В банке я оказалась в пятницу – очередь на три часа, не меньше, но тут я случайно узнала: на завтра приходится рабочая суббота. Приехала в субботу, за десять минут получила деньги и разрешение на вывоз. Только диву давалась: что же происходит? Некая таинственная сила устраивала отъезд моей матери!
Вылетела она двадцать четвертого июля, в день своих именин. Я договорилась со всеми: за ней присматривали пять стюардесс, носильщик ходил около нее осторожно, боясь дохнуть, чужой парень обязался присмотреть за багажом в Монреале и свое обещание выполнил. Теперь можно было надеяться, что мать полетит по высшему разряду.
Когда мы сидели в зале ожидания, она вдруг сказала:
– Спасибо тебе, дочка.
Я испугалась. Святые угодники, что с ней стряслось?
– В чем дело? – взъерепенилась я. – Что случи лось? Ведь ты же сама хотела лететь?
– Да ничего не случилось, я действительно хотела слетать, так что большое тебе спасибо.
Я окончательно одурела, не понимая, в чем моя вина. Ведь все сделано по ее желанию, тогда к чему этот разговор?!
– Для меня это самый прекрасный подарок к именинам, – торжественно заявила мать. – И я искренне тебе благодарна.
С трудом и не сразу до меня дошло – в кои-то веки мне наконец-то удалось осчастливить свою мать. Потом из Канады я получила от нее письмо – она была довольна и в хорошем настроении. Прочла я письмо совершенно ошарашенная и задумалась: как же такое небывалое настроение выдерживает Тереса?
Впоследствии Тереса призналась: она пережила один из худших периодов в своей жизни, включая и годы войны...
Затем я полетела на конгресс в Торонто.
Я слишком долго путешествовала как все нормальные люди, ясно, что какие-нибудь эксцессы должны были приключиться. Летела я скандинавской авиакомпанией «Сас». С тех пор я больше «Сасом» не летаю. Придется переждать несколько лет: может, они про меня забудут. На обратном пути я сбежала у них с самолета.
Но туда получилось еще смешнее. Промежуточная посадка была в Копенгагене, надо было пересаживаться на другой самолет. Я спокойно ждала, хотя посадку все не объявляли. Наконец ко мне подошел служащий аэропорта и спросил, не соглашусь ли я полететь следующим рейсом: у них сломался компьютер и вышло недоразумение. В качестве неустойки мне вернут двести долларов.
Двести долларов тоже деньги. Я обдумала ситуацию, которая складывалась следующим образом.
Роберт как раз менял квартиру. Я еще не знала ни его нового адреса, ни телефона. Мы договорились, что он приедет за мной в аэропорт Торонто; я лечу авиакомпанией «Сас», час прибытия известен. Если опоздаю, осложнения неизбежны, а конгресс начинается только через три дня.
Я согласилась на замену, лишь настоятельно просила разыскать по радио моего сына и передать ему, что лечу другим самолетом.
Не прошло и часу, как ко мне прибежали снова: есть прекрасный самолет, прямой, через Лондон, вылетает немедленно. Мне без разницы, могу лететь и через Лондон. В Лондоне я оказалась раньше, чем обо мне предупредили, и служащая пропустила сперва пассажиров до Токио. После чего выяснилось – на самолет до Торонто я не успеваю, надо ехать на другой терминал. Девушка осведомилась, обязательно ли мне лететь сегодня. Да, обязательно. Что ж, можно и сегодня. Но в Бостон.
Я согласилась: во всяком случае буду уже по другую сторону Атлантики. Меня разбирало любопытство, что предложат в Бостоне – Йокохаму или Ванкувер. Если Ванкувер, соглашусь. По крайней мере буду уже в Канаде.
В самолете у меня хватило ума раздеться. Я поснимала с себя все, вышла с голыми ногами, в юбке и блузке, представляя, что меня ждет. И не ошиблась – сухой зной дохнул, словно из доменной печи. Позже я узнала: как раз подул ветер из Невады и принес жару.
В Бостоне я сориентировалась быстрее, чем в Лондоне. Меня в темпе перевезли на другой терминал, а по дороге я взглянула на Бостон, он мне даже понравился. Больше неожиданностей не случилось, я попала на рейс в Торонто.
В Торонто я очутилась без малого в полночь, опоздав на шесть часов. Роберта не было. Интересно, а где же мой багаж, летевший прямиком по назначению? Совершенно случайно, по закону невероятного везения среди служащих аэропорта оказалась полька. Я рассказала ей все свои злоключения.
– Господи! – воскликнула девушка. – Ваш багаж на третьем терминале, там, где приземляется «Сас». Есть автобус, поезжайте поскорее! Там работают только до двенадцати, но вдруг да успеете! А я тем временем поищу вашего сына.
Я поехала, получила багаж в последнюю секунду и вернулась. Девушка кончала работу тоже в двенадцать. Ждала она только меня. Роберта отыскали по радио, известили его о моем прибытии, он уже выехал. В аэропорте его вызывали не с терминала «Caca», a на три километра дальше, оттуда, где приземляются самолеты британских авиакомпаний, потому как сообщение пришло из Лондона.
Дети ждали меня в шесть, я не появилась. Они вернулись домой и позвонили в Варшаву. В моей квартире находилась Юлита, племянница Марии (в данный момент соиздатель этой книги). Разбудили ее в два часа ночи и сообщили о моем исчезновении. Юлита, к счастью, не впала в истерику и не стала обзванивать родственников, беспокоилась одна. В половине седьмого утра ее снова подняли с постели сообщением, что я нашлась.
Начался конгресс. Я приехала в гостиницу, и сразу пошла неразбериха из-за ошибки в высланных ранее анкетах, и меня поселили вместе с какой-то дамой. Я запротестовала, требуя отдельный номер. Жить вдвоем не согласилась бы все равно – ненавижу сам принцип совместного проживания. Я совершенно точно заплатила за отдельный номер, они опять что-то напутали, потребовали доплатить шестьсот долларов, потом триста, потом оказалось – ничего доплачивать не надо. Короче, все запуталось окончательно. Я разозлилась, позвонила Эльжбете и свалилась ей на голову.
Ее муж, Стефан, уже умер. Как раз в тот момент, когда мы вдвоем с матерью впервые летели в Канаду. Тереса приехала в оттавский аэропорт чуть не сразу с похорон. Мне сообщили, что Стефан болен, я надеялась повидаться с ним, хотела вылететь раньше. Естественно, не нашлось мест.
Сейчас квартира Эльжбеты пустовала. Ее дочь, тоже Моника, уехала на каникулы, остался только жених, к коему я отнеслась с подозрением: он не пил пива, не курил, не ел мороженого, по паласам на полу ходил босиком и вообще был слишком уж правильный. Однако тишина и спокойствие в доме продолжались недолго, Эльжбета уже начинала сходить с ума – намечалось торжество по поводу годовщины свадьбы ее родителей. По моим подсчетам получалось пятидесятая – золотая свадьба. Только меня тут не хватало. Прожила я у нее три дня и переехала в гостиницу: на следующий день к Эльжбете приезжали родственники, а в гостинице тем временем выяснилось – доплатить следует всего сорок пять долларов. На такую уступку я пошла.
Конгресс продолжался неделю, в Канаде я прожила месяц. Больше времени провела у своих детей, чем у Тересы, что вполне понятно.
Моя внучка Моника занималась каратэ, и не из каприза, а по необходимости. Тяжкая для других, Монике эта необходимость доставляла удовольствие.
В Канаде похищают детей. Мне казалось, что толки на этот счет весьма преувеличены. Так вот – ничего подобного, все правда. Только за время моего пребывания похитили шестерых. Я видела снимки в прессе, на стенах, по телевизору. Похищенных вывозят в Штаты с чудовищной целью – для услады извращенцев и для пересадки органов. Детей содержат в прекрасных условиях, а в случае надобности изымают необходимый орган. Все как бы об этом знают, но не похоже, чтобы удалось существенно изменить положение...
Похищение всегда совершается незаметно, без шума и эксцессов. Ни разу не случилось так, чтобы похититель догонял убегающего ребенка. Именно поэтому Моника занялась каратэ, уже в восемь лет она умела делать забавное, едва заметное движение локтем и наносила неожиданно сильный удар под ложечку, так что на момент у человека перехватывало дыхание. А речь ведь шла вовсе не о том, чтобы убить похитителя, требовалось лишь выиграть время для бегства. Перед самым моим приездом широкую огласку получила история мальчика, спасшего девочку, свою подружку, чуть постарше, лет восьми, а мальчику было лет шесть. Он набросился на похитителя самым невоспитанным и грубым образом – вопил, кусался, царапался и пинал его во все места. Подонок не выдержал, бросил девочку и смылся.
Расстроенная Зося совершенно справедливо решила, что не станешь же водить ребенка за руку всю жизнь, надо защитить дочь как-то иначе. Придумали каратэ. Моника приняла идею с восторгом, у нее оказались способности. Сейчас она получила уже красный пояс и золотую медаль на отборочных соревнованиях в Оттаве.
Возможно, я оказала на Монику некоторое деморализующее влияние. Я снова вытащила Роберта на рысистые испытания, с нами поехали и Зося с Моникой. Спасло нас только чудо: мы закончили игру, получив по сто двадцать долларов. Иначе Зося никогда бы мне этого не простила. Зато в моей внучке загорелся интерес.
Жить в Канаде я не осталась бы ни за какие сокровища, особенно в Онтарио. Не говоря уже о климате (хотя в конце концов есть кондиционеры). Да они все там с ума посходили! Не жизнь, а сплошные запреты! Мне пришлось записать, чего в Канаде нельзя, поскольку все запомнить немыслимо.
Курить почти нигде.
Распивать спиртные напитки в общественных местах.
Превышать скорость сверх ста километров даже на совершенно пустой автостраде.
Выбрасывать мусор когда тебе угодно, а только в определенные дни и часы.
Предаваться азартным играм.
Ставить на Рождество настоящую елку, а не искусственную.
Бить детей.
Покупать и употреблять алкоголь раньше одиннадцати утра. Точь-в-точь как у нас во времена минувшего строя!
Общественным местом считается все, за исключением ресторана и собственной квартиры. Нельзя, к примеру, запивать пивом колбаски у озера – полиция ходит и проверяет. Я опозорила собственного ребенка – меня застали за открытой банкой пива. Не влепили штраф же только потому, что банка оказалась одна, в чем их заверил Роберт. К счастью, он не знал – у меня было припрятано еще несколько.
Какой-то тип на улице шлепнул своего родного ребенка, второй тип, проходивший мимо, обвинил его в избиении детей. Против изверга отца возбудили судебное дело и наказали штрафом.
Тересин мусор мы довозили от озера почти до Гамильтона, потому как над рвом для сжигания мусора висело объявление: «Выбрасывать и уничтожать мусор разрешается только в шесть утра». Спятить можно!
Кроме того, таких толстенных баб, как в Канаде, я не видела даже в Советском Союзе. При своих габаритах они демонстрировали полную, прямо-таки трогательную непринужденность. Молодая дама – объем талии два метра – делала покупки в свободном наряде: сверху кофточка типа майки, штанишки в обтяжку в черно-белую клетку, узкие в коленях (на ней, правда, негде сужаться). На ногах тапочки – точно такие, какие я, вернувшись домой, выбросила на свалку. В доме, где раньше жили Роберт и Зося, обитала дама, занимавшая буквально половину лифта на девять человек. Я всячески старалась проявить хорошее воспитание, но понапрасну – глаз от нее не могла оторвать.
Впрочем, стоит ли удивляться: жратва превосходная, люди едят до отвала и жиреют преимущественно за счет еды, всяких иллюзий насчет болезней и прочих вредных факторов питать не приходится. Возвращались мы с детьми как-то в воскресенье с экскурсии, решили – дома готовить неохота, перекусим где-нибудь по дороге. Встретили забегаловку для водителей, нашли место на стоянке.
Забегаловка оказалась очень симпатичная, даже магазинчик с сувенирами имелся. За восемь с половиной долларов ешь, что хочешь. Плюс кофе и чай в неограниченном количестве. Каждый из нас взял мясо, картофель, салат. Все аппетитное, выбор большой. Наряду с основными блюдами десерт – шоколадный торт со взбитыми сливками. Вошла местная жительница, одна из этих раскормленных, мы тут же заинтересовались: что она будет есть. Сидела она недалеко от нас.
Мы ели по возможности медленно, присматриваясь к подопытному объекту прямо-таки в ошеломлении. Когда мы собрались уходить, она уплетала четвертую тарелку с верхом. Не знаю, слопала ли она пятую, а вот за торт на десерт ручаюсь. Дама себя не щадила, это уж точно. Как тут не растолстеть!..
Уезжала я из Канады тоже с приключениями. Решила на несколько дней остановиться в Копенгагене, чего делать не разрешалось. Существовало какое-то соглашение между авиакомпаниями «Сас» и «Лёт» – в Канаду и обратно лететь без пересадок. Если задержишься, плати. Я возмутилась: почему меня заставляют летать не так, как хочется? Болтаться в воздухе и без того удовольствие маленькое – одни русские «смертники» чего стоят, или наш «Коперник», да и авария в Кабацком лесу еще не забылась. Вся изведешься, пока долетишь до места. Ну а уж если тебя принуждают...
– Мать, вот бы меня попытались принудить, – обрадовался Роберт. – Уж я бы устроил представление – до конца жизни возили бы даром! В аэропорте меня ожидала бы « Скорая», как пить дать развился бы невроз, и платили бы мне как миленькие за ущерб, нанесенный здоровью. Ну сделай так, чтобы тебя принудили!..
Да я вовсе такого не хочу! Я предпочитаю сбежать. С этой целью я отправилась лишь с ручным багажом. Взяла самую маленькую сумку в полной уверенности, что Алиция снабдит меня всем необходимым: халатом, полотенцем и тапочками. В сумке оставила самое нужное, остальное отослала через польский сервис «Посылки в Польшу». Сервис работал прекрасно, все прилетело в Варшаву раньше меня.
Багаж был небольшой, но впервые в жизни меня проверяли – рентгеном. Таможенник вежливо задержал мою сумку: везу что-то подозрительное – длинное, металлическое. Меч?.. Нет, меча я не покупала. Ключи?.. Нет, ключи короткие, к тому же они в сумочке...
И вдруг вспомнила: портновские ножницы с зубчиками для тети Яди! Я купила их в последний момент и не успела отправить польским сервисом.
– Я плохо говорю по-английски, не знаю, как это называется, вот такое...
Я взяла таможенника за воротничок и энергичным жестом, подкрепленным словами, изобразила – чик, чик, чик. Таможенник возразил: по-английски я говорю прекрасно, однако он все-таки желает удостовериться. Вещи укладывал Роберт, незаурядно одаренный в упаковке багажа. Я сразу же представила, что после досмотра сумку закрыть уже не сумею и половина барахла останется в руках. Ножницы все-таки пришлось извлечь. Вытащили мы их с усилием. Таможенник побежал к рентгену, подтвердившему – да, то самое. К счастью, таможенник попался тоже незаурядно одаренный, и общими усилиями нам удалось сумку закрыть.
В Копенгагене я получила двести долларов неустойки за вынужденный полет в Лондон и Бостон и поехала к Алиции, не дожидаясь, пока меня начнут разыскивать по радио – вдруг нервы не выдержат. Кроме того, мне вовсе не улыбалось околачиваться в аэропорте три часа. Фирма, правда, ко мне потом не придиралась, тем не менее не сомневаюсь, восстановила я их против себя надолго.
– Алиция, какие красивые женщины в Дании! – обрушила я на нее свои восторги. – Какие элегантные, ухоженные!..
– Слушай, откуда ты прилетела? – подозрительно осведомилась Алиция.
– Из Канады.
– А, из Канады... Понятно.
Смену нашего государственного строя я встретила у Алиции. Сидели мы у телевизора и смотрели, как осчастливленный демократией народ пер из ГДР через берлинскую стену.
– Ну наконец-то стронулось, теперь все снесет лавиной, – удовлетворенно отметила я.
– Дура ты! – нервничала Алиция. – Русские пустят танки! Так они и уступят! Оптимистка!
– Вот увидишь, – заверяла я. – Их империя тоже развалится, весь этот строй полетит к чертям собачьим.
Алиция со мной не спорила, что с кретинки возьмешь. Дальнейших ее наблюдений и выводов не знаю, потому как я уехала, и очередные события она переваривала без меня. Впрочем, не сомневаюсь, что сориентировалась в ситуации она довольно быстро.
* * *
Надо бы покончить с рассказом о Канаде, хотя хронологически я опять забегаю вперед, минуя ранние события, подчас печальные и страшные. Все беды перечислю позже, скопом, чтобы не слишком акцентировать на них внимание.
В третий раз дьявол понес меня в Канаду на книжную ярмарку. Ладно, не дьявол. Меня пригласили раздавать автографы и выступать в средствах массовой информации. На сей раз путешествие обошлось почти нормально, если не считать воздушных ям в тот момент, когда развозили столики с едой. Мне на колени свалились две стопы стаканов и три бутылки с напитками, в руке я держала помидор. Когда тряска прекратилась, в пальцах остался только хвостик от помидора. Меня заинтересовало, куда подевалось все остальное, – на мне новая юбка, и если помидор плюхнулся на сиденье, ни к чему хорошему это не приведет. Однако под собой я его не обнаружила, он пропал без следа.
Но светопреставление началось лишь по прилете. Меня ждали типы с ярмарки, незнакомые, а посему мы договорились – они будут маршировать по залу с плакатом «Иоанна Хмелевская». Тем временем негр из паспортного контроля ни с того ни с сего загнал меня отдел в иммиграции.
Тут мое доброе отношение к неграм весьма поколебалось. Когда-то один из них оказал мне услугу в парижском метро, сообщив, что меня обокрали. Без него я не вернула бы даже кошелька. Зато другой отравил мне жизнь в Канаде. Черт знает, чем я ему не приглянулась, хотя ясно и понятно объяснила: приехала на две недели подписывать собственные книги. Может, он читать не любил?..
В отделе иммиграции я прождала два с половиной часа, испытывая адские муки. Жара дикая, сесть негде, курить нельзя, а жажда мучила, как в пустыне. Спокойно я, конечно, не ждала, о нет, такое со мной не пройдет! Я скандалила сразу на двух языках, а что толку? Согласились: да, какая-то ошибка, но ничего не поделаешь, надо выяснить у служащего в окошке. В очереди у окошка каждый торчал целые века, я разузнала – там стоят русские, цветные и двое мальтийцев – не маленькие болонки, а молодые мужики с Мальты, которым захотелось провести двухнедельные каникулы в Канаде и они никак не могли понять, почему оказались среди иммигрантов. Я бы им могла объяснить – у Мальты красные паспорта, почти как советские, а негр в паспортном контроле, по-видимому, руководствовался цветом.
Подошла моя очередь. У окна я провела одну минуту, ошибка очевидная, да что толку: ожидавшие меня типы наверняка давно удалились в полной уверенности, что я не прилетела. Спасти мать мог только ребенок. Я позвонила Роберту.
– Мне очень неприятно, ребенок. Раз в жизни я понадеялась на везение, да понапрасну. Садись в тачку и приезжай за мной.
Получила я багаж, взяла тележку, сняла Ивонину меховую куртку (собственное пальто показалось мне для путешествия недостаточно элегантным), отправилась в бар и наконец села. Получила пиво, закурила и принялась шевелить мозгами: как оповестить организаторов ярмарки, что я все же приехала.
Доступа к ним никакого. Выработала я такую тактику: позвоню в Варшаву Ивоне, пусть сходит ко мне домой, найдет телефон варшавской секретарши оргкомитета, позвонит этой секретарше и даст ей телефон Роберта. А секретарше следует, в свою очередь, позвонить в Канаду и продиктовать телефон Роберта. Ничего более простого я не придумала. Пока я старалась вычислить время, добавляя по шесть часов в обе стороны, увидела типа, околачивавшегося в толпе с огромным листом бумаги. Меня как подбросило. Помчалась посмотреть – ну конечно же, Хмелевская!
– Вы туго соображаете! – сурово выговаривала я ему. – Что вы тут делаете с этим плакатом? Все пассажиры ушли три часа назад, а другого самолета из Польши нет. Ясно же – я не приехала!
Он обрадовался ужасно. Вот именно, понял, что я не приехала, побежал звонить шефам, а они велели вернуться в аэропорт и ждать. Вот он и ждет, раз велели.
Теперь мы принялись ждать вдвоем – Роберт уже выехал и вернуть его я не могла. В итоге первые два дня я провела у детей в Гамильтоне, а потом перебралась в Торонто. Это оказалось совершенно бессмысленным: пока я жила в Гамильтоне, ярмарка работала в Торонто, а когда я приехала в Торонто, она перебралась в Гамильтон. И все время меня возили туда и обратно.
В Торонто меня подбросили дети, ехавшие в Оттаву – у Моники были соревнования по каратэ. Гостиницу мне вроде бы заказали.
Польская гостиница, только-только открытая. Хозяйка пришла в польский центр и попросила присылать ей клиентов. Центр охотно пошел ей навстречу и прислал меня.
Мы подъехали. Элитный район вилл. Я сразу засомневалась: на пологом склоне, цветов, правда, много, но транспорта никакого, нет ни магазинов, ни киосков, одни лишь виллы в зелени, а до нормальной улицы с автобусами по меньшей мере два километра. Отыскали мы нужный номер.
В доме горел свет, а человеческого присутствия не обнаруживалось. Все закрыто наглухо. Мы позвонили – безрезультатно. Звонок слышно на улице, но открывать дверь никто не спешил. Странновато для гостиницы.
– Там кто-то всех поубивал, а свет оставил, что бы не обратили внимания, – сообщила Моника. Как-никак внучка автора детективов.
Роберт обошел дом кругом.
– Мать, здесь и в самом деле никого нет. Ни одной машины. И стоянка пустая. Что будем делать?
– Хороша бы я была, если бы приехала в такси. Поехали обратно, буду скандалить.
– Где это?
– А мне почем знать? Найдешь польский центр, тогда разберемся. Покрашено голубым, на вид, пожалуй, узнаю.
Вооруженный столь точными указаниями, Роберт тем не менее сориентировался. Скандалить пришлось недолго, администратор сразу начал звонить в разные места, и мне предложили польский мотель. Мотель так мотель. Дети укатили в Оттаву, в мотель меня отвезли на служебной машине.
И снова меня одолели нехорошие предчувствия. На вопрос, могу ли я получить в номер чай, администратор ответил: да, конечно, вот у него и чайник есть. А бар или ресторан? Есть ресторан, на углу, неподалеку. Польский.
Ну ладно. Я осталась. В комнате был кондиционер, малость бракованный – грел и холодил, но не проветривал. Для вентиляции пришлось открыть дверь в коридор. Единственный недостаток – меблировка: топчан, креслице, столик и лампа. На одного человека достаточно, а размещено неудачно. Лампа в углу за топчаном, столик с креслом у стены с другой стороны, за столом темно, а у лампы не на что сесть. Попробовала перенести кресло... Ничего не получилось. Кресло не помещалось – надо отодвигать топчан. В общем, отказалась я от перестановки мебели в апартаментах и отправилась в ресторан.
Ресторан красивый, готовили хорошо, а вот работать начинал с двенадцати часов, ярмарка же функционировала с десяти. Я не настаивала на обильном завтраке, но хотя бы слегка перекусить перед целым рабочим днем все же необходимо. Пришлось вернуться в номер и попросить чаю.
Явилась какая-то крупногабаритная тетка и принесла чай в мощном фаянсовом горшке. Объявила – чай последний, больше нету. Кофе есть, а про чай забыли – завтра утром купят. Я понадеялась, что магазин откроют раньше, чем я уйду. Попробовала напиток.
Это был последний гвоздь в гроб. Чай как чай, возможно, даже хороший, но определялось это с большим трудом: напиток оказался сладкий и с луком. Я чай и с сахаром-то терпеть не могу, ну а уж с луком... Однако заменить не удалось, ведь меня заранее предупредили – последний. Вылила я пойло в уборную, лекарства, которыми пользовалась, запила пивом и приняла мужественное решение. Когда утром за мной приехали, я уже ждала, упаковав вещи. В польском центре спросила:
– Вот что, господа хорошие, а нет ли здесь, в Торонто, канадских гостиниц? Мне вовсе не обязательно жить в польской. Я не требую «Астории», но, черт побери, не найдется ли какое-нибудь цивилизованное пристанище!
Нашлось. Поселилась я в гостинице с рестораном и видом на озеро. От самостоятельного передвижения по городу пришлось отказаться: близко был лишь пляж. Но тут как назло наступил ноябрь, и пляжем я не воспользовалась.
А теперь вернусь к событиям более ранним.
* * *
Все ужасное расскажу сразу.
Поздней весной Тереса с Тадеушем приехали в Польшу. Впервые вместе. Хотели осмотреться на месте, потому как намеревались вернуться навсегда. Тадеуш настаивал – хочет умереть на родине. Поселились они у моей матери.
Они прожили в Варшаве недели две, когда я отлучилась на четыре дня. Анка, моя костельная невестка, и Мацек, мой костельный зять, надумали закатиться в Боры Тухольские, в Тлень, на рыбную ловлю, в молодежный летний лагерь, в это время года еще безлюдный. Мария окончательно помешалась на рыболовстве и уговорила меня поехать с ними. Способ, коим Мария пользовалась при ловле рыбы, я расписала в «Тайне», она и вправду сидела на мостках с удочкой и под зонтом.
Мы сняли целый этаж в одном крыле дома. Собралось нас шестеро: Анка, Мацек, Агата, Анкина мать и мы с Марией. У нас были отдельные комнаты, двери которых выходили на длинный общий балкон-террасу.
Однажды вечером мы разожгли на речке костер, а на следующий день, ближе к вечеру, Мария взялась мыть машину. Я немного помогла ей, потом, когда моей помощи уже не требовалось, я оставила Марию протирать машину насухо и пошла домой. В коридоре встретила Мацека, предложившего поиграть в пинг-понг.
Спортивный зал со столом для пинг-понга находился на первом этаже, одна стена в нем была целиком застеклена. Мы договорились: попозже Анка покажет Марии, где зал, и они к нам присоединятся. Мы начали играть.
Играли долго, уже при включенном свете, Анка и Мария так и не пришли. В конце концов я устала, мы отдали ракетки каким-то подросткам и поплелись наверх.
Я включила свет и через балкон направилась к Марии – у нас множество вещей было общих: грелка, термос, чай и тому подобное. Мне что-то понадобилось.
Мария сидела за столом и решала кроссворд. Подняла голову, взглянула на меня.
– Где ты была?!! – не своим голосом заорала она. Я удивилась.
– Внизу. Играла с Мацеком в пинг-понг. Я думала, ты тоже придешь. Анка ведь собиралась тебя про водить.
– Иисусе Христе, – только и ответила Мария. Выяснилось, что протерев машину, она отправилась наверх и встретила Анкину мать.
– А где все остальные?
– Спят, – сообщила та.
У Марии не было повода усомниться в правоте ее слов. С балкона она увидела Анкины ноги на постели и тем более уверилась, что вся команда так рано завалилась спать. Мария тихонько пробралась ко мне, взяла термос и вернулась к себе. И вдруг ее осенило – ведь меня в комнате нет. Она поспешила ко мне, осмотрелась повнимательнее. Меня не было. Вторая кровать тоже пустовала. Мария заволновалась: явно что-то стряслось.
Шесть раз она ходила туда и обратно, ощупывала кровати, заглядывала под них, разнервничалась ужасно, села за кроссворд и то и дело заглядывала ко мне – вдруг я все-таки на месте, а она меня не видит.
– Почему же ты свет не включила? – упрекнула я.
– Да боялась тебя разбудить. Напереживалась я, ты себе не представляешь! Решила, что не иначе у меня с головой неладно: ты спишь, а я тебя не вижу!
Мария сберегла бы себе нервы, если бы, как намеревалась, вымыв машину, прогулялась на речку и посмотрела, нет ли нас на месте, где вчера жгли костер. Она непременно прошла бы мимо спортзала и через стеклянную стену увидела бы Мацека и меня.
На обратном пути в Варшаву Мария не переставая рассказывала о тяжелых переживаниях – о смерти всех своих близких, родных, друзей. Вспоминала болезни, смерти, похороны. Поддавшись настроению, я довольно долго слушала и наконец не выдержала:
– Ну что ты к этой теме прицепилась? – одернула я ее. – Поговорила, и хватит.
– Сама не пойму, – смутилась Мария. – И что это на меня нашло.
Я давно уже уверовала в телепатию. Вернулась я домой, смотрю, автоответчик мигает. Включила.
Тереса сначала сообщила, что Тадеуш заболел, а затем, что скоропостижно умер. На мгновение я подумала, уж не выпила ли она...
Тадеуш действительно скончался. Единственное утешение для потрясенной семьи – умер счастливым. Сам успел сказать Тересе, сидевшей рядом, что он совершенно счастлив. Через полчаса его не стало. Внезапный, глубокий коллапс, «скорая» опоздала. Тадеуш хотел умереть в Польше, его желание исполнилось.
Вскоре умерла от рака тетя Ядя. Она лежала дома, за ней ухаживала патронажная сестра, мы обманывали больную до конца, уверяя, будто никакого рака у нее нет. По случаю похорон тети Яди, через сорок девять лет, я встретилась с моей двоюродной сестрой Ягусей, той самой, которая в возрасте девяти месяцев пыталась добраться до цыплят.
Умер и дядя Юрек. Моего двоюродного брата Михала я видела, когда он был уже взрослым мужчиной, и встречалась с ним исключительно на похоронах.
Моя мать подорвала свое здоровье голодовкой и серьезно заболела. Я привела к ней чуть не всю Медицинскую академию. Сестры, сменяясь, дежурили круглые сутки. Мать хотела видеть Тересу и возмущалась, почему та не приезжает.
Тереса решила вернуться в Польшу. После смерти Тадеуша ей, естественно, пришлось поехать в Канаду, уладить все необходимые дела, а затем начать хлопоты здесь. Я нанесла одиннадцать визитов в разные организации, на три недели выключившись из жизни. Все из-за того, что наши бюрократические инструкции взаимно исключают друг друга, а организации, руководствующиеся оными инструкциями, старательно избегают контактов между собой. Тересу нельзя было прописать постоянно, а без постоянной прописки она не могла получить гражданство, а без гражданства нельзя прописать постоянно – в общем, порочный круг. С нее к тому же требовали переведенную и заверенную нотариусом справку о том, что под судом и следствием она не состояла. Из районного бюро я выцарапала свидетельство о смерти Тадеуша. При этом выявилась удивительная инструкция: свидетельство может получить исключительно то лицо, которое заявило о смерти. Другому человеку не выдадут. Чистая случайность, что этим лицом оказалась я. В равной степени им могла быть Томира, ведь она находилась рядом. А как быть, если бы и я за это время умерла?..
Я все-таки пробилась через все идиотские заслоны. Думаю, помогла только моя неистовая ярость. Ну и еще одна интеллигентная женщина, работавшая в районном бюро и способная с первого взгляда отличить турецкого афериста от канадской пожилой женщины. Я пообещала этой женщине не сообщать ее имени.
Тереса наконец приехала, и распределили мы ее по частям. Прописана она была у меня, жила у моей матери, а ее вещи лежали в гараже у детей в Константине. Начали мы подыскивать ей квартиру. Для постоянного жительства Тереса могла купить лишь ипотечную квартиру, кооперативная отпадала. Когда мы нашли подходящую ипотечную, инструкция изменилась, и теперь, напротив, она имела право купить только кооперативную. Безумие беспредельное.
Моя мать умерла, когда первый том автобиографии пошел в печать. Распространяться об этом не стану.
* * *
Коль скоро выпал случай, коснусь разных критических замечаний в мой адрес. Как правило, я старательно избегаю их читать, но время от времени все-таки что-нибудь да попадается на глаза. Более всего дивлюсь обвинениям в буйной фантазии и в невероятных стечениях обстоятельств и случайностей. И где только воспитывался человек с такими взглядами? Всю жизнь в погребе просидел, что ли?..
Например, к жилищным делам Тересы мы привлекли знакомого адвоката. Человек очень занятой, он нашел время встретиться со мной. Что-то необходимо было с ним обсудить с бумагами в руках, и я предложила забежать к нему домой.
– Но я живу в Урсинове. Сюда трудно попасть и к дому нельзя подъехать. Предлагаю встретиться в более удобном месте.
– Прекрасно, – согласилась я. – Буду в том районе и позвоню вам.
В нужное время я приехала к Мацеку, моему приятелю. Посидела у него полчаса до звонка адвокату, чтобы условиться о встрече.
– На кладбище, – предложил Тадеуш, взрослый сын Мацека. – Кладбище любой найдет.
Я ничего не имела против. Позвонила.
– Давайте договоримся о месте, пан адвокат. Я здесь неподалеку от Долинки Служевецкой.
– Я тоже, – ответил адвокат.
– На улице Моцарта.
– Я тоже.
– Семь Б.
– Я тоже.
– О Господи, квартира тридцать четыре! Здесь уж вас точно нету.
– Нет, я в шестьдесят второй. Тадеуш расхохотался.
– Мы можем постучать ему в стенку, он ответит. Балкон рядом...
Сцену на балконе мы разыгрывать не стали, просто спустились вниз и встретились у входа. И пусть меня никто не уверяет, что забавные стечения обстоятельств надо придумывать.
Между прочим, вышеприведенный адрес выдуман. Настоящий я скрыла: вдруг пан адвокат не желает его обнародовать? Но все произошло в точности так, как я описала.
Кстати, об Урсинове...
Дети продали наше шампиньонное предприятие, но собачья эпопея не закончилась. Они сняли квартиру в Урсинове и взяли с собой Kapo. Симка умерла, съев какую-то гадость, спасти ее не удалось. Остальные же собаки так привыкли к теплицам с рождения, что там и остались.
Когда дети уехали в зимний отпуск, я поселилась у них по двум причинам. Во-первых, без хозяев собака меньше нервничает в своем доме, во-вторых, я решительно предпочитала подниматься на низкий третий этаж, чем на четвертый высокий.
В тот же вечер я вывела Kapo на прогулку уже затемно. Конечно же, я бездумно направилась в какую-то сторону. Пора возвращаться, и только тут до меня дошло: я не знаю, где живут дети. Я осмотрелась – безнадежно. Все дома одинаковые. Можно, конечно, заходить в каждый и проверять списки жильцов, да я ведь не помню даже фамилию людей, у которых дети сняли квартиру. Что делать, пришлось целиком положиться на собаку. Отпустив поводок, я приказала:
– Каруня, домой!
Она довела меня безошибочно, хотя по пути и постаралась завернуть на две мусорные свалки. После этого приключения я всегда стараюсь примечать, куда иду и где находится мой дом.
Дети прожили в Урсинове два года, пока строили свой дом в Константине. В том самом месте, где когда-то гуляли в медовый месяц. Получилось все совершенно случайно, но они сочли это добрым предзнаменованием.
Однажды сложилось так неудачно, что Kapo осталась дома одна. Кругом чужие люди – рабочие, кусать их запрещают. Ежи на работе, Каролина в школе, Ивона поехала в магазин, Kapo решила – плохо дело, надо из этого чужого дома уходить. Она пролезла через ограду и отправилась искать хозяев.
Вечером дети объехали весь Константин – безрезультатно. Съездили на Урсинов, но Каруни не нашли. Все расстроились ужасно. Ивона с Каролиной на следующий день летели во Францию. Уехали во второй половине дня, обливаясь горючими слезами. Только в восемь вечера Ежи сообщил мне по телефону, что Kapo нашлась.
Соседка по дому в Урсинове позвонила и сообщила – у ее дверей сидит собака и подает лапу. По ее мнению, это Kapo. Ежи поехал за ней, она совершенно ошалела от счастья, на обратном пути сын завез собаку к ветеринару – у Kapo были содраны все подушечки на лапах. Она прошла весь долгий путь, переплыла какой-то грязный водоем, но поисками хозяев занималась так настойчиво, что даже не вступала в драки с другими собаками.
На следующий день мы явились в Константин вместе с Марией. Ежи при виде Марии воскликнул:
– Вот здорово! Сейчас медик нам сделает перевязку!!!
Мария, конечно, перевязку сделала. Kapo даже не заскулила, послушно подала для перевязки лапы, уши прижала к голове. Интересно, о чем она думала? Что провинилась и ее наказали? Или понимала, что ее лечат? Позже выяснилось: прекрасно понимала. С того дня Kapo встречала Марию как близкого человека.
В другой раз собака сбежала по иным причинам. Ежи отвез ее к кавалеру на другой конец Константина и поехал в магазин. Kapo тут же бросила кавалера, выбралась за ограду – до сих пор никто не понимает, как ей это удалось, – и отправилась за хозяином. Однако где-то по дороге пристала к псам и пропала.
Ее искали через газеты, радио, телевидение и константинскую полицию. Мы ездили по всему Константину, дети сообщали, где видели целую свору собак. Ивона с Каролиной бегали по всяким подозрительным закоулкам. И опять без результата.
На \"восьмой день Ежи с Ивоной сидели дома расстроенные настолько, что даже выпили сладкого шампанского. Вдруг звякнула дверная ручка, дверь отворилась, и в гостиную вошла Kapo на согнутых лапах, с поджатым хвостом. Худая, грязная как свинья, виноватая и счастливая. Голодная она была неимоверно. Ивона давала ей еду шесть раз в день и понемногу, чтобы не перекормить. А свой прежний вид Kapo обрела лишь после третьего купания.
После этого летом она вылетела на шоссе и попала под машину. При удобном случае хочу заметить: лишь совершенно потерявшие человеческий облик варвары способны сбить животное. Kapo сломала заднюю ногу, на другой была глубокая рана. Мы с Ивоной носили ее на одеяльце. Я поселилась в Константине – Ежи отправился за Каролиной, переезжавшей с моря на Мазуры. Каруня поняла сразу же – после отправления всех своих надобностей она должна вернуться на одеяльце. Мы бегали за ней с этим одеяльцем как ошалелые, а ей нравилось, когда ее носят. Нам нет: она ведь весила более сорока килограммов.
Тогда-то Ивона уверовала в биотоки. Мария приехала с визитом к собаке и привезла с собой биотерапевта пани Ванду.
– Яповерю, что пани Ванда обладает биотоками, когда увижу, как Kapo ее встретит, – скептически заявила моя невестка.
Мария вошла в гостиную. Я держала Kapo за загривок и в отчаянии вопила:
– Оставь ты эти чертовы ботинки, иди к собаке, она вырывается!!!
Мария подошла, присела на корточки, Kapo повизгивала от счастья. Пани Ванда приблизилась с другой стороны, постояла и тоже присела. Взглянув на нее, Kapo задумалась, затем подползла поближе и лизнула ей руку.
– Ну и ну, – удивилась Ивона. – Такого еще не бывало.
И собака повела себя так не только потому, что хворала, поврежденные задние лапы ничуть не повлияли на ее характер. На второй день после того, как ее сбили, Kapo повредила лубок, наложенный на сломанную лапу. По нашей вине. Нельзя было позволять ей самой подниматься на ступеньки террасы. Снова пришлось везти ее в лечебницу. Богдан приехал на такси, Каруню на одеяльце понесли в багажник. Помогал и шофер, так что на каждого пришлось всего по десять килограммов. Ясное дело, она тут же попыталась атаковать незнакомца. И речи не могло быть, чтобы шофер держал одеяльце со стороны морды.
А багажник, следует упомянуть, у «форда-сьерры» весь застекленный, и Kapo считала его своей личной собственностью. Если он был открыт, собака вскакивала туда добровольно, укладывалась и стерегла машину, никому не давая приблизиться.
И вот самое последнее известие: мои дети взяли шестинедельного щенка – бельгийскую овчарку. Главная проблема в том, чтобы Каруня его не растерзала. Собственных детей у нее никогда не было – не может ощениться, – а материнских чувств примерно столько же, сколько у меня. На третий день она начала со щенком играть, что уже хорошо – появилась надежда на благополучный исход.
* * *
В смену государственного строя я взаправду поверила только при виде игральных автоматов в казино «Гранд-отеля».
Я не говорю уже о личном удовольствии. Наконец-то я могла поиграть в своей стране за польские злотые. Игральные автоматы – это один источник, инспирировавший книгу «Тайна». А вторым источником стал сон.
Мне приснился страшный детектив, но увы, черт его дери, без конца. Я еще и глаз толком не продрала, как вскочила с постели и босиком, в ночной рубашке бросилась к машинке. Записала сон очень подробно, хотя и в спешке, ну и сейчас подставлюсь окончательно: нетрудно убедиться, насколько я испаскудила великолепный замысел. Дословно приведу текст, хранившийся в течение нескольких лет.
\"Началось с крика моей матери.
– Ядя живет вон там, – показала она на строение чуть справа, почти напротив. – Она нас услышит. Ядя!!!
Крикнула она изо всех сил, и ее крик эхом пронесся между домами, зазвучав предостережением. Место действия выглядело так: вокруг высотные дома – омерзительные, обшарпанные коробки с множеством маленьких окон. Внизу как бы небольшой участок с бараком по левую сторону, участок огорожен сеткой – этакая вольера; замусорен, весь в рытвинах, истоптан. В углу какие-то развалины, засыпанные землей, небольшой холмик, заросший бурьяном. Видны норы, как бы полузаваленные входы в подвалы. В этих развалинах находилось нечто, чему не придавали значения. Но что-то важное. Таинственное. Опасное. Убежище? Переход?..
Барак и вытоптанная вольера – место для прогулок детей. Детский дом? А может, исправительный дом? В бараке администрация или санитарная часть. В конце участка, за сеткой, росли хилые деревца.
Крик моей матери вызвал ужасное замешательство. Отовсюду повылезали люди – подонки какие-то, и целые группы людей, понявшие крик как сигнал о появлении полиции, о начале облавы, или как приказание покинуть территорию... Черт его разберет... Все бежали в спешке, часть людей карабкалась по разрушенной стене здания вверх – то ли по пожарной лестнице, то ли еще как-то. Под деревцем напротив сидели хиппи – парень и девушка, он голый и в меховой горжетке, она в нижней юбке и в золотистом, некогда красивом пончо, рваном и грязном. Они тоже вскочили и побежали. Но не туда, куда все остальные, а ближе к нам, по эту сторону барака. Затем остановились около сетки.
Дети повылезали наружу. Вообще-то была ночь или поздний вечер. Серый сумрак и тусклый свет фонарей образовывали глубокие темные тени. Непонятно, почему дети вышли в такое позднее время. Очевидно, тоже из-за крика моей мамуси. Они шли по четыре человека в ряду, равнодушные, апатичные, вялые.
Одного мальчика звали Сушко. Дети привыкли смеяться над ним, как бы вышаркивая ногами его фамилию. Шли, ритмично шлепая в тучах пыли, и бормотали, получалось этакое шелестящее «Суш-ко, Суш-ко», как дети ногами обычно изображают поезд. Хиппи попросил их изобразить ему «Суш-ко», и дети тотчас же принялись ритмично шаркать. Две группы: в одной по четыре ребенка в ряду, в другой парами. Хиппи стоял возле сетки в жуткой тучи пыли, с выражением полнейшего блаженства на физиономии и слушал. Девица стояла рядом – с закрытыми глазами, глубоко равнодушная ко всему происходящему.
Мальчик этот, Сушко, куда-то пропал. Еще раньше пропал, но об этом боялись говорить. Пожалуй, он исчез накануне. Дети перестали шлепать ногами в пыли, появилась мать мальчика. Все разошлись, осталась одна девочка. Хиппи со своей подружкой отодвинулись чуть дальше в тень, так что их почти не было видно.
Мать Сушко, по всей вероятности, помешанная, говорила с девочкой, показывая на развалины. Она явно знала о чем-то тщательно скрываемом, связанном с исчезновением мальчика, и была испугана, говорила шепотом. Неожиданно она ушла, а девочка осталась возле сетки.
Все понимают: теперь девочка осведомлена о чем-то очень важном, чего не знает никто, но не отдает себе отчета в важности полученных ею сведений. Она стояла у барака, погруженного в глубокую тень.
Мы хотели к ней подойти, спросить, о чем ей сообщила мать мальчика, только так удалось бы узнать и про мальчика, и про развалины, и про все ужасное, что хранилось в тайне. Мы тоже стояли в тени у входа в барак.
Вдруг появился какой-то тип. Выскочив из тени, он огромными прыжками мчался к девочке. Он был свидетелем ее разговора с матерью Сушко. На нем были серая шляпа и пальто. Среднего возраста, довольно плотный, мордатый с широким носом и жаждой убийства в глазах. Субъект бежал неслышно, готовый задушить девочку, чтобы та не успела ничего рассказать.
Мы показались ему, вышли из теня. Застопорив с разгону, он подошел к девочке, ласково с ней заговорил и показал ей палец, якобы пораненный. На пальце краснело пятно. Я подумала: когда же он успел вымазать палец фломастером – заранее или сейчас, ведь на ранку вовсе не похоже. Где-то здесь у вас аптечка, сказал он девочке. Может, она проводит его и перевяжет ему палец?
Девочка не оживилась, но вроде бы и отказать ему не решилась. Показала на вход в барак со стороны вольеры. Тип сделал несколько шагов в ту сторону, но девочка все еще стояла на свету. Мы решили ее подождать; отошли в сторонку и на миг отвернулись. А когда взглянули снова, девочка лежала на том же месте возле сетки, мертвая или умирающая. Убил ее не тот тип, а кто-то другой. Во что бы то ни стало необходимо было узнать – кто. Марек вбежал в барак, я осталась у сетки, оба хиппи исчезли. Они видели, кто убил девочку, и сбежали, чтобы не быть свидетелями\".
Это все, что я успела записать, добавив некоторые напрашивавшиеся выводы. Мальчик, Сушко, явно заглянул в развалины и рассказал матери о том, что увидел. Мать, психически больная, сбежала из больницы, и потому ее болтовню никто не принимал всерьез. Все вместе создавало атмосферу ужаса.
Сон не соотносился с действительностью: моя мать никогда не закричала бы на всю улицу. Весь этот ужас я носила в себе несколько лет, пока не написала «Тайну». Понятно, атмосфера книги далеко не так кошмарна, как во сне. Не описывать же убийство невинных детей, это было бы уж слишком.
А третьим источником книги была тайна сама по себе. В морализаторство я вдаваться не стану, но если что-либо старательно скрывается, то как правило, дело нечисто. Жизнь подтвердила это соображение, которое я наконец-то могла высказать публично.
* * *
В этой автобиографической книге уйма ошибок, неточностей, пробелов. Я чувствую себя обязанной сделать приложение, в котором скорректирую все оптом. Одно только сообщу сразу же.
Доктор Казёр жив. Я получила от него письмо, которому обрадовалась несказанно. Прощения у доктора буду просить лично, а того олуха, который заверил меня в его смерти, с удовольствием придушила бы голыми руками. Только вот кто он? Никак не могу вспомнить, а сам виновник наверняка не признается. Утешает меня лишь одно: как правило, лица, при жизни объявленные умершими, живут еще долгие годы.
На этой оптимистической ноте позвольте закончить.