере, и эффект этих стараний я наблюдаю сейчас по пути в Варшаву...

В Варшаву я приехала в полном раздрызге. Жарища стояла неимоверная. Начала я с визита к матери, которая уже несколько пришла в себя после похорон Люцины и удивилась моему возвращению. У нее я застала Янку.

– Никому не говори про меня, – попросила я мрачно. – Хочу отдохнуть, пока никто не знает, что я вернулась. Может, неделю посижу спокойно.

Домой мы добрались в десять, открыла кран – воды нет. Нисколько, ни капельки, а в чайнике великая сушь. Потеряв человеческий облик, я облаяла Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Дзержинского. Марек потребовал ведерко, он принесет воды. А откуда? Было одно ведерко, черт его дери, да потерялось. В невменяемом состоянии я начала вытаскивать кастрюли и бутылки. Марек бесился в прихожей – должно же быть ведерко, только вот где? Моя вина – я безалаберная. И тут зазвонил телефон. Боженка. Узнала, что я вернулась...

Не следовало брать трубку, сперва надо было решить проблему воды. Я схватила трубку по глупости. Боженка всегда звонила не вовремя. Если я жарила яичницу, спешила по делам, собиралась раз в неделю поесть чего-нибудь горячего, совала голову под кран – тотчас же звонил телефон, и можно было не сомневаться – Боженка. Время она выбирала совершенно безошибочно.

Сейчас Боженка просто побила рекорд. Вечер. Половина одиннадцатого, я только-только вошла в дом после двухмесячного отсутствия, воды нет, жарища не спадает, Марек у дверей сучит ногами, требуя кастрюли и шнурок, чтобы их связать, а она мне несет околесицу о своем зяте. Зять и вправду фигура колоритная и веселил нас немало, но, Боже праведный, не сейчас же!!!

Я прервала ее наскоком, коротко объяснила положение, успокоила Марека и позвонила Янке, вырвав ее из первого сна и спустив на нее всех собак за то, что она сообщила о моем приезде. Да к тому же именно Боженке, о которой все знали – позвонит сей момент. Янка разозлилась, хоть и пыталась оправдаться: Боженка-де позвонила, извлекла ее из ванны (Боженкино везение действовало безошибочно по всем телефонным номерам), начала насчет зятя. Тут Янка не выдержала и сказала обо мне, чтобы прервать разговор. Выкинула она такой финт, правда, всего второй раз в жизни, но в моей ситуации он вполне заменил залп «катюши». Мы поссорились.

Я бы еще это пережила, даже после той истории с полотнищем от палатки и пренебрежительного отношения к Роберту. Но Янка сразу же позвонила Боженке и пожаловалась на адский скандал, который я ей учинила. Сделала она это, правда, в форме упрека: где это видано, звонить человеку, едва успевшему войти в дом? Боженка все поняла не так и разобиделась смертельно. Прошло несколько лет, пока вся эта неразбериха выяснилась и наши отношения наладились. А многолетняя дружба все-таки распалась.

И в это же самое время эфиром улетучивалось взаимопонимание с блондином моей жизни. По-видимому, он совершил какую-то глупость. Мне стали названивать по телефону таинственные дамы, оперируя языком, который не шел в сравнение даже с лексиконом моего покрышечного врага. В качестве оружия дамы использовали телефон. Я окончательно взбесилась, оковы дипломатии с грохотом пали, и я устроила Мареку мощный скандал. Он-де втоптал меня в грязь, раздавал кому ни попадя мой номер телефона, а теперь даже не дает себе труда прекратить эту мерзопакость! И вообще что это за знакомства! Заодно я высказала ему напрямик все, что о нем думаю, вполне сознавая, каковы будут последствия. Чувство справедливости я оставила для разборок наедине с собой. Что скрывать, сама ведь лезла и добровольно делала из себя идиотку, никто меня не вынуждал. А в моем возрасте пора соображать, что делаешь. Видели зенки, на что зарились. Божество, свергнутое с пьедестала, не выдержало и отправилось в голубую даль, оставив меня с разгромленной квартирой Люцины и с враньем насчет Катыни.

А самое смешное во всей этой кутерьме с Мареком, что у меня и в мыслях не было от него избавиться. Почему бы и не признаться: напротив, мне хотелось не выпускать его из когтей, чтобы устраивать все новые скандалы. Расквитаться за четырнадцать лет долготерпения и выложить ему все его вранье. У него хватило ума сбежать и унести ноги живым.

Таким манером избавилась я от блондина моей мечты. И приступила к ликвидации Люцининой квартиры. Я понятия не имела, входило ли это вообще в мои обязанности. Квартира была кооперативная, и говорили, что моя мать могла получить ее по наследству. Мать не хотела – во-первых. Во-вторых, кажется, именно это дело пытался уладить Марек, добившись лишь того, что кооператив начал ко мне цепляться. Я освободила квартиру от Люцининых вещей, прежде всего от книг, часть которых вообще мои. Помогал мне Витек, муж Малгоси, той самой, что много лет назад слетела с верхней полки в спальном вагоне. Дай Бог Витеку здоровья, не представляю, как бы я без него все одолела. При разборке шкафа на части нечистая сила оттяпала мне кусочек пальца, но аптека оказалась близко, и отрезанная часть приросла. Второй дар судьбы – тетя Ядя. Ей все пригодилось, и насчет половины вещей у меня голова не болела. Умаялась я как последняя кляча, кое-какое барахло оставила на произвол судьбы – бегать с тяжестями через три этажа у меня не хватило сил. Мусоропровода в доме не было, а выбрасывать в окно я сочла неприличным.

Наследство свое (к счастью небольшое) Люцина забрала с собой в могилу, что далеко не всякому удается. Деньги у нее лежали на счетах – в злотых и в долларах, завещаний или распоряжений она не оставила. Теоретически ей наследовали сестры. Тереса охотно отказалась, но официальный отказ нужно оформлять через нотариуса, что в Канаде стоило дороже, чем все наследство. Моя мать получила лишь деньги от соцстраха на расходы по похоронам, от остального она отказалась. Я – тем более, и мне не пришлось гонять по всяким официальным местам.

А вот кооператив поблажки не дал. Я отправилась к ним вручить ключи, однако ключи у меня не взяли. Квартиру примет комиссия, все помещения надо привести в порядок и сделать ремонт, словом, сдать в идеальном состоянии, а комиссия оценит. На вопрос, кто обязан ремонтировать, заявили – тот, у кого ключи. Мне было не до дискуссий, я пожала плечами и удалилась.

Через несколько месяцев я получила уведомление, выдержанное в угрожающем тоне: от меня требовали ключи и исполнения всех обязательств, иначе, мол, дело передадут в суд. В самый раз: я отправлялась на Кубу. Меня так и подмывало прихватить ключи с собой и отправить их из Гаваны, но я подавила в себе соблазн поразвлечься – бегать по чужому городу и искать почту. Там же жарко. Я послала ключи из Варшавы заказной посылкой, присовокупив к ней письмо, по пунктам объясняющее, что, во-первых, я никогда в этой квартире не была прописана, во-вторых, никогда там не проживала, в-третьих, не являюсь наследницей умершей, в-четвертых, истинные наследники от наследства отказываются и у них нечего отбирать, в-пятых, ключами я завладела исключительно из чувства милосердия – передавала тетке в больницу ее личные вещи, в-шестых, ключи я уже дважды приносила, но администрация не пожелала их взять. В общем, их претензии не по адресу, очень прошу от меня отвалить.

Позже я от разных людей слышала: кооперативы и управления жилыми зданиями повсеместно занимаются таким вымогательством. Получают задаром квартиру и, пользуясь методами устрашения, норовят на кого-нибудь свалить стоимость ремонта. Многие якобы уступают при одной только мысли о суде. Я пришла к выводу – общество позволило себя оболванить до крайних пределов.

А вообще-то в этой неразберихе печальных событий я снова упустила хронологию.



* * *

Сперва восполню небольшое упущение.

Возвращаясь из Алжира в первый раз с тем огромным багажом, я везла кроме всего прочего и арабский лук для Люцины – не для готовки, а чтобы высадить на нашем участке. Лук, по всей видимости, подопрел, начал прорастать и вонял невыносимо. Сидела я вечером на Восточном вокзале в Париже, ждала поезд. Стемнело. Умученная до смерти, я вдруг сообразила, что делаю – проросший вонючий лук везу через пол Европы. Я расхохоталась так, что слезы потекли из глаз, и люди на меня стали оглядываться. Физиономию прикрыть было нечем, меня наверняка приняли за помешанную. Это показалось мне еще смешней.

Позже, уже после смерти Люцины, пропал Роберт.

Вскоре после нашего возвращения домой к нему поехали Зося с Моникой, а вот когда я высылала ему частями кузов для машины, не помню, – до ее отъезда или после. Во всяком случае, я высылала части летом, потому как в отпуск в Польшу приезжал Саси. Решетку радиатора, крылья и дверцу мне удалось купить в авторемонтной мастерской. Заплатила я вдвое дороже, ничего другого не оставалось, и что-то – не то крыло, не то дверца – до сих пор валяется в подвале. Остальное я сплавила в Алжир. Намеревалась отправить с уезжающими знакомыми, это было бы проще всего, однако они, смертельно напуганные собственным отъездом, отказались. Не помогали никакие объяснения – им ничего не грозит, вещи везут легально, записанные в декларацию, и пошлина за них уплачена. Арабы тоже ничего против не имели, мой сын заберет все в аэропорте. Знакомые в панике вообще не понимали, о чем речь. И тут как раз пришел ко мне Саси, озабоченный собственными проблемами. Он спрашивал у меня совета, как провезти купленные в Варшаве пиджаки.

– Да надень их на себя, – рассеянно посоветовала я.

– Все четыре? – испугался Саси.

– Нет. один. Ну, может, два...

И я погрузилась в проблемы кузова. Тут меня осенило – я решила всучить запчасти Саси. Он не протестовал, даже обрадовался, что, по пути в Тиарет, Роберт завезет его в Махдию. У него всего один чемодан – пожалуйста, заберет и два места с железками.

На всякий случай накануне я съездила в аэропорт и договорилась со старшим по смене – Саси, дескать, не везет контрабанду, просто я посылаю запчасти сыну в Алжир и сама заплачу пошлину. Итак, все было в ажуре, обо всем договорились, все легально.

Двое контрактников летели тем же самолетом, что и Саси. Они прошли таможню, настала очередь Саси с железками. Тут же выяснилось – он, как иностранец, должен заплатить за лишний вес в долларах. Вышло более девятисот, я расстроилась – валюты при себе не было. Девушка-таможенница понимала, в чем дело, целые машины по частям летели с людьми в Африку. Поймала одного из контрактников и вырвала у него из рук паспорт и билет. Тот обалдело уставился на девушку, которая, не обращая внимания на его протесты, приписала ему мои железяки. Я помчалась платить за лишний вес в злотых. Саси терпеливо ждал. Контрактник, очень бледный, открещивался от подозрительного багажа и орал: мол, в Алжире он ни за что не отвечает. Вся заварушка продолжалась довольно долго. Как всегда, в кассу стоял хвост, Саси был последний. Пришла другая таможенница, ее заинтересовало, почему араб везет чужие запчасти. Саси разнервничался, начал говорить по-арабски и показывать пальцем на меня. Таможенница наконец подошла ко мне. Я объяснила, что договорилась со старшим по смене.

– С кем? – недоверчиво осведомилась она.

– Откуда мне знать – с кем? Такой высокий, красивый...

– У нас все красивые, – мрачно ответствовала она, но заколебалась и махнула рукой.

В суматохе на чемодан Саси никто и внимания не обратил. Пиджаки преспокойно отправились в Алжир. Железо уехало на конвейере. Я прорвалась через дежурного у дверей и полетела платить пошлину по своему собственному паспорту, когда самолет уже набирал высоту.

Роберт части кузова у Саси получил, а трусливых контрактников спровадил на такси. Ехали они куда-то на юг, не помню, в какое селение, во всяком случае по эту сторону Сахары. Автобусное сообщение оставляло желать лучшего. Я пыталась во время пребывания в Алжире узнать, имеют ли алжирские автобусы хоть какое-то расписание? Оказалось, имеют и придерживаются его с точностью до полутора суток. Забери знакомые Робертово железо, он отвез бы их сам, а автобуса пришлось бы ждать Саси.

А затем, как я сказала, Роберт пропал.

Зося и Моника улетели к нему, все вместе отправились в отпуск во Францию, и тут их след затерялся. В Алжир они не вернулись, в Польшу не приехали, никто ведать не ведал, что с ними случилось. Марек со свойственным ему оптимизмом утверждал – Роберт записался в Иностранный легион или стал торговать наркотиками и теперь сидит в тюрьме. Зося и Моника наверняка тоже. Я перетерпела эти утешительные прогнозы, полагаясь на собственные предчувствия.

И в самом деле, через несколько месяцев мой ребенок нашелся в Канаде. Выезд он оформил во Франции, Канада его принимала. Фирма оплачивала проезд, предоставляла часть мебели и полугодовую стипендию на изучение языка, нужного ему как телеге пятое колесо, а потом работу. Наконец-то ему пригодилась любимая профессия – производство точных приборов. Когда я летела на Кубу, я уже имела адрес Роберта в Гамильтоне.

На Кубу меня отправили в командировку. Там проводился конгресс детективов, пардон, авторов детективных произведений. Пригласили писателей из стран народной демократии, Центральной и Южной Америки и несколько человек со стороны. Думаю, от нас никто не захотел ехать, а посему пихнули меня. Я согласилась сразу и совершенно забыла – ведь лететь туда придется через Бермудский треугольник.

Бермудского треугольника я боюсь панически, и пусть никто меня не уговаривает, что там ничего нет. Сама убедилась – есть. Сейчас об этом расскажу.

Выехала я в спешке. Министерство оформило мое дело так идиотски, как только могло: я не получила никакой информации, никакой валюты, деньги – кубинские песо – сняла со своего счета. Иначе летела бы без гроша. Я представляла себе лишь одно: по пути будет Прага, а потому взяла и кроны. Доллары оставила дома, даже мелочь выложила – зачем мне обменная валюта на трассе Варшава-Прага-Гавана. Я не взяла ни одной своей книги, постаралась только не забыть купальник. Что касается книг, то, честно говоря, у меня самой их не осталось, а переиздания еще не вышли.

В Праге выяснилось – транзитом летят двое: какой-то наш парень в Панаму и я. Парень не имел ни гроша в чешских деньгах, следующий самолет вылетал лишь вечером. Мы шлялись по городу, я поставила ему пиво и скромную еду. Пересадка в Монреале оказалась полной неожиданностью, в свою очередь парень поставил мне напитки и подарил тридцать пять центов – послать открытку детям. Ждали недолго, вылетели.

Погода с самого начала была прекрасная. Чистое небо, солнце непонятным образом всходило дважды, все очень мило. И вдруг ни с того ни с сего самолет врезался в туман. Густое молоко на высоте почти десяти километров, вата со всех сторон, вверху, внизу, впереди и сзади. Я возмутилась.

– Ну и что это значит? – показала я вид за окном.

– А вы не знаете? – удивился парень. – Бермудский треугольник.

– Езус-Мария!!!.. – Волосы у меня зашевелились, и я едва не задохнулась. – Вы уверены, что мы летим вперед? – в панике вопросила я.

– Вроде бы крена нет, да в Бермудском треугольнике никогда ничего не известно...

Стиснув зубы, я начала считать километры. Скорость сообщили, часы на руке шли точно, сосчитала – туман тянулся на протяжении тысячи двухсот километров. Многовато...

Зато какое облегчение наступило, когда внизу я увидела океан и острова, описать невозможно. Куба уже почти видна, острова и морской простор вокруг как рекламная картинка Цвет воды показался мне совершенно ненатуральным, от светлой зелени до темно-фиолетового через все оттенки голубого и зеленого. Я поинтересовалась, отчего это происходит, уверенная, что оттенки зависят от цвета разных водорослей. Парень летел в Панаму не первый раз и объяснил: ничего подобного, никаких водорослей, просто разный песок на разной глубине просвечивает сквозь кристально чистую воду. Так оно и оказалось, позже я все увидела вблизи и сама входила в такую воду.

На месте обнаружились разные сюрпризы. Во-первых, кубинскими песо я могла обклеить сортир! Иностранцы на Кубе расплачиваются долларами. Существуют также особые средства оплаты, нечто подобное нашим бонам, коими когда-то расплачивались в коммерческих магазинах. Меня обязаны были снабдить ими в Варшаве, но, как я уже сказала, министерство все оформило блистательнейшим образом, отправив меня без гроша в кармане. Во-вторых, я официально и в единственном числе представляла Польскую Народную Республику и на конгрессе от меня ждали доклада. Ну что же, будет вам доклад. В-третьих, польская литература на Кубе кончилась на Мицкевиче и «Quo vadis» [15], и никто больше в глаза не видел ни одной польской книги. Ах нет, простите, в посольстве еще отыскалась «В пустыне и в пуще».

Мне дали переводчицу, Беатриче, молодую негритянку с самыми прекрасными глазами, какие только бывают на свете. И вообще красавицу, на голове у нее тридцать две косички. Ясное дело, сама я не считала, просто спросила. Беатриче истинная аристократка, ее прабабку привезли на Кубу невольницей прямо из Африки, и ни разу в семье не случались смешанные браки. Черная раса сохранилась в нетронутом виде.

Впечатлений и переживаний нахлынула уйма, одно за другим. Я едва не сделалась причиной польско-кубинской войны, зато укрепила болгаро-кубинские отношения. Расскажу обо всем тематически, пренебрегая хронологией.

Официальных выступлений я сделала два. Первое прошло легко на встрече литераторов, журналистов и переводчиков, и всем очень понравилось. Потом состоялся прием у министра культуры, и я снова представляла Польшу.

Кубинские переводчики выдрессированы потрясающе, текст проговаривают слово в слово. Беатриче посерела, когда переводила меня, но говорила как положено, фразу за фразой. Испанский язык – не китайский, сориентироваться можно. Я не сказала ничего чрезвычайного, посоветовала из элементарной доброжелательности, чтобы спустя двадцать семь лет существования кубинцы избавились от шпиономании и идеологической бдительности и расширили интересы. В Польше это сделали, и ничего страшного не произошло. Правда, если учесть тогдашнее положение у нас, признаюсь, убедительность моих доводов явно была не на высоте.

Господин министр вскочил и зажигательно произнес какую-то пламенную тираду. Встреча превратилась чуть ли не в митинг. После этого весь конгресс старался обойти меня широкой дутой вплоть до момента, пока не обнаружилось, что я пребываю в дружеских отношениях с Юлианом Семеновым, который, впрочем, прекрасно владел пером. Дружба наша выявилась из-за посеянных мной сигарет, а без курева мне не прожить. За песо доступны лишь дешевые сигареты без фильтра. Я разозлилась, помчалась к Семенову и потребовала купить мне какие-нибудь американские.

– Вас тут переводят, – произнесла я на своем прекрасном польско-русским языке. – У вас есть какие-то деньги. Купите мне сигарет в рамках польско-советской дружбы, а я верну вам долг через русскую подругу.

Не уверена, уразумел ли он смысл моих слов, но сигареты купил и подарил в качестве сувенира, после чего конгресс снова начал со мной общаться. А я и свои сигареты потом нашла.

Однако faux-pas [16] я все-таки совершила и попыталась исправить промах.

На приеме в посольстве я разговорилась с нашим послом и двумя кубинскими вице-министрами, работавшими у нас и хорошо знавшими польский язык. Я постаралась им объяснить, что имела в виду, и вознамерилась привить им свои взгляды, после чего Беатриче отвела меня в сторонку.

– Не хочу вас огорчать, к тому же я не слышала, о чем вы говорили, только ваш посол выглядел так, будто его вот-вот удар хватит...

И я начала обдумывать, где мы будем вести войну, – географически место найти трудно. Посла, однако, кондрашка не хватил, и вполне живой и здоровый, он потребовал от меня решить проблему с польскими книгами. Любыми способами добиться, чтобы ему наконец прислали современную литературу – стыд сплошной ничего не иметь, а официальным путем буквы не допросишься, не то что книги. Все правильно, министерства как-никак не затем существуют, дабы что-нибудь делать.

А вот болгаро-кубинские связи я упрочила случайно. На конгрессе присутствовал писатель, от которого я пришла в восторг с первого взгляда. Телевизор я не смотрю, но раза два довелось видеть у кого-то фрагмент «Изауры». Я констатировала, что Изаура косит, и увидела Леончика. Этакий душка с усиками, идеальный тип латино-американского мужчины. Точь-в-точь так же выглядел кубинский писатель. Для меня он прямо сошел с экрана, и я этого не скрывала.

– Ох, не называйте, пожалуйста, его Леончиком! – взмолилась Беатриче. – Я сама уже забываю, как его зовут, и тоже начинаю говорить «Леончик».

Мне расхваливали кубинское мороженое, а я этого лакомства еще не пробовала. И тут подвернулся подходящий случай.

Я сидела в гостиничном ресторане, Беатриче не было, свободный стол для членов конгресса позволял выбирать. И тут я вспомнила насчет мороженого. За столиком у стены сидели болгарский писатель и Леончик. По-каковски разговаривали, Бог знает. Оба владели английским приблизительно как я. Я подошла к Леончику.

Он легко понял, что я чего-то хочу, не понял только чего. Gele, говорила я, ice, Glass, iskrem soda. Почему у меня вырвалось по-датски, сама не понимаю. Но сколько слов я ни употребляла, все безрезультатно. Леончик пришел в отчаяние, я тоже, и обратилась к болгарину.

– Ну помогите же мне, – попросила я на сей раз на смешанном русско-чешском. – Хочу попробовать zmrzlinu.

– Я вам помогу, – заверил он и повернулся к Леончику. – Она хочет такое, о!..

Он высунул язык и выразительно несколько раз лизнул свою ладонь.

– А-а-а!.. – воскликнул осчастливленный Леон чик. – Gelado!..

Вот именно gelado. Такое простое слово не пришло мне в голову. Я получила мороженое, в самом деле великолепное. Уже ради одного этого стоило сблизить болгарина с кубинцем.

Из личных впечатлений: я до сих пор больна ракушками. Самой мне удавалось находить небольшие, на глубине одного-полутора метров. Чаще всего они зарывались в песок. Раковины тяжелые, не то что янтарь, и спокойной воде их не сдвинуть с места. Крупные раковины, коих я жаждала всеми силами души, сидят себе на пятьдесят метров глубже. Их добывают ловцы-ныряльщики или, случайно, рыбаки. Мы поехали с Беатриче на Варадеро, в распоряжении конгресса имелись машины, на пляже я увидела мальчика с огромной раковиной. Он спрятал ее под рубашкой и украдкой показывал. Раковина восхитительная, крупная, но молодая, в идеальном состоянии. Хотел он за нее сколько-то долларов. Пять, пятнадцать, а то и все пятьдесят. Или ботинки. Откуда мне взять ботинки, может отдать свои босоножки?.. По пляжу я вообще хожу босиком... Я решила прислать ему из Польши всю обувь своих сыновей. Утратив способность рассуждать здраво, я помчалась за Беатриче, чтобы она перевела мое предложение. Вернулись мы через несколько минут. Мальчика уже перехватила полиция – на Кубе запрещают торговать раковинами. Один полицейский стерег преступника, который под краном отмывал ноги от песка, другой направился куда-то в глубь берега, размахивая раковиной. Я бы его догнала и отняла сокровище. Не обязательно насильно – с любой полицией мира до сих пор мне удавалось договориться, но меня удержала Беатриче.

– Прошу вас, одумайтесь! Что вы делаете! Вы уедете, а я здесь останусь!..

Я поняла ее – строй у нас был одинаковый. Проводила я полицейского алчным взглядом, чуть не плача, и позволила ему уйти восвояси. До сих пор не могу себе простить! Думаю, вы меня поймете: ракушка из магазина совсем не то...

Так вот, насчет строя. Гостиницы на Кубе были в порядке, старые, не разгромленные. Ванные комнаты – с ума сойти, ванны встроены в пол, кондиционеры... Правда, у меня в номере кондиционер начал нагреваться и вонять, но это чепуха, не стоившая внимания. Номер мне сразу же сменили, на том же этаже, дабы недалеко было переезжать. В ресторане внизу холодище как на псарне, сплошное удовольствие. Однако социализм дал себя знать тут же рядом, в уборной. Я специально пошла посмотреть. Санузел ассоциировался с баром «Деликатес» в нашем универсаме. Те же красоты, то же состояние. Поинтересовалась уборными в городе. Правда, до Советского Союза им далеко, но социалистический строй и в них угадывался с первого взгляда. Опять же напоминаю: Куба с Польшей не граничит...

Кажется, у них как раз цвели пышным цветом наши пятидесятые годы. Ни один кубинец не имел права зайти ни в одну гостиницу, разве только служащий там и имеющий специальный пропуск. У входа дежурил амбал, и даже я разглядела в нем агента. Не полагалось спрашивать, где живет эта бородатая... пардон, Фидель Кастро. Население получало карточки. По ним люди могли купить в год четыре пары трусов и две пары обуви. Других товаров я не помню. В салонах свободной торговли цены были во много раз выше, на них денег у людей не хватало. Издательства не имели бумаги. Старая Гавана начинала разрушаться – ремонта не делалось со времен событий в заливе Кочинос, повсюду осыпалась штукатурка, зияли дыры на месте сорванных с петель оконных рам и дверей, обрушенные балконы, чудное кружево испанской архитектуры пребывало в руинах. Старые кофейни, ресторанчики, магазинчики в предместье забиты досками. Прямо-таки город, вымерший после чумы. Очереди за своими же фруктами, как у нас за арбузами. А рядом лавки, изобилующие продуктами исключительно за доллары. Какой я молодец, что не взяла с собой долларов: в пересчете у меня получилось, что Куба самая дорогая страна в мире.

В городе я не померла от жажды исключительно благодаря Беатриче. Она или велела мне молчать и прикидываться кубинкой, или выкрикивала: Полония – специалист, коммунист, революционер, имеет право за песо выпить мятный коктейль! Еще никогда в жизни я не была такой революционеркой, как на Кубе, но для утоления жажды соглашалась на что угодно.

Уничтожали этот удивительный остров всеми силами. Если появлялась где-нибудь промышленность или велись работы, после них оставалась голая земля, будто после ядерного взрыва. Искалеченная растительность, торчащие культи засохших деревьев, черная, абсолютно опустошенная, истощенная земля. Какой-то придурок с гордостью показывал мне на автостраде оставленные в качестве памятников будки, где когда-то платили за проезд, и объяснил, как теперь хорошо: раньше ездили автострадой за деньги, а теперь даром. Беатриче, к счастью, около меня не случилось и я не смогла обратить его внимание: когда-то автостраду поддерживали в идеальном состоянии, а теперь тут сплошные дыры и выбоины, залатанные польским асфальтом. Смола из него брызжет до верхушек кокосовых пальм. Еще немного, и здесь появятся типично русские колдобины и ухабы.

По статистике сто шестьдесят человек ежедневно бегут из этого рая на лодках во Флориду. И никто еще не убежал с Флориды на Кубу, дабы вырваться из капиталистического ада, хотя американцы никого не держат насильно.

Кокосы падали с пальм у самого шоссе и разбивались. Мне захотелось отыскать несколько штук не очень побитых. С женой чешского писателя и Беатриче мы поехали на Варадеро. Кокосами я намеревалась заняться на обратном пути, уговорила и чешку.

Мы заняли кабину у бассейна, закрыли свои вещи и отправились на пляж. Все шло хорошо, пока не настала пора возвращаться. В чешском посольстве планировался прием, а может, и более серьезное мероприятие, жене писателя предстояло вернуться к определенному часу. Мы зарезервировали время на кокосы и пошли к кабине.

Кабина запиралась, но ключ клиентам не выдавали, поскольку он был один на все кабины. Пошли искать служителя. Он исчез, остальные пришли в явное замешательство. Беатриче удалось разузнать: служитель надрызгался и потерял ключ – может, в воду уронил, или еще куда засунул.

Мы потребовали открыть дверь любым способом, причем, понятно, чешка проявила максимум энергии. В ожидании решительных мер, мы сидели на скамейке в тени и нервничали. Явились двое молодых парней, осмотрели дверь, заглянули внутрь в щель между планками и предложили подождать, пока хранитель ключа протрезвеет. Чешка энергично запротестовала. Парни ненадолго удалились, после чего принесли какие-то железяки, возможно ложку, вилку, отвертку и, сдается, консервный нож и приступили к делу. Я смотрела на них и думала: любой польский хулиган открыл бы хлипкую дверь из реек одним пинком, а эти еле шевелятся. Видать, Фидель Кастро весьма смягчил нравы.

Чешка впала в раздражение. Парни ковыряли в двери вилкой, Беатриче побежала скандалить. Явился еще один малый, постарше, теперь они стали ковырять втроем. И тут мне подумалось: а министр культуры оказался прав, преступность у них весьма умеренная – взломов как таковых не бывает. Через полтора часа кабину открыли, сорвав дверь с петель. С кокосами пришлось распрощаться, не лезть же с пустяками к нервничающей до потери сознания женщине.

Ее муж, очень бледный, ждал на лестнице гостиницы в вечернем костюме. Он был свято убежден, что мы попали в аварию и жены он больше никогда не увидит. Она метеором пролетела в номер переодеваться.

Я попала на Кубу в сезон дождей – грозы проносились через день, разражался ливень, и снова с чистого неба шпарило яркое солнце. Перед очередной грозой я собралась на прогулку. Почему именно в тропиках я отправилась гулять в самое неподходящее время, представления не имею – на месте не сиделось. Вышла, с надеждой подумав: «Может, удастся что-нибудь слямзить...»

Эта мысль меня развеселила, я принялась докапываться, откуда она взялась, и наконец сообразила – в мои планы входило отыскать какой-нибудь махонький кактус. Кактусов полно всюду, дело лишь в размерах – самый скромный из них занял бы полчемодана. И все-таки я отыскала миниатюрное растеньице, теперь оно выросло у меня выше полутора метров и даже цветет, так что о прогулке я не жалею.

Предгрозовая погода и у нас-то плохо действует на человека, а уж на Кубе... Атмосфера давила с силой гидравлического пресса, небо заволокло черной тучей, бешеный ветер как с цепи сорвался, и хлынуло!.. Я не уходила далеко от гостиницы, но добежать не успела – промокла до нитки, словно мокнулась в море в платье и в туфлях.

Растение из сада Хемингуэя мне даже красть не пришлось. Его я получила в подарок: коллега-венгерка пришла от него в восторг, ее переводчица постаралась вырвать «сувенир» с корнем, а заодно кое-что перепало и мне. Растение продержалось у меня два года, потом засохло – не выдержало наших батарей.

Вилла-музей Хемингуэя сделана очень изобретательно. В музей не входят, а осматривают все через окна, обходя дом вокруг, поэтому ничего не портится. Осмотрев музей, я решительно утверждаю: если у меня будут подобные условия для работы, я тоже получу Нобелевскую премию. Увы, подобного чуда мне не дождаться. Нужна заботливая жена.

Под конец пребывания на Кубе у меня отобрали Беатриче: приехал кто-то из нашего Министерства внешней торговли, и у меня выросли крылья. Не приходилось больше держать себя в руках. Парк официальных такси был для меня недоступен – водители ездили только за доллары, а я нашла себе частника, за песо, которых у меня осталось до черта. Мы оба были довольны.

Осмотрела я все и лишь из-за недостатка времени не пересекла остров из конца в конец. Разговаривали мы таинственным языком, он выкрикивал: «Grando, grando!» – а я размышляла: не то что-то большое, не то польское «granda» – буза, безобразие, банда хулиганья. Я склонялась ко второму толкованию, польскому, по той причине, что мы осматривали как раз правительственные здания. Вот тогда-то я увидела старую Гавану и удостоверилась – Беатриче говорила истинную правду.

От нее я узнала, что кубинцы чистые, а европейцы воняют. Больше всего русские. И в самом деле она способна была унюхать русского по другую сторону улицы, почти так пограничная собака. Мы проверяли, и всякий раз она оказывалась права, нюхом распознавая русских; по виду не удалось бы. Такой полной мешанины рас и национальностей, как на Кубе, я больше нигде не встречала. Всевозможные цвета и оттенки кожи от белых до черных. И честно признаюсь: меня привело в восторг действительное равенство. Я сама перестала замечать цвет кожи, атмосфера отношений – как в Польше к полякам: никого не касается, блондин ты, шатен или лысый, какая разница? Никакой. Куба одержала победу над расизмом, хотя, зная строй, я не могу гарантировать подлинность и долговечность этой победы.

По-видимому благодаря чистоте, бедность не бросалась в глаза. Я как-то забрела в авторемонтную мастерскую в старой Гаване. Ничего показного, вполне заурядная, но ей-богу, все механики были в чистых брюках и чистых рубашках. Беатриче уверяла – кубинец моется трижды в день, а при крайне неблагоприятных условиях всего лишь два раза и не наденет на себя той одежды, что снял перед мытьем. Учитывая климат, я вполне их понимаю.

Улетела я с Кубы в ясный день, еще более лучезарный, чем во время прилета. Подобное редко встречается. Обычно в воздухе видны облачка, туманности, какие-то полосы. А тут от Гаваны через Монреаль и Прагу погода сияющая, идеально чистое небо и прозрачный воздух. В Нью-Йорке я могла бы пересчитать здания, над Канадой видела коров на лугу и дорожные знаки на автострадах. Но в чертовом Бермудском треугольнике самолет снова вошел в туман почти в том же самом месте и летел в этом молоке восемьсот пятьдесят километров – я не поленилась высчитать. И что? Там ничего якобы нет? Как бы не так!

Когда мы подлетали из Праги к Варшаве, я вдруг увидела тучу. После ослепительно солнечной погоды на одной трети земного шара туча мне понравилась – все-таки какое-то разнообразие. Всматривалась я, всматривалась, и постепенно меня охватывал ужас.

Не туча. Наш родной варшавский смог. Взирала я на него с высоты десяти километров и пыталась рассчитать размеры. Темно-серая пыль поднималась на высоту одного километра и простиралась над территорией не только города, но и всего воеводства. Туча смога висела неподвижно, весьма довольная запрещением курить на железнодорожных вокзалах. Самолет снизился и приземлился прямо в этом благоухающем свежем воздухе.

Мне сразу пришла на ум благородная оздоровительная акция – запретить курить повсюду, дабы не вредить некурящим! Странные люди некурящие, вредят им, видите ли, сигареты. А роскошный запах выхлопных газов городского транспорта? Мусороуборочная машина – розарий, самосвал – небесный аромат, а уж трубы заводов и плавильных комбинатов, выбросы химических предприятий – вне всякого сомнения, залог счастья и здоровья. Вдыхай полной грудью!

В глазах темнеет. Лишь бы создать видимость заботы о людях, другого наши руководители не умеют. Делать вид, будто трудятся в поте лица, лишь бы удержать кресла и кормушки. Сколько бед принесли нам бессмысленные указы, распоряжения, запрещения. Когда же наш народ опомнится, спрашиваю я?!..

Ох, простите! Ведь я не собиралась лезть в политику...



* * *

Совсем забыла написать о том, как, порвав с Мареком, я отправилась на косу, и там у меня приключился инфаркт. Я понятия не имела, что со мной. Удивлялась, правда, острой боли в сердце, но приписывала ее взбудораженным чувствам и приходила в ярость Изо дня в день я бродила по замерзлому пляжу и ждала, скоро ли пройдет хворь. Мне полегчало, когда лед вскрылся и к берегу прибило целые залежи янтаря.

Что там творилось, рассказывать не стану – намереваюсь написать об этом целую книгу. Одно могу сказать: там я поняла, каким образом люди умирают от холода, – нет ничего лучше, чем личный опыт. Множество раз читала: потерпевшие кораблекрушение умирали в лодке от холода через два дня, и понять не могла, как это случалось. Скоротечное воспаление легких, что ли?.. Наконец до меня дошло. Возвращаясь однажды домой, я отчетливо ощутила, как у меня леденеет костный мозг, а сама я превращаюсь в колоду. Хорошо – близко жила, а если бы подальше?.. Поняла и согласилась – умереть от холода можно, и довольно быстро.

Возвращаюсь к текущему моменту, хотя очередность событий нарушается. Мои дети после семи лет пребывания в Алжире вернулись и снова поселились в Польше.

Первые весьма сложные перипетии, связанные с незнанием ситуации в стране, счастливо закончились, и сын купил себе в Секерках теплицу для выращивания шампиньонов.

Вспомнила, все было не так. Еще раньше я отвезла мать в Канаду. Незабываемый случай, потому что за два часа до отлета дорогой ребенок позвонил и потребовал найти строителя. Умного и опытного.

– Ты совсем сдурел? – разозлилась я. – Не мог вчера сказать? Через два часа самолет!

– Вчера я не знал. Найди строителя сейчас же! Удалось застать Эдмунда, с которым я работала на строительстве Дома крестьянина. Телефон его у меня был, но не виделись мы много лет. Не имея времени на долгие разговоры, я бросила его на съедение Ежи и занялась матерью.

Мать после смерти Люцины очень сдала. Потеряла аппетит, и никакими силами не удавалось вынудить ее хоть немного поесть. Похудела она страшно и не выходила из состояния меланхолии. Повторяла лишь одно:

– Ребенок меня забудет...

Уставясь куда-то вдаль (от этого ее взгляда руки опускались), мать твердила свое:

– Значит, ребенка я уже никогда не увижу...

В данном случае «ребенок» – Моника, дочь Роберта. Через несколько недель заупокойных причитаний я не выдержала.

– А вот и увидишь! – заявила я со злостью и по звонила Тересе.

Тереса впала в панику, но приглашение матери прислала. И мне тоже. А ведь я четко сказала – мне приглашение не нужно!

Теперь, боюсь, начнется одно отступление за другим. В приглашении я действительно не нуждалась. Еще во времена Марека и безусловно с его помощью я вела полугодовую войну из-за этих чертовых приглашений, казавшихся мне позорными и унизительными. Я человек взрослый, самостоятельный и за себя отвечающий, психически нормальный. Под судом и следствием не состояла. Работаю. По какому праву я должна становиться безвольной рабыней? По какому праву мой отъезд в другую страну должен зависеть от настроения и прихоти другого человека?! У меня есть деньги. Трудовые, не краденые. Я имею право их вывезти и на них жить. И какого черта кто-то предполагает, будто я уеду без гроша и начну воровать в универмагах?! Ум у меня помутится с получением загранпаспорта, что ли?!

Я вела «бумажную войну» шесть месяцев и в конце концов отправила оскорбительные письма в МВД, допустив в них замечания вроде «человеческое достоинство, если вы понимаете, что это слово означает», и прочее в таком же роде. Подключился Марек. Не знаю почему, но война принесла результат. Я получила соответствующий документ, паспортным бюро всегда воспринимаемый с обидой, но тем не менее как руководство к действию, и выезжала без приглашений.

Однако паспорт приходилось получать в соответствующем районном учреждении. На Мокотове окошко, где выдавались документы, было одно на сто пятьдесят тысяч жителей. Там разыгрывались сцены, достойные Данте, о каких в других районах даже понятия не имели. Когда я летела в Данию, паспорт получила с третьего захода, заняв очередь в четверть шестого утра.

Вокруг меня бурлила толпа. Я сидела на скамейке, женщина рядом жаловалась: приходит уже третий раз, едет с ребенком, и от нее потребовали подтверждение из школы, что у ребенка каникулы. Такого подтверждения оказалось мало. Потребовались еще согласие районного отдела просвещения, а затем и бумага из самого министерства просвещения...

Я не выдержала.

– А вам не кажется позорным бегать за всеми этими подтверждениями? – злобно спросила я. – Ведь вполне достаточно вашей подписи. Неужели вы не чувствуете, как это оскорбительно? У всех у нас все-таки есть какая-то честь, а нам плюют в лицо!

Женщина замолчала. Собравшиеся уставились на меня взором совершенно бараньим и на всякий случай отодвинулись подальше – вдруг провокаторша?

Черт возьми, каждый имеет такое правительство, какого заслуживает!

Вместе с приглашением от Тересы пришла отчаянная мольба:

– Не смей отправлять ее одну! Приезжай вместе с ней!

В моих планах Канада не фигурировала, но я решила пожертвовать собой: как-никак представляется случай повидаться с собственным ребенком. Приглашение, коль скоро его прислали, я использовала. Все оформила через «Орбис», доплатив небольшие деньги и избежав очередей. Шик блеск!

Полагаю, эта поездка прибавила моей матери несколько лет жизни. Когда мы летели в ту сторону, стюардессы в самолете умоляли:

– Пани, отведайте, пожалуйста, постной ветчинки или индюшачьей грудки...

Мать – ни в какую! Ветчины не желаю, разве что молока! У кого-то позаимствовали молоко, его в самолете почти не было. По монреальскому аэропорту я тоже бегала в поисках молока и горячей воды – молоко оказалось холодное... Короче, все двадцать четыре удовольствия. А когда мы возвращались назад, мать без всякого принуждения слопала не только свой, но и половину моего обеда.

Тереса при виде сестры сперва с перепугу попятилась, потом бросилась предупреждать Тадеуша, чтобы тот не хлопнулся в обморок. Некоторые детали нашего пребывания в Канаде описаны в «Бесконечной шайке», но кое-что дополню. Первое, что я сделала по приезде, – отправилась гулять...

Ну, не будем преувеличивать, не гулять. Я всего лишь пошла пешком в магазин. Не учитывая местоположения Канады на земном шаре. Мне Канада представлялась страной северной, а она находится на той же широте, что и Южная Франция и Северная Италия, а крайний север на Гудзоновом заливе – приблизительно как наш Гданьск. От столицы на юге – Оттавы – до Полярного круга приличный кусок земного шара, и то если по прямой.

Ну, а я сваляла дурака и отправилась часов около двух пополудни, то есть в самый разгар жары. Дорога в магазин, хоть и в районе вилл, совершенно лишена тени. Деревьев много, но чтобы идти в тени, пришлось бы красться под самыми домами. Короче, туда и обратно я прошествовала на солнцепеке. Вернулась еле живая, выглядела – краше в гроб кладут. Известное дело: Бог любит троицу. Больше не стану искушать судьбу – перед четвертой прогулкой в тропиках стоит хорошенько призадуматься.

Уже через неделю я утащила мать в Гамильтон. Они с Моникой занялись друг другом, а я наконец получила передышку. Роберт успел отказаться от своей любимой машины, трехтонной колымаги, которая то и дело ломалась, и приобрел нормальный «плимут». Он повез нас на Ниагару.

Не понимаю, как люди ухитряются делать снимки водопада. На наших фотографиях ничего не видно – водяная пыль заслонила все. Мы поехали снова, уловив направление ветра из Канады в Штаты. Никакого толку, все равно водную пыль несло на нас. Подозреваю, фотографы сидят там месяцами, выжидая мгновения, когда водную пыль отнесет в сторону.

Именно тогда, в Торонто, мы попали к меховщику. Там сама атмосфера была прямо-таки насыщена криминальным духом. Ощущение было настолько сильное, что мы едва не отправились в полицию, так возник замысел «Бесконечной шайки». Я и сегодня не уверена, не лежал ли там где-нибудь труп.

В Оттаве я с удивлением узнала: в самом центре города расположена большая скотоводческая ферма. Продукты с этой фермы каждые две недели проверяют на чистоту. Я, конечно, туда помчалась. Наряду со всем прочим обнаружила и свинарник.

У нас утверждают, от свиней, дескать, пахнет, отсюда все недоразумения с устройством свинарников – вонь мешает людям жить. Если в этом канадском свинарнике от кого-то воняло, то скорее от меня, чем от свиней. В идеально чистом помещении чувствовался легкий аромат сена, и все. Я увидела полную идиллию: свиноматки спали развалившись, поросята мирно резвились с кошками.

Свиньи вовсе не любят грязь. Они любят воду, влагу. Если единственное влажное место – навозная куча, они, конечно, полезут туда, но для них это отнюдь не предел блаженства. Обожают мыться, с удовольствием плещутся в чистой воде. Грязны люди, а не свиньи. Люди не заботятся о чистоте подстилки. Чистых свиней каждый может видеть на сельскохозяйственной выставке, ежегодно проводимой в Служевце на территории ипподрома. Ну, скажем, средне-чистых. Там никакой механизации нет, работа идет вручную, в парфюмерную лавку свинарник не превращается. И все же кое-какие выводы сделать можно.

В Канаде часто дуют ветры, чего я поначалу не приняла к сведению. В первый же вечер по приезде я развешивала Тересе белье на балконе. Она велела все приколоть деревянными прищепками. Мне показалось, что Тереса явно преувеличивает опасность, и я игнорировала прищепки. Никакого ветра не было, а мокрое белье держалось прекрасно.

На следующий день Тереса разбудила меня со скандалом: я лишила ее новых трусиков. Не прикрепила, и ветер их унес. Делай что хочешь, а трусики вынь да положь; вещь денег стоит, не будет она из-за меня в расходы входить! Ну ладно, вышла я на балкон и выпустила сигаретный дым, чтобы выяснить направление ветра. Метод оказался верным. Съехала я на четырнадцать этажей вниз, пошла в нужном направлении – извольте радоваться, лежат Тересины трусики посередине стоянки. И никто на них не позарился.

Тереса с самого начала принялась меня пичкать, заставляя подбирать все, что оставалось в тарелках, – не выкидывать же. Я поддавалась три дня, на четвертый предложила ей съесть все самой. Ей, видите ли, не под силу, ну а мне каково? Сопротивлялась я твердо, именно поэтому и не умерла от обжорства.

Духота стояла убийственная, лето выдалось жаркое. Тереса с Тадеушем кондиционеров не имели, к жаре привыкли. Тридцать пять в тени им нравилось, а мне нет. Тадеуш простужался Бог весть отчего: двадцать пять градусов – для него уже почти мороз, а легкое дуновение ветерка вызывало у него воспаление легких. В домике на озере из добрых побуждений он старался оттащить меня от вентилятора, дабы я не простудилась. А сестры каждый день по очереди отводили меня в сторонку.

– Мне с Тересой не выдержать! – украдкой шептала мне мать.

– Слушай, я с твоей матерью не выдержу! – нервно сообщала Тереса.

Тадеуш выдерживал всех и, похоже, прекрасно развлекался. Мою мать доводила в основном еда. А Тереса, отказавшись скармливать все мне, переключилась на мать, энергично пичкая ее, и оказалась права. У матери постепенно восстановился аппетит, и она опять отводила меня в сторонку.

– Купи мне этих вкусных сливок. Только чтобы Тереса не видела... Купи ветчины с жирком. Только чтобы Тереса не видела...

Я, конечно, покупала. Тереса все видела и отводила меня в сторонку.

– Слушай, неужели ты думаешь, мне для родной сестры куска Жалко? – возмущалась она. – Ведь ей же плохо будет! Сливки-то жирнее некуда, тридцать восемь процентов!..

– Не волнуйся, не будет ей плохо. Все, что хочется, съест с yдовольствием, – утешала я. – Дома мы едим такую дрянь, что все ваши проценты жирности – чепуха!

Легкой жизни у меня с ними, однако, не получилось. В Оттаве приходилось следить, чтобы не было сквозняков. На озере необходимо было экономить очень дорогое электричество и, естественно, сокращать расход воды, которая нагревалась этим дорогим электричеством. Курить я должна была как можно меньше, потому как Тадеуш страдал астмой. Поэтому никто не удивится, что по возвращении домой я распахнула настежь все окна-двери в квартире, зажгла все лампочки, закурила две сигареты сразу и пустила воду из четырех кранов.

Комары меня недолюбливали, кусали так себе, средне, без особого усердия, что я оценила еще раньше, у Алиции, когда та собиралась в Гренландию. Ее предупредили – комары там сущие звери. Она забеспокоилась, комары и тут ее донимали. Как-то мы обе стояли в саду, и точно: вокруг нее через мгновение уже клубилась туча комарья. Около меня, в двух метрах, летал один и отплевывался.

– Ну, видишь теперь? – заметила она с триумфом, потому что я обвиняла ее в предвзятом отношении к комарам.

Алиция соорудила себе специальный накомарник из тюля для вуалей: костюм, состоящий из шаровар и блузы с обильными сборками везде, где только можно, а потому весьма просторный. Костюм экзамен сдал, испытывать его Алиция пошла в сад.

– Нет, каков результат! – объявила она удовлетворенно. – Садились эти твари повсюду, и ни один не смог меня достать! Но представляешь, когда я наклонилась, шаровары натянулись, и один комар с хорошей реакцией тут же впился в меня.

Канадские комары серьезно осложняли мне жизнь, вечерами не давая выйти из дому. На всех дверях и окнах были сетки, в доме полное спокойствие, зато духотища. Кусались комары и днем, что тут скрывать, из большого малинника я возвращалась с урожаем, но вся искусанная.

Однако красота пейзажа заставляла забыть о комарах. Тереса и Тадеуш владели самым живописным участком озера, весла в лодке оказались почти невесомые – вот бы всю жизнь проводить на воде! Будь в доме кондиционер, и Тересино жилище оказалось бы раем на земле.

У них я познакомилась с прелестнейшим зверьком на свете, и на нем я зациклилась – чимпаник. Не знаю, как пишется само слово, и вообще что это за зверушка, одно определенно – это какой-то вид хомяка. Дикий зверек жил в лесу, но к людям он привык за несколько дней и уже через неделю только хлопнешь дверью на крыльцо – он прыжками мчится из лесу, чтобы получить орешки. Ел из рук, тычась мордочкой в ладонь, чтобы достать семечки подсолнечника, лазал по человеку. Не зверек, а истинное чудо!

Первый – Пикусь. Его я узнавала по откушенному хвосту. Потом появились еще Филюсь, Филютек и несколько безымянных. Они меня доконали: я все старалась соблюдать хоть какую-то справедливость, чтобы зверьки покрупнее не обижали маленьких – маленьким ведь тоже надо сделать запасы на зиму. Но чимпаники не желали вникать в такие тонкости, и забот с ними у меня хватало выше головы.

Другое необыкновенное существо – «грандхок». Тоже не представляю, как пишется, не знаю даже, как выглядит. Дважды с бешеной скоростью от меня улепетнула большая копна темно-серого меха, которая успела общипать у Тересы все ноготки. Сколько я рылась во всяких энциклопедиях и атласах – уму непостижимо, но «грандхока» не нашла. А ведь видела его собственными глазами, хотя и не смогла рассмотреть.

Именно там, в Канаде, я окончательно поняла, что мне думать о политическом строе своей страны и о вранье Марека. У Тадеуша нашлось что почитать, в том числе копии разных документов, среди них и результаты катынских экспертиз. Два месяца я не отрываясь читала с красными пятнами на физиономии. Катыни я не могла простить. А ведь Марек вдалбливал мне: дескать, он знает все из первоисточников, потому что в Катынь попал его отец, которому удалось бежать во время переезда. И я, дура безмозглая, ему поверила. Что же заставляло его лгать?!

Чтение оказалось занимательным во всех отношениях. Среди прочего я, например, обнаружила такой документ: директор департамента в Министерстве внешней торговли недрогнувшей рукой подписал торговое соглашение, принесшее нам несколько десятков миллионов убытка, за мизерную взятку в виде двухнедельного отдыха на Лазурном берегу с женой и ребенком. Аферист мелкотравчатый, горе с такими! Уж хоть бы сорвал куш посолиднее!.. Забыла его фамилию, а стоило бы назвать прилюдно, он наверняка жив (клопы, как известно, живучие) и судебное разбирательство было бы гарантировано.

Много сугубо секретных документов было похищено из польского МВД. Страшное разложение правящих кругов било наповал. У Марека оказался сильный инстинкт самосохранения, ему удалось исчезнуть с моего горизонта, не то я наверняка выцарапала бы ему глаза. Мои предположения на его счет оказались правильными, и он же еще клеймил меня и смешивал с грязью, протестуя против инсинуаций. По сию пору я не ведаю, намеренно ли он меня обманывал или сам был обманут, будучи еще большим недоумком, нежели я. Впрочем, я случайно обнаружила: все свои блистательные познания Марек почерпнул из партийных бюллетеней.

Ну хватит, возвращаюсь к Канаде. Однажды меня выпустили в город одну. Мне хотелось побывать в самых страшных районах Оттавы – этакий канадский Таргувек или старый Черняков. Тадеуш, подумав, сказал мне – средоточием темных элементов является Банк-стрит. Поехала я туда, нашла великолепный магазин с пряжей для вязания, а бандитов ни одного не обнаружила. Злокозненность улицы заключалась в том, что она была раскопана, но к раскопанным улицам в чужих городах мне не привыкать.

Я еще не вернулась домой, а семейство уже поссорилось: Тереса пошутила насчет того, что я, видно, заблудилась, мать восприняла это всерьез и отказалась ужинать. Досталось бы нам всем основательно, если бы не дети, служившие Тересе отдушиной. И наоборот. Полные два месяца никто не выдержал бы. Наше пребывание у одних давало роздых другим. Несмотря на все недоразумения, при нашем отъезде плакали и Тереса, и Моника.

Отъезд получился странный, по-видимому, слишком уж долго я путешествовала без осложнений. В аэропорте выяснилось – нас нет в списке пассажиров, хотя резервирование билетов я подтвердила в положенное время.

В общей сложности в списке отсутствовало одиннадцать человек. Все растерялись, никто не знал, что предпринять, пока из жалости нас не согласилась забрать чешская авиакомпания. Я даже порадовалась – люблю летать через Прагу. Тереса начала паниковать из-за неурядиц, но вынуждена была уехать – в шесть уходил последний автобус на Оттаву. Я оставила мать с багажом на тележке и побежала оформлять билеты. Чешский самолет улетал раньше нашего, я перерегистрировала билеты и вернулась в зал.

Матери на месте не оказалось.

Меня чуть удар не хватил. Обежала я соседние залы. Аэропорт в Монреале огромный, я здесь не бывала, понятия не имела, где ее искать. Чешский самолет улетал через двадцать минут. Вдруг матери стало плохо и ее забрали в медицинский пункт? Черт знает, где он находится! Я бегом вернулась в бюро нашего представительства, попросила помощи, чуть не разревелась. Двое парней прониклись ко мне сочувствием, обещали сейчас же ее найти. С перепугу я забыла, как выглядит моя родная мать и как она одета. Что пережила – врагу не пожелаешь.

Нашли ее через несколько минут, без сомнения, самых ужасных в моей жизни. Мать преспокойно стояла, опершись на тележку, около закрытой кассы польского агентства «Лёт» – нашла самое подходящее, по ее мнению, место. Толпа заслоняла ее, а надпись «Лёт» небольшая, ее почти не видно. Чешский самолет ждал, мы успели сесть. Нервотрепка имела положительный эффект: в течение двух дней я не могла есть и похудела по меньшей мере на полкило.

В Праге выяснилось – самолет на Варшаву вылетает немедленно, багаж перегрузить не успеют. Посему мы можем лететь без багажа или ждать вечернего рейса. Возьми я с собой чешские кроны, с удовольствием показала бы матери Прагу, но, естественно, чешских крон в Канаду я не брала. Поэтому я решила начхать на багаж и лететь сразу.

Из пяти дорожных сумок вместе с нами прилетели три. Две я получила вечером. Назавтра мать мрачно уведомила меня: чешские таможенницы украли ее платья.

Сколько у нее этих платьев было – три или четыре, – не помню. Мать получила их от Тересы, славные такие наряды, и вот их нет. Сумки валялись в Праге целый день, а воровство, там, по-видимому, процветает. Я огорчилась и пообещала купить матери новые платья, негодуя на треклятых таможенниц, отличавшихся лишь одним положительным качеством – хорошим вкусом.

Чешских таможенниц сразу же прошу меня простить.

Три новых платья я привезла матери из Копенгагена. Привозила и кое-какие продукты, потому как наши после канадских показались ей совсем несъедобными. В Данию я летела с сумкой в четыре с половиной килограмма, а обратно у меня оказался лишний вес. Специально проверила – съестные припасы для моей мамуси весили двенадцать килограммов.

Закончу уж эту тему.

Приблизительно через год после нашей поездки в Канаду я пришла к матери; она открыла мне дверь со странным выражением лица.

– Что случилось? – подозрительно осведомилась я.

– Сейчас увидишь. Иди посмотри.

Я вошла в комнату. На диване лежали какие-то платья. Вроде бы я их где-то видела.

– Слушай, это случайно не те Тересины платья, украденные в Праге? Откуда они взялись?

Мать покаянно показала на диван-кровать.

– Там лежали.

Я обалдела. Как они могли оказаться там, если привезены из Канады? Кто их туда спрятал? Не сами же они туда залезли?

Мать призналась – спрятала самолично. Распаковала вещи сразу по приезде и все прибрала. Почему она в середине августа летние платья запихала в диван-кровать вместо того, чтобы повесить их в шкаф, непонятно. К тому же она совсем о них забыла – случился этакий провал в памяти. Сама поверила, что платья украли. Я сочла справедливым разгласить историю с платьями, дабы восстановить честь несправедливо обвиненных чешских таможенниц.

Естественно, в рассказе о нашей поездке в Канаду, я опустила уйму мелочей. Например, я не описала, как Тереса лишила свою сестру халата, как свалилась на крышу сарайчика у озера, как моя мать подстерегала нас с топором на крутом откосе – не с преступными целями, а наоборот, чтобы защитить, как я вытащила Роберта на рысистые испытания в Торонто, как мы с Тересой пытались поймать друг друга и носились вокруг одной стены в квартире, и тысячи других забавных глупостей. Но эта книга – автобиография, а не продолжение «Проселочных дорог» и «Колодцев предков», хотя одних только пустяковых курьезов хватило бы на целую книгу. Если принять во внимание неупомянутые здесь перипетии, советую прочитать «Бесконечную шайку». Если не всю, то во всяком случае, канадский фрагмент.

Дальнейшие события я в состоянии более или менее упорядочить лишь с помощью печатей в старом паспорте. И получается – очередной отпуск я провела на шампиньонах...



* * *

Мой сын, купив помещение для выращивания шампиньонов, с помощью Эдмунда выкарабкался из строительных проблем. Часть одной из теплиц он превратил в жилье. Жилище получилось красивое, гостиная высотой четыре восемьдесят вполне соответствовала росту моих детей. Ежи оформил все документы и принялся за разведение грибов, а его мать совсем лишилась разума и начала сбор урожая.

Страсти к грибам я никогда не скрывала, из-за грибов я даже умудрилась заблудиться в Кампиноской пуще, на небольшом участке, который знала вдоль и поперек. Пожалуй, об этом стоит рассказать. Итак, очередное отступление.

Отправилась я по грибы в пасмурный день ранней осенью. Да, в Кампиноскую пущу, не в заказник, не в Национальный парк, а в окрестности Трускавя. Рощицы, луга и лесная опушка, прямоугольник, ограниченный дорогами под Малым Трускавем. Места знакомые – именно здесь Марек заготавливал сено для лошадей.

Я набрала грибов, прошлялась несколько часов и собралась возвращаться дорогой от Малого Трускавя к Большому, по автобусному кольцу. Собственно, даже не дорогой, а параллельным дороге лесом, грибов много, пожалуй, кое-что еще доберу. Отправилась.

Моросил дождь. На мне непромокаемая куртка с капюшоном, падавшим на глаза и ограничивавшим поле зрения. Видела я лишь клочок земли под ногами. Немного погодя вспомнила, где-то тут болото от разлившейся лесной речушки, через него не перебраться, надо выйти на дорогу. Свернула я к дороге, находившейся, по моим представлениям, совсем рядом. Минут через сорок пять я пришла к заключению, что понятия не имею, куда меня занесло.

Смех, да и только – заблудиться на небольшом пятачке знакомого леса! Нахожусь я где-то на краю леса, со стороны Изабелина и Лясек, в пущу не забредала, там повсюду дороги, а я не пересекла ни одной...

Известно, когда заплутаешь в лесу, надо идти прямо. Я умею ориентироваться в лесу, даже если надо обходить заросли и болотца. Я и пошла прямо, собирая по пути грибы и никуда не отклоняясь.

Брела я неимоверно долго, даже засомневалась, не пересекла ли какую-нибудь дорогу, вдруг да проворонила. Лес сделался совсем незнакомый. Наконец я дошла до дороги, перевела дух с облегчением и задумалась – что это за дорога, в какую сторону теперь податься. Осмотрелась. Справа сплошные кустарники, слева как-то поприятнее. Свернула влево.

Дождь продолжал моросить, опустились сумерки. Я нащупала спички в кармане – сухие ли, придется на ночь развести костер и подождать до рассвета. Пока еще было видно, шла не спеша, высматривая грибы. Наконец лес кончился, и я увидела дома. Постучала в первый попавшийся и задала классический вопрос:

– Извините, пани, не скажете ли, где я нахожусь?

Выяснилось, в Липкове. Пока ждала автобуса, я сообразила, что произошло. Сперва я топала прямо по лесу к Большому Трускавю параллельно дороге, потом вышла на дорогу Малый Трускавь – Липков в ста метрах от автобусной трассы и свернула на Липков за три с половиной километра. Загляни я за те кусты справа, увидела бы автобусную остановку.

Меня, однако, очень интересовало, в каком же месте мне удалось столь артистически заблудиться. Не счесть, сколько раз я старалась позже отыскать запомнившийся отрезок местности: что-то вроде невысокого вала, деревья и кусты редкие, лисичек полным-полно. Но все безрезультатно: этого места я так и не нашла. Не сумела заблудиться снова.

Однако на нашей шампиньонной плантации блуждать было негде и некогда. Всю осень, зиму и весну я как одержимая собирала шампиньоны, сделалась профессионалом и обрела неплохую форму. Это занятие не для слабаков. Шампиньоны растут в мягком торфе. Опереться не на что, дотянуться надо на метр в сторону, а посему приходится держаться исключительно на мышцах ног и спины. Грибы шли на экспорт, обращаться с ними приходилось деликатно. Возвращалась я порой в два ночи, измочаленная вдрызг, и одна лишь любовь к грибам побуждала меня к такой каторжной работе. Ребенок, естественно, был доволен: я бережнее относилась к товару, нежели чужие люди. Однажды я даже свалилась с дорожки – сил не хватило дотянуться. И ничего плохого не произошло. Всего лишь ушибла колено и локоть.

А летом началась собачья эпопея.

Сперва собак было три: Динго, Сёгун и Суня. Получили мы их в наследство от прежнего владельца. Все дворняги, и все черные. Динго – большой пес, уже старый, Сёгун среднего роста, помесь таксы и всех остальных пород, Суня, найденыш, самая маленькая и чуткая собачка, при этом послушная и воспитанная. Динго, в молодости пес неприветливый, на старости любил привалиться к человеку и обменяться впечатлениями обо всем, что случилось за день. Сёгун без труда мог бы прикончить роту коммандос.

Какой-то подлец еще щенком приучил его ловить летящий мяч. Псу понравилось, вратарем он сделался отличным, спортом мог заниматься сколько угодно. Весь день без перерыва заставлял нас что-нибудь пинать, приносил и складывал к ногам что попало: куски угля и дерева, камни, мяч, неспелые яблоки, соломенную куклу – и ждал, когда ему это подбросят. Если избранный партнер медлил, Сёгун царапал его лапой по ноге. Попробуйте-ка пинать куски угля или камни белой летней туфлей или голыми пальцами в босоножках – врагу не пожелаешь! Рукой бросать чертов пес не позволял, как только наклонишься, он хватает принесенный предмет в зубы и отворачивается – отнять у него что-нибудь просто невозможно. Работники мужского пола, особенно помоложе, относились к этим спортивным развлечениям доброжелательно. Пинаемый предмет вместе с Сёгуном возвращался как бумеранг – играй себе сколько хочешь. А вот мой сын восторга не испытывал. Пес дезорганизовывал работу и мог умучить любого до смерти.

Ранней весной прибыла четвертая собака – Симка. Моя невестка купила нечто черное, крошечное, красотой почти равное канадскому чимпанику. Чистокровный карликовый пинчер, охотник на мышей и крыс, глаза не навыкате и не дрожит, а по строению тела – идеальный доберман в миниатюре.

Сын поначалу решил сделать из Симки дворовую собаку, чтобы охотилась на мышей и крыс, а кончилось тем, что таскал ее повсюду с собой за пазухой. Она с ним и в машине ездила. Баловали Симку все, запретов для нее не существовало. Суня признала ее своим щенком. Остальные псы молча терпели, когда она нахально сжирала у них из миски кусочки мяса. Обаянием Симка обладала несравненным.

Так обстояло дело с фауной, когда дети решили ехать в отпуск. Производство грибов как раз прекратилось, в это время чистили помещения и наводили порядок. Хозяйничать оставили меня с Богданом, отцом Ивоны.

– Мамуня, тут могут принести щенка, – сообщили дети перед отъездом. – Возьми его, мы договорились. Овчарка.

Ну что ж – щенок так щенок. Со щенком я справлюсь.

Полагаю, судьба решила испытать меня на прочность и проверить, сколько выдержу. Пытки начались сразу же и пошли по нарастающей.

В первый же день пропала Симка. Собаки нет, никто ее не видел. Маленькая, глупая, едва шесть месяцев. Езус-Мария, выбралась за ограду! Мерзавец Сёгун всем псам показал дыру, вдруг да попала под машину?

Я в отчаянии, металась по окрестностям. Трудящийся персонал, побросав работу, тоже бегал в поисках. Один из работников признался, что видел Симку утром. Он завтракал и накормил собаку зельцем. Не дай Бог ей стало плохо и она где-нибудь подыхает? Я пришла в полное расстройство. Искала у соседей, спрашивала встречных, заламывала руки и рвала на себе волосы, пока наконец маленькая ехидна не нашлась. Она дрыхла без задних ног в боксе для шампиньонов. В помещении темно, торф черный, собака черная, ее и не углядишь, а на все призывы и крики Симка не отвечала принципиально. Остальные собаки прекрасно знали, где эта мерзавка, но помалкивали.

Не успела я вздохнуть, как на следующий день привели щеночка. Меня тотчас одолели мрачные предчувствия.

Щеночек оказался шестимесячной сукой, немецкой овчаркой по кличке Kapo. Ее хозяин, венгр, уезжал из Польши и оставлял собаку, ни слова не понимавшую по-польски. Она воспитывалась в закрытой квартире, резкая перемена повергла ее в стрессовое состояние. Люди привезли ее и удалились.

Естественно, все наши собаки тут же заинтересовались новенькой, а она в смертельном ужасе всячески старалась укрыться от общества. Я сидела на люке угольного подвала, терпеливо ждала и время от времени звала ее ангельским голоском. Приблизительно через час она подошла и разрешила себя погладить. Потом отыскала дорогу к дому, влетела в кухню и забилась под шкафчик с кастрюлями.

К кастрюлям стало не подступиться. Kapo пролежала два дня, глядя на меня так, что сердце готово было разорваться. В глазах ее светилась безграничная отчаянная надежда: приведу же я когда-нибудь мир в порядок, найду хозяина и вообще совершу чудо. Я чувствовала себя негодяйкой, обманывающей ее надежды, но на мне сосредоточились все жизненные интересы несчастной сиротки. Kapo пристала ко мне как репей. Едва я направлялась к ванной, как она вылезала из-под шкафчика и успевала забежать вперед – укладывалась около унитаза. Спустить воду я не решалась, чтобы лишний раз не травмировать собаку, отказалась от сковородки, которой Kapo боялась. В общем, из-за собачьих треволнений я потеряла аппетит. A Kapo, слава Богу, ела, хоть и без особой охоты. Я выставила во двор всех остальных собак, кроме Симки, – она приглядывалась к Kapo издалека.

Через два дня приехал Богдан и сменил меня на посту. Несколько минут мы сидели возле Kapo на корточках, объясняли ей: ничего страшного не происходит, бабушка уйдет по делам, а дедушка останется, дедушка тоже добрый, как пес. Совсем мы с ума посходили, но после долгих уговоров Kapo Богдана признала.

Я вернулась через сутки. Kapo уже была во дворе – начала осторожно выходить из дома и играть с Симкой. Увидела меня и поздоровалась, да как...

Соседи повыбегали из своих домов, уверенные, что к нам ворвались чужие животные. Может, даже бешеные. Дикая сцена разыгралась на дворе: передрались все собаки, а сумки, привезенные мной, разодрали в клочки. В дом я войти не могла – Kapo не переставала бурно радоваться.

Нечто подобное произошло При очередной смене – Kapo восторженно приветствовала Богдана. И мы решили точно уславливаться о часе возвращения. Дежурный на посту уводил собак на другую сторону дома и отвлекал их, а приехавший прокрадывался в дом на цыпочках. Как правило, вновь прибывший что-нибудь привозил и руки у него были заняты – он не мог обороняться от этого тайфуна. Kapo заражала все собачье общество. Сёгун подпрыгивал и норовил лизнуть в лицо, Симка влезала в сумку, Динго совался под ноги и начинал повествовать о пережитом. А Kapo заменяла целый десяток собак – словом, ад кромешный. Единственный способ избавиться от приветствий – прокрасться в дом с заднего хода, а потом уже появиться в других дверях так, чтобы обе руки были свободны.

Через неделю Kapo освоилась и решила показать, на что она способна.

Безоговорочно она признавала только двоих – меня и Богдана. Позже причислила к своим еще мою мать, пришедшую в гости к собакам с ливерной колбасой. Она разрезала ее ножницами и по справедливости распределила. Идти за ножом я отказалась – силы покинули меня. Я наслаждалась благостью минуты, когда все собачье племя крутилось возле матери, а не около меня. Моя мать всегда была собачницей. Kapo облаяла ее лишь в первую минуту, коротко и неуверенно, после чего полюбила. Все остальные люди были врагами, коих необходимо мгновенно уничтожать. Kapo оскаливала сто двадцать зубов, не меньше, на хребте от лба до хвоста шерсть вставала жесткой щеткой, и по отношению к себе она не позволяла никаких вольностей. Если Сёгун забирал мячик или незрелое яблоко, она тут же пускала в ход зубы.

Люди боялись проходить через наш двор, никто ни разу не вошел в калитку, а ведь Kapo и семи месяцев не исполнилось. Одна лишь Симочка пользовалась привилегией. Они играли так, что доводили меня до сердечного приступа: без всякого удержу, большая и маленькая. Я ужасно боялась, как бы с малышкой чего не случилось – Kapo массой своей могла ее покалечить, и я бегала за ними, стараясь укротить их неистовые игры. Спали Kapo и Симка в той же комнате, что и я, то есть в спальне детей. Kapo под столом Ежи, а Симка у меня в ногах. Кровать – низкий матрац. Утром Kapo ждала. Стоило мне приоткрыть хоть один глаз, и она, безгранично счастливая, что я наконец проснулась, кидалась опрометью, подавала мне все четыре лапы, лезла в чай, с наскока облизывала меня, после чего обе собаки затевали игру, а я и матрац заменяли им собачью площадку. Богдан спал в комнате Каролины.

Однажды Богдану пришлось пережить тяжелые минуты – вдруг вечером Kapo вернулась откуда-то вся в крови, голова, спина, лапы... Господи Боже, что случилось?! А ничего не случилось, просто Kapo вывалялась в вишне.

Из-за Суни я вообще едва не рехнулась. Kapo крупная, на щенка не походила, и Суня приняла ее настороженно, куснула при первой же возможности, Kapo испугалась, кротко отступила, но лишь однажды. В следующий раз она атаковала первой. Суня ждала щенков, была агрессивна. В результате они превратились в кровных врагов, и мне постоянно приходилось следить за ними. В конце концов я объявила Богдану: если он не сделает загородку для Суни, я сбегу и не вернусь. Будку Суни отгородили солидно, Суне места хватало – она уже становилась не слишком подвижной. Но Kapo помнила, что Суня в загородке, и они наскакивали друг на друга через загородку. Я оттаскивала разъяренную стерву, опасаясь, как бы она не снесла всю ограду.

Симочка однажды воспользовалась свободной минутой и нашла себе новое развлечение – соседских цыплят. Пролезла в дыру в заборе и ошалела от восторга. Такой чудесной игрушки у нее никогда не бывало – мягкая, пушистая, двигается, пищит. Симка вошла в раж и перепугала цыплят насмерть. Тронуть она никого не тронула, но цыплята покалечили себя, спасаясь паническим бегством. Симку пришлось ловить, она выскальзывала из рук. Я, стараясь ее удержать, свалилась головой в канаву, и снова весь трудовой коллектив принял участие в охоте. Уже пойманная, она все еще пыталась вырваться.

Я наказала ее страшно – закрыла в спальне. Уставшая от столь роскошной забавы, Симка сразу же уснула на постели.

За какие-то провинности я решила побить палкой всех собак. Они нашли эту идею весьма занимательной и с радостью лезли ко мне. Kapo отобрала у меня палку и вместе с Симкой затеяла игру. Да, в качестве железной руки я никогда не годилась, совершенно распустила всю свору, но упорно придерживалась мнения: собака должна иметь больше прав, нежели человек, ибо собака – существо несомненно более благородное

К концу месяца, перед возвращением домой, мы решили навести порядок и я призвала на помощь мою Геню, профессионала высокого класса по уборке. Геня панически боялась Kapo. Я провела Геню с заднего хода, собак выпроводила во двор. Но оказалось, что Геня забыла взять рабочую одежду.

– Жалко вашего платья, пани Геня, наденьте мое домашнее, оно уже грязное. Потом заодно выстираю.

Геня надела мой домашний наряд, в котором я проходила все это время. Она убирала в доме, я сидела на скамейке во дворе. Симка влезла мне на голову, Kapo лежала у ног. Геня кружным путем сходила к помойке и возвращалась через двор, стараясь не приближаться к нам. Kapo вдруг заинтересовалась, посмотрела на нее внимательно, повернулась и взглянула на меня, потом опять на Геню в моем платье и снова на меня. Она явно не могла понять, почему я раздвоилась. Решив это выяснить, Kapo вскочила и побежала к Гене.

Геня остановилась как вкопанная, молча, затаив дыхание. Kapo тщательно обнюхала платье. Запах тот же, все в порядке, кивнула головой и вернулась ко мне – что ж, раз уж мне так нравится, могу пребывать в двух лицах, она ничего не имеет против.

Единственный способ справиться с Kapo – поставить ее перед свершившимся фактом. Чужой человек должен оказаться в доме, чтобы она не знала, когда он пришел, и тихо сидеть в кресле. Уже оказавшегося в доме она соглашалась оставить живым. Вставать с кресла, однако, не рекомендовалось. Двигаться разрешалось после довольно продолжительного времени. До некоторой степени Kapo примирилась с Марией, моей приятельницей (помните, в «Бегах»?), пришедшей в гости на вишни. Облаяли ее основательно, но все же разрешили выйти из дому и отправиться в сад. Kapo играла с Симкой, но время от времени вспоминала – в доме чужой человек, и проверяла, как обстоят дела.

Мы с Богданом не без злорадства представляли себе, как собака не пустит домой хозяев. Что и случилось.

Дети вернулись из отпуска и прокрались в дом с заднего крыльца. Kapo, увлекшись игрой во дворе, влетела, когда они уже сидели. Она ужасно разнервничалась, вздыбила шерсть, но что-то тут не клеилось. По-видимому, запах дома и запах врагов оказался тот же самый, это ее дезориентировало. Kapo убежала из дому и не хотела возвращаться. Ночь провела во дворе, в квартиру вошла лишь на следующий день, когда я приехала и села за стол близ открытой двери. Она вошла, припадая к полу, и улеглась под моим стулом. Молча пролежала так часа два, потом осторожно выползла, ткнулась к Ежи, обнюхала его и лизнула в руку. Признала в нем вожака.

Об одной лишь Kapo я могла бы написать целую книгу, до сих пор с ней сто утешений и радостей, но и тяжкий Господень крест. Каким-то таинственным образом она узнавала родственников, Тересу и Тадеуша встретила очень спокойно, а на Лильку даже не гавкнула.

В самом начале шампиньонной эпопеи, еще осенью, у моего сына случилась беда. Он закупил объект вместе с персоналом, в том числе с прекрасным управляющим, взявшим на себя три четверти работы. И этот управляющий скоропостижно скончался – отказало сердце – на комбайне с удобрением.

Мы с Марией как раз приехали в гости. Я позвонила у калитки, кто-то открыл, мы вошли. Через двор бежала Ивона.

– Езус-Мария, мама, пан Станислав, кажется, умер! – крикнула она, очень встревоженная. – Бегу звонить в «скорую»!

– Где он? – крикнула Мария и тоже бросилась бежать.

Я обежала дом следом за ней. Пан Станислав сидел на комбайне в странной позе, вокруг собрались люди. Мария сорвала с себя куртку, влезла на комбайн, потребовала помощи, пана Станислава уложили, и она принялась делать массаж сердца. Ничего не помогало. Не помню, упоминала ли я где-нибудь о ее профессии: Мария доктор медицины. Она не щадила усилий, но без всякой пользы – было слишком поздно, пан Станислав скончался уже минут десять назад.

В суматохе Мария куда-то исчезла. Я обнаружила ее в гостиной, она сидела на диване совершенно зеленая. Мне сделалось совестно, что я разрешила ей лезть на комбайн да еще и просила об этом. Нашла я коньяк и влила в нее это единственное пользительное средство, подвернувшееся под руку. Через четверть часа она обрела нормальный вид.

После смерти пана Станислава вся работа легла на плечи сына. Другого хорошего управляющего Ежи так и не удалось найти, и рабочий день у него продолжался с пяти утра до полуночи. У Ивоны почти то же самое. Выдержали они два с лишним года, после чего ребенок вернулся к своей исконной профессии.



* * *

Мать снова начала выкидывать канадские фортели: ребенок ее забудет, съедобные продукты есть только в Канаде и т.д. Я вообще-то собиралась в Канаду, только несколько позже, на конгресс. Не могла же я разъезжать без конца туда и обратно. Но матери так хотелось к Тересе, что она готова была двинуться в путь и одна.

– Если ехать, то в июле, позже я не поеду, – за явила она.

А был уже конец мая.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, где живешь? В какой стране? Как я оформлю тебе все за месяц?

Мать не знала как, но ей приспичило, и все тут.

Я позвонила Тересе. Приглашение пришло за три дня с человеком, летевшим в Варшаву. Тереса пыталась протестовать – у Тадеуша был инсульт, угрожавший зрению. Он выбрался из тяжелого состояния, но нуждался в уходе, и Тереса попыталась отложить визит сестры на некоторое время. Быть может, до будущего года. Я не скрывала состояния матери и откровенно призналась, что в будущем году она, скорее всего, не сможет предпринять такое путешествие. По совести говоря, кем-то из них я вынуждена была пожертвовать, матерью или Тересой. Пожертвовала Тересой. И ей пришлось тяжело.

Совершенно убежденная в безнадежности предпринимаемых усилий, я начала хлопоты, просто чтобы ни в чем не упрекать себя. И произошло невероятное.

Паспорт матери я вырвала из заветного окошка уже после закрытия бюро. Такого в принципе никогда еще не случалось. В Канадском посольстве я провела всего лишь час, тогда как нормальные люди ночевали там по трое суток.

– Сегодня так мало людей, – сообщил мне охранник у двери.

В зале польских авиалиний «Лёт» вообще не было ни души. Мрачная девица одиноко сидела в кассе брони, другая столь же одиноко в билетной кассе. На двадцать четвертое июля нашлось несколько мест, можно было купить билеты. Шесть миллионов я при себе не носила – столько стоил тогда билет, – и девица из кассы брони посоветовала выписать билет и ехать за деньгами, тогда место останется за мной наверняка. Я последовала ее совету, обернулась за полчаса. В «Лёте» уже собралась огромная толпа. Я прорвалась к билетной кассе и получила выписанный билет без очереди.

В банке я оказалась в пятницу – очередь на три часа, не меньше, но тут я случайно узнала: на завтра приходится рабочая суббота. Приехала в субботу, за десять минут получила деньги и разрешение на вывоз. Только диву давалась: что же происходит? Некая таинственная сила устраивала отъезд моей матери!

Вылетела она двадцать четвертого июля, в день своих именин. Я договорилась со всеми: за ней присматривали пять стюардесс, носильщик ходил около нее осторожно, боясь дохнуть, чужой парень обязался присмотреть за багажом в Монреале и свое обещание выполнил. Теперь можно было надеяться, что мать полетит по высшему разряду.

Когда мы сидели в зале ожидания, она вдруг сказала:

– Спасибо тебе, дочка.

Я испугалась. Святые угодники, что с ней стряслось?

– В чем дело? – взъерепенилась я. – Что случи лось? Ведь ты же сама хотела лететь?

– Да ничего не случилось, я действительно хотела слетать, так что большое тебе спасибо.

Я окончательно одурела, не понимая, в чем моя вина. Ведь все сделано по ее желанию, тогда к чему этот разговор?!

– Для меня это самый прекрасный подарок к именинам, – торжественно заявила мать. – И я искренне тебе благодарна.

С трудом и не сразу до меня дошло – в кои-то веки мне наконец-то удалось осчастливить свою мать. Потом из Канады я получила от нее письмо – она была довольна и в хорошем настроении. Прочла я письмо совершенно ошарашенная и задумалась: как же такое небывалое настроение выдерживает Тереса?

Впоследствии Тереса призналась: она пережила один из худших периодов в своей жизни, включая и годы войны...

Затем я полетела на конгресс в Торонто.

Я слишком долго путешествовала как все нормальные люди, ясно, что какие-нибудь эксцессы должны были приключиться. Летела я скандинавской авиакомпанией «Сас». С тех пор я больше «Сасом» не летаю. Придется переждать несколько лет: может, они про меня забудут. На обратном пути я сбежала у них с самолета.

Но туда получилось еще смешнее. Промежуточная посадка была в Копенгагене, надо было пересаживаться на другой самолет. Я спокойно ждала, хотя посадку все не объявляли. Наконец ко мне подошел служащий аэропорта и спросил, не соглашусь ли я полететь следующим рейсом: у них сломался компьютер и вышло недоразумение. В качестве неустойки мне вернут двести долларов.