СЕВЕРНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЮЖНОГО ГОРОДА

Луисвилль. Кафе «Квино» – на Маркет-стрит, в двух кварталах от реки, в сердце финансового и юридического центра Луисвилля. Довольно часто в долгие и сырые послеполуденные часы долины Огайо многие из тех, кто обычно подобных мест избегает, оказываются у белой пластмассовой стойки «Квино», пьют пиво «Фер» или «Фолл-сити» и едят «настоящие сырные сэндвичи за двадцать центов», пролистывая утренний выпуск луисвилльской Times. Если стоять у стойки и смотреть на улицу, увидишь только сменившихся с дежурства копов и завсегдатаев зала суда, фермеров, у которых в пикапе пятеро детишек и беременная жена, и брокеров в костюмах на две пуговицы и ботинках из дубленой кожи. Луисвилль гордится своими скачками и всем, что с ними связано, и появление хорошо одетых негров в здании городского суда удивления не вызывает.

Город, получивший прозвище «Город дерби» и «Врата Юга», сделал немало достойного, чтобы устранить внушительные И традиционные барьеры между черным человеком и белым. Здесь, в стране мятного джулепа, где к неграм относились с собственнической заботой, какой окружают хороших охотничьих собак («Обращайся по-доброму, пока работает хорошо, но когда разленится или проку от него нет, бей, пока не завоет»), расовая интеграция совершила многообещающий прорыв.

Расовая сегрегация упразднена почти во всех общественных местах. В 1956 г. детей негров принимали в бесплатные средние школы настолько легко и без проволочек, что инспекция школ даже решила написать об этом книгу под названием «Луисвилльская история». С тех пор неграм отрылся доступ в рестораны, гостиницы, парки, кинотеатры, магазины, бассейны, боулинги и даже бизнес-школы. В качестве заключительного аккорда городские власти недавно приняли постановление, запрещающее какую бы то ни было расовую дискриминацию во всех общественных заведениях. В общем и целом это сделало свое: на девяносто девять заведений, «проверенных» сотрудниками Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСП), пришлось лишь четыре жалобы, две из одного и того же ист-эндского бара. Мэр города Уильям Кауджер, чья прогрессивная республиканская демократия вызвала шепоток одобрения даже среди демократов, недавно выразил мнение большинства горожан, сказав: «Слушая рассказы о беспорядках в других городах, мы должны гордиться, что живем в Луисвилле. Разумными межрасовыми отношениями мы завоевали уважение всей страны».

* * *

Все это так, а потому тем удивительнее, оказавшись в Луисвилле, обнаружить столько свидетельств обратного. Почему, например, лидер местной негритянской общины заявляет: «Интеграция здесь – фарс»? И почему местный негритянский пастор призывает свою паству к оружию? Почему луисвилльские негры горько обвиняют федеральный проект городского обновления в попытке создания «сегрегации де-факто»? Почему негр не может взять кредит на покупку дома в преимущественно белом районе? И почему столько горечи в высказываниях луисвилльцев, как черных, так и белых? Можно услышать, например, такое: «Интеграция – для бедных, которые не могут от нее откупиться» или «Через десять лет центр Луисвилля будет таким же черным, как Гарлем».

Очевидно, что в Луисвилле негры выиграли несколько существенно важных битв, но вместо ожидаемого прорыва увязли во втором фронте сегрегации, где проблемами стали не линчеватели или несправедливые законы, а обычаи и традиции. Сделав первые шаги, негры Луисвилля столкнулись с более изощренной тактикой, нежели простые «да» или «нет», с которыми борются их братья почти по всему Югу. В этом смысле Луисвилль вышел за рамки Юга и теперь столкнулся с проблемами, присущими Северу и Среднему Западу Америки.

Структура власти белых сдала позиции лишь в общественном секторе, чтобы еще более прочно закрепиться в секторе частном. И негры, особенно образованные негры, ощущают, что их победы пусты, а прогресс – это то, о чем читают в газетах. Перспективы луисвилльских негров, возможно, более радужные: из «отдельных, но равных» они стали «равными, но отдельными». Иными словами, ситуация по-прежнему оставляет желать лучшего.

* * *

В понимании местных негров власть по-прежнему принадлежит тем, кто управляет городом, контролирует промышленность, банковскую и страховую системы, тем, кто платит большие налоги, дает крупные кредиты и возглавляет важные гражданские комитеты. Имена этих людей плохо известны среднему жителю города, а если и попадают в прессу, то скорее всего в раздел светских новостей газет, принадлежащих лицам их же круга. В дневные часы штаб-квартирой им служит клуб «Пенденнис» на Ореховой улице, где они встречаются на ланч и оранжад, попариться в турецких банях или выпить коктейль. По словам одного молодого юриста, чья карьера быстро идет в гору: «Если хотите преуспеть в этом городе, первый шаг – быть принятым в „Пенденнис“». Вечерами и на уик-энд они перемещаются в «Луисвилльскиий Кантри-клаб» далеко в Ист-Энде или за границу штата в «Хармони-лэндинг», где хорошее поле для поло, а отличное виски на время прогонит бизнес из умов, если не из сердец.

Любой, кто платит членские взносы хотя бы в два из этих клубов, может считать, что имеет какой-то вес в структуре власти белых. Как раз эта группа определяет – опосредованным давлением, прямыми действиями, а иногда даже бездействием, – как далеко и насколько быстро Луисвилль продвинется в интеграции. Вполне очевидно, что сами эти люди «интегрированы» не более чем десять лет назад, и мало вероятно, что в ближайшем будущем что-то изменится. По большей части они забрали своих детей из бесплатных средних школ и переселились в белые предместья, где отсутствие негров превращает в отвлеченную саму проблему интеграции. Напрямую с неграми они контактируют, лишь когда подвозят горничную к остановке автобуса, или когда им чистят на улице ботинки, или когда приходится посещать- необходимые, но неприятные встречи с местным представителем негров. Невзирая на застарелые предрассудки, они по большей части гораздо прогрессивнее и просвещеннее представителей своего класса в Бирмингеме или – зачастую – своих собственных детей.

В либеральных кругах, особенно Нью-Йорка и Вашингтона, бытует мнение, что знамя расовой сегрегации мало привлекает молодое поколение. И Мьюррей Кемптон написал, что особой задачей шестидесятых станет, «как задобрить негров, не говоря о том неимущим белым». Но к Луисвиллю не применима ни одна из теорий. Кое-какие ожесточенные местные расисты принадлежат к лучшим семействам города, и ни один мелкий фермер из Миссури не обрушивается на словах так часто против «ниггеров», как некоторые луисвилльские многообещающие менеджеры, всего несколько лет назад окончившие колледж. В отделанном сосновыми панелями модном кабачке «У Бауэра», излюбленном месте молодых денди высшего общества, настроения царят преимущественно антинегритянские. Поздно вечером мутная волна алкоголя выносит его завсегдатаев на Мэгэзин-стрит, в самое сердце цветных кварталов. Там в «Большом Джоне», «У Оливера» и «Алмазной подкове» гуляют до рассвета, и развеселых расистов принимают наравне со всеми прочими, будь то черными или белыми. Негры воздерживаются от возмущения, белые – от предрассудков, и все наслаждаются музыкой и выпивкой, но друг с другом они почти не общаются, и ночная жизнь отделена от дневной.

Со временем возникает ощущение, что в филиппиках против «ниггеров» и равнодушии к пропасти между расами в ночных вылазках на Мэгэзин-стрит молодежь не серьезна. И то и другое – роскошь, которой надолго не хватит, и молодежь просто развлекается, пока может. Мэр Кауджер любит говорить: «У нас люди другие. Мы уживаемся, потому что никому не нужны проблемы». Другие расскажут вам, что в Луисвилле нет очевидных расовых проблем, потому что большинство белых горожан истово поддерживает статус-кво везде, где бы он ни возникал.

Можно, конечно, возразить, что в подобном обществе возможна практически любая дискриминация, если надвигается медленно и незаметно, не привлекая к себе особого внимания. И это, естественно, выводит из себя негров, которые заявили, что хотят свободу сейчас. Но будь они терпеливее – а кто может им сказать, что надо терпеть, – проблем бы не возникло. Но выражения «свобода сейчас» в словарном запасе белого Луисвилля просто не существует.

* * *

Хорошим примером точки зрения большинства служит ситуация с жильем, которая в данный момент неразрывно связана с реконструкцией города. Так уж вышло, что проект реконструкции зданий сосредоточен главным образом на негритянских кварталах в центре и большинство переселенных – чернокожие. Так уж вышло, что единственной частью города, куда негры могут переехать, оказался Вест-Энд, тенистое старое предместье, которое обошел стороной прогресс и которое сейчас охватило паническое поветрие продажи недвижимости из-за притока негров. Нарастает страх – и среди белых, и среди негров, – что Вест-Энд превратится в черное гетто.

Фрэнк Стэнли-младший, лидер негритянской общины, назвавший интеграцию в Луисвилле «фарсом», винит в проблеме «реконструкцию города». Власти города «лишь переносят гетто целиком из центра в Вест-Энд». Руководящие проектом чиновники отвечают на это утверждениями очевидного: дескать, их задача не десегрегация Луисвилля, но как можно более быстрое и выгодное для людей переселение. «Да, конечно, они переезжают в Вест-Энд, – говорит один чиновник. – Но куда им еще переезжать?»

Факт в том, что белые со всей поспешностью покидают Вест-Энд. Активистское меньшинство старается остановить отток, но не найдется и квартала без таблички «Продается», а в некоторых их даже до десяти. И все-таки предрассудков в Вест-Энде «почти не существует». Поговорите с человеком, выставившим на продажу дом, и вам дадут понять, что уезжает он не из-за нежелания жить по соседству с неграми. Отнюдь, он гордится прогрессом Луисвилля по части интеграции. Но его беспокоит стоимость его недвижимости, а сами ведь знаете, что происходит с ценами на недвижимость, когда в белом квартале поселяется негритянская семья. Поэтому он продает сейчас, пока цена еще разумная.

В зависимости от района он готов или не готов продать неграм. Выбор за ним и останется, пока Луисвилль не примет закон об «открытом жилье», которое устранит цвет кожи как фактор в заключении сделок по купле-продаже домов. Подобный закон уже на стадии разработки.

А пока белый, готовый продать дом негру, большая редкость – исключение составляет Вест-Энд. И с большим чувством приводятся аргументы, мол, те, кто показывают дома исключительно белым, нисколько не настроены против негров, а лишь думают о соседях. «Лично я ничего против цветных не имею; – объяснит вам продавец. – Но не хотелось бы обижать соседей. Если я продам дом негру, цена на остальные дома в квартале упадет на несколько тысяч долларов».

Большинство риелторов-негров это отрицают, ссылаясь на закон спроса и предложения. Хорошее жилье для негров – редкость, указывают они, и соответственно цены значительно выше, чем на рынке для белых, где спрос не столь велик. Но есть и белые, и черные спекулянты на рынке недвижимости, которые занимаются «подрывом кварталов». Они сделают все, чтобы поселить негра в белом квартале, а затем запугать остальных жителей, чтобы те продавали подешевле. Довольно часто им это удается, и они продают неграм с большой прибылью.

По словам Джесси П. Уордерса, риелтора и уже долгое время лидера местной негритянской общины, «нашему городу нужен единый рынок недвижимости, а не два, как сейчас». Уордерс рассчитывает на закон об «открытом жилье» и главное препятствие «открытому жилью» без такого закона видит в том, что негры не представлены в Луисвилльском совете по недвижимости.

Чтобы быть в Луисвилле риелтором, агент по продаже недвижимости должен быть членом Совета, куда негров не принимают. Уордерс – член расположенного в Вашингтоне Национального института брокеров по недвижимости, который влияния в Луисвилле имеет не больше, чем французский Иностранный легион.

* * *

Как и другие города, столкнувшиеся с проблемной запустения некоторых районов, Луисвилль прибег к строительству многоквартирных домов в средней черте города, чтобы привлечь в центр жителей с окраин. В самый новый и большой из них, квартал под названием «800», Уордерс попытался поселить своего клиента-негра. Реакция на это служит хорошим индикатором проблем, с которыми сталкиваются негры, когда преодолевают барьер откровенного расизма.

– Окажите мне любезность, – сказал Уордерсу застройщик «800», – дайте я сначала половину квартир заселю. Так я хотя бы окуплю строительство. А потом давайте селите своего клиента.

Уордерса такой категорический отказ не обрадовал, но он считает, что со временем застройщик будет продавать неграм, а это, на его взгляд, истинный прогресс.

– Что мне было сказать этому человеку? Я доподлинно знаю, что он и некоторым белым отказал. Ему нужны престижные жильцы. Ему хотелось бы, чтобы там жил мэр, ему хотелось бы, чтобы там поселился председатель районного муниципалитета. Черт, я ведь тоже занимаюсь недвижимостью. Его позиция мне не нравится, но я его понимаю.

Уордерс достаточно давно на передовой, чтобы знать счет. Он убежден, что самая большая проблема луисвилльских негров – это страх и нежелание большинства белых делать что-либо, что может вызвать неодобрение их соседей.

– Я знаю, что у них на уме, и большинство моих клиентов это знает. Но как, по-вашему, это правильно?

«800» был в значительной степени построен на кредитные деньги под поручительство Федерального управления по жилищным вопросам, то есть здание автоматически попадает в категорию «открытого жилья». Более того, владелец утверждает, что в вопросе жильцов у него дальтонизм. Но все равно исходит из того, что престижные жильцы, которых он хочет привлечь, не станут даже рассматривать возможность жить в одном здании с неграми.

То же самое предположение толкает владельца частного дома продавать исключительно белым, и делает он это не из-за расовых предрассудков, а по соображениям стоимости недвижимости. Иными словами, никто не против негров, но против все его соседи.

Это выводит негров из себя. С простым расизмом справиться нетрудно, но смесь виноватых предрассудков, экономических соображений и угрозы социальному статусу побороть много сложнее.

– Если бы все белые, с кем я разговаривал, не боялись выражать свои убеждения, – сказал мне один негритянский лидер, – никакой проблемы не возникло бы.

* * *

Сходное раздражение вызывают у негров и луисвилльские банковские учреждения. Фрэнк Стэнли-младший утверждает, что среди банкиров существует джентльменское соглашение – помешать неграм получать займы на покупку жилья в белых районах. Обвинение как будто небезосновательное, хотя опять же приводятся и не столь зловещие объяснения. В качестве причин отказа городские банки ссылаются не на расовые предрассудки, а на экономическую ситуацию. Весомым фактором представляется реакция вкладчиков, еще одним – предположение, что такие кредиты связаны с большими рисками, особенно если банк держит закладные на другие дома в том же районе. И опять же страх перед падением стоимости недвижимости.

Остается также вопрос, будет ли у негров больше сложностей с получением кредита на покупку дома в белом привилегированном районе, чем у представителя другого меньшинства. Скажем, у водопроводчика Лучиано, гордого обладателя шестерых детей, грязного шпица, лающего по ночам, и десятилетнего фургончика, на боку которого написано «Водопроводные работы Лучиано».

Мэр Кауджер, сам банкир, работающий с закладными, утверждает, что у негра проблем возникнет не больше, чем у гипотетического мистера Лучиано. Другой высокопоставленный представитель муниципальных властей с ним не согласен:

– Мэру хотелось бы так думать, но это не правда. Никто в Роллинг-Филдс, например, не обрадуется соседу-итальянцу, но с ним хотя бы смирятся, чего не скажешь о негре. Это было бы немыслимо, ведь он слишком бросается в глаза. И неважно, врач этот негр, адвокат или кто-нибудь еще. Белые в данном районе испугаются за стоимость своего имущества и постараются продать его, пока она не упала.

Еще одно расхожее убеждение: дескать, негры «не хотят переселяться в район, где живут одни белые». Ист-Энд, например, остается решительно белым, если не считать отдельных лачуг и трущоб в проулках. Живущий в Ист-Энде мэр заявил:

– Негры тут жить не хотят. Им тут было бы некомфортно. В Вест-Энде есть отличные улицы, прекрасные дома. Никто не старается купить дом там, где не будет счастлив. Так все поступают.

Но кое-кто думает как раз наоборот, и, похоже, почти всем без исключения отказывают. Один негр-менеджер с достаточно высоким доходом позвонил белому риелтору и договорился о просмотре выставленного на продажу дома в Ист-Энде. По телефону все шло гладко, но когда негр приехал в офис риелтора, тот возмутился:

– Чего вы добиваетесь? Вы же знаете, что я не могу продать вам этот дом. Что на вас вообще нашло?

Тем не менее ни один риелтор не признается в расовых предрассудках, по крайней мере в присутствии незнакомого человека. По их словам, они ведь не собственные дома продают, а дома своих клиентов. Сходным образом в кредитных организациях объясняют, что предоставляют не собственные деньги. У наводящего справки вскоре складывается впечатление, что все клиенты, инвесторы и вкладчики – закоренелые расисты и вообще люди опасные. Нет, это не так, хотя нетрудно понять, как негр, обошедший десяток «весьма сочувствующих» риелторов, может думать иначе.

Проблема жилья – в самом верху списка расовых проблем Луисвилля. По словам Фрэнка Стэнли-младшего, «жилье – основа основ: как только белые и негры у нас заживут бок о бок, все остальное станет намного проще». Агент по продаже недвижимости Джесси П. Уордерс называет проблемой номер один безработицу, потому что «без денег невозможно получить и остальное».

Луисвилльская комиссия по делам меньшинств, одна из первых такого рода в стране, соглашается, что, хотя город сделал огромные шаги в области образования и десегрегации общественных заведений, проблемы жилья и получения работы остаются по большей части нерешенными, потому что «эти сферы гораздо тоньше и сопряжены с давно устоявшимися традициями, основанными на унаследованных предрассудках». Впрочем, из двух наибольшей проблемой в комиссии считают жилье. Дж. Мэнсир Тайдинг, исполнительный председатель, оптимистично настроен в том, что касается готовности работодателей нанимать негров:

– Уже сейчас, гораздо раньше, чем мы ожидали, перед нами встала проблема, как подготовить безработных негров для рабочих мест, которые им доступны.

* * *

Но остается и еще одно больше препятствие, менее очевидное, чем такие факторы, как жилье или рабочие места, хотя, возможно, более серьезное в плане решения проблемы десегрегации в целом. Речь идет о всеобъемлющем недоверии белой структуры власти к мотивам лидеров негритянских общин. В стране охоты на голубей, в предместьях за Ист-Эндом Стэнли считают «политиком-оппортунистом» и «черным смутьяном». Епископа Юбэнка Такера, пастора, призывавшего своих прихожан к оружию, называют экстремистом и черным мусульманином. Подозрение, что некоторые негритянские лидеры агитируют ради самой агитации, зачастую закрывает дорогу к взаимопониманию между белыми и негритянскими лидерами.

Даже среди негров на Стэнли иногда смотрят с беспокойством, а епископа Такера называют расистом. Прошлый президент луисвилльской Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, услышав заявление о том, что местные негры «возмущены общенациональной шумихой вокруг прогресса Луисвилля в области межрасовых отношений», со смехом отмахнулся от Стэнли как от «очень милого, очень умного молодого парня, но которому еще многому предстоит научиться» (Стэнли двадцать шесть лет).

– Он хочет, чтобы все было по всем правилам, – сказал бывший президент НАСПЦН. – Но трудные проблемы никогда по всем правилам не решаются, такова жизнь. – Он нервно улыбнулся. – Сорок лет назад я считал, что смогу стать черным Моисеем, я думал, что освобожу мой народ. Но я не мог сделать этого тогда, и невозможно это сделать сейчас. Такое в одночасье не делается, потребуются годы, годы и годы.

С этим никто не спорит, и даже при всех своих проблемах Луисвилль прошел по пути решения «негритянской проблемы» гораздо дальше многих других городов. Даже Стэнли, который как будто возвел в культ воинственную бескомпромиссность, временами признается, что он угроза для большего числа демонстраций, чем сам когда-либо намеревался организовать.

– Здешняя белая структура власти старается сохранять статус-кво. Они твердят мне, мол, не раскачивай лодку, но я все равно раскачиваю – лишь так можно их расшевелить. Нельзя ни на минуту ослаблять давления, иначе сами рассеем свои силы. Луисвилль – не Бирмингем, – добавляет он. – На мой взгляд, у нас есть вера в то, что происходящее у нас дурно с моральной точки зрения. Не будь у нас такой веры, вот тогда у нас возникли бы истинные проблемы.

Reporter, № 29, 19 декабря, 1963

СТРАХ И ОТВРАЩЕНИЕ НА СУПЕРКУБКЕ

Беспощадные заметки несостоявшегося фаната… Один на один с «Окленд Рейдере»… Нокаут в Хьюстоне… Профессиональный футбол пошел на поправку?.. Невнятные и гневные разглагольствования о Техасе, Иисусе и политической реальности НФЛ… Станет ли Рон Зиглер новым специальным уполномоченным?

I

«… И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное…»

Откровение Иоанна Богослова, 20:15

На эту тему я прочел проповедь с балкона двадцатого этажа отеля «Хаятт-Ридженси» в Хьюстоне утром 8-го суперкубка. Помнится, потребность глаголить накатила на меня перед рассветом. Днем раньше на плиточном полу мужской уборной в бельэтаже отеля я нашел религиозный комикс под названием «Кошмар демона» и слова для моей проповеди взял как раз из этого низкопробного трактата.

Хьюстонский «Хаятт-Ридженси» (как и прочие, спроектированные архитектором Джоном Портменом в Атланте и Сан-Франциско) – нагромождение из тысячи номеров, возведенных вокруг гигантского вестибюля высотой по крайней мере в тридцать этажей и с вращающимся баром-веретеном на крыше. Внутри отель представляет собой акустический колодец. Выйдя из своего номера, можно с внутреннего балкона (в моем случае на двадцатом этаже) полюбоваться на затененный пальмами в кадках лабиринт из дерева и искусственной кожи в фойе на первом этаже.

Закрывают в Хьюстоне в два ночи. Есть и ночные бары, но бар «Хаятт-Ридженси» к ним не относится. А потому – когда меня охватило желание произнести на рассвете речь – в фойе подо мной ползало эдак с двадцать людей-муравьев.

Прошлым вечером это пространство кишело пьяными спортивными комментаторами, бессердечными проститутками, случайными дегенератам и жуликами (почти всех мастей), а еще легионом мелких и крупных «жучков» со всей страны. Эти последние, стараясь не бросаться в глаза, шныряли в пьяной и склочной толпе в надежде вырвать сиюминутную ставку у какого-нибудь бедолаги, набравшегося до стеклянности и готового выложить денежки, предпочтительно четыре-пять тысяч крупных, на «его мальчиков».

Около шести на «Майами» в Хьюстоне ставили и больше, но к полуночи субботы почти все из двух тысяч или около того пьяных в фойе «РидЖенси», официальной штаб-квартиры и пресс-центра нынешнего восьмого ежегодного суперкубка, были абсолютно уверены, что именно произойдет, когда в воскресенье дойдет до дела на отсырелом от тумана искусственном дерне стадиона Университета Раиса приблизительно в двух милях к востоку от отеля.

* * *

Ах… нет, подождите! С чего это разговор пошел об азартных игроках? Или о тысячах проституток и пьяных спортивных комментаторов, бурлящей толпой набившихся в фойе хьюстонского отеля?

И какой извращенный импульс толкнул профессионального спортивного комментатора проповедовать из Книги Откровений на рассвете супервоскресенья?

Сам я на то утро проповедь не планировал. Если уж на то пошло, даже в Хьюстон ехать не намеревался… Но теперь, вспоминая тот приступ, вижу своего рода неизбежность. Вероятно, это была лихорадочная и тщетная попытка как-то объяснить мое исключительно путанное отношение к Богу, Никсону и Национальной футбольной лиге: в голове у меня они уже давно неразрывно слились в какую-то дьявольскую троицу, за последние несколько месяцев причинившую мне бед и головной боли больше, чем Рон Зиглер, Хьюберт Хамфри и Питер Шеридан, вмести взятые, за год разъездной предвыборной кампании.

Или, признаю, дело, возможно, было в нутряной потребности публично отомстить Алу Дэвису, генеральному директору команды «Окленд Рейдере»… Или, может, в непреодолимом желании покаяться, дескать, с самого начала я был не прав, хотя бы в малости соглашаясь с Ричардом Никсоном, особенно по части профессионального футбола.

Как бы то ни было, проповедь, очевидно, перла из меня уже довольно давно… и по причинам, в которых я до сих пор не уверен, прорвалась наконец на рассвете супервоскресенья.

Минут тридцать я орал дурниной, разглагольствовал и вещал о тех, кто вскоре будет сброшен в озеро огненное за самые разные низкие преступления, проступки и общую мерзость. Моя филиппика сводилась к огульному обвинению почти всех, ночующих на тот момент в отеле.

Когда я начал, большинство спало, но, будучи доктором богословия и рукоположенным пастором Церкви Новой Истины, сердцем я знал, что я лишь сосуд – точнее, орудие – некоего высшего и более могущественного гласа.

Восемь долгих и унизительных дней я болтался по Хьюстону с ордой прочих профи, занятых общим делом: а именно бездельничал, по уши накачиваясь поставленным НФЛ алкоголем и выслушивая бесконечные потоки самых убогих и глупых помоев, какие когда-либо изрыгал человек или зверь. И наконец, утром в воскресенье, эдак за шесть часов до первого вбрасывания, адский внутренний конфликт довел меня почти до исступления.

Я сидел один в номере, смотрел погоду по телевизору, как вдруг ощутил исключительно сильный укол в основание позвоночника! «Мама дорогая! – подумал я, – Что это… пиявка? Что, помимо всего прочего в этом треклятом отеле еще и пиявки»? Сорвавшись с кровати, я обеими руками начал скрести поясницу. Штуковина, казалась огромной, наверное, футов восемь-девять, и она медленно ползла по позвоночнику к шее.

Последнюю неделю я недоумевал, с чего это мне так хреново, но мне и в голову не приходило, что все это время гигантская пиявка сосет у меня из поясницы кровь, а теперь она ползет к мозгу… А будучи профессиональным спортивным комментатором, я знал, что, если тварь доберется до моего спинного мозга, мне конец.

Это стало началом серьезного конфликта, ведь я осознал (учитывая, что за тварь ползла у меня по спине и как скоро, очень скоро это радикально изменит мое представление о журналистской ответственности), что две вещи надо сделать немедленно. Во-первых, прочесть проповедь, которая уже неделю зрела в меня в мозгу, а после метнуться назад в номер и быстро написать вводную для репортажа о суперкубке.

Или, может, сначала написать вводную, а потом произнести проповедь. Так или иначе, нельзя терять времени. Тварь уже поднялась на треть спины и двигалась с приличной скоростью. Рывком натянув трусы, я выскочил на балкон к ближайшему автомату со льдом.

Вернувшись в номер, я пересыпал лед в стакан и, налив до краев «Дикой индюшки», начал перелистывать страницы «Кошмара демона» ради духовного трамплина, с которого сигану в нужном направлении. Еще бегая за льдом, я решил, что у меня хватит времени обратиться к сонной толпе, но не настучать вводную до того, как адский кровосос заберется мне в мозг… А что, если выйдет еще хуже? Что, если солидная доза виски замедлит ползучую тварь настолько, что лишит меня последней отговорки, почему я вообще не попал на матч, совсем как в прошлом году?

Что? Я проговорился? Или пальцы меня предали? Или я только что получил профессиональную подсказку от моего старого приятеля Mr. Natural?

Да, конечно. Когда дело принимает крутой оборот, становится круто. Это Джон Митчелл сказал – незадолго до того, как бросил работу и со скоростью девяносто миль в час рванул из Вашингтона на лимузине с шофером.

Я никогда не испытывал особого сродства с Джоном Митчеллом, но тем паршивым утром в Хьюстоне стал к нему как никогда ближе: ведь он в конце-то концов профессионал и, увы, я тоже. По крайней мере, у меня есть горсть журналистских удостоверений, где утверждается именно это.

И, пожалуй, именно простой профессионализм решил мою проблему, которая до того момента, как я вызвал из небытия гнусный дух Джона Митчелла, требовала отчаянного выбора между проповедью и вводной, втиснутых в невозможно короткое время.

Когда странности множатся, странность становится профессией.

Кто это сказал?

Подозреваю, кто-то из Kolumbia Journalism Reviev, но доказательств у меня нет… да и вообще какая разница. Между профессионалами существует связь, которая в определениях не нуждается. Во всяком случае, не нуждалась в то воскресное утро по причинам, обсуждать которые на тот момент не требовалось, ведь внезапно мне пришло в голову, что я уже написал вводную к нынешнему суперкубку: в прошлом году я писал ее в Лос-Анджелесе. И после поспешного пролистывание вырезок в толстом конверте с надписью «Футбол-73» она объявилась как по волшебству.

Выхватив ее из конверта, я лениво напечатал на чистом листе: «Суперкубок – Хьюстон 74 года». Необходимая правка оказалась небольшой: заменить «Миннесота Викинге» на «Вашингтон Рэдскинс». Если не считать этого, вводная столь же подходила для матча, который начнется часов через шесть, как и для того, который я пропустил в Лос-Анджелесе в январе 73-го.

«Точечная атака „Майами Долфинс“ оттоптала яйца „Вигингам“ Миннесоты сегодня, топча и вбивая один за другим точным ударом молота в середине в сочетании с прицельными пассами на середину и многочисленными отбойными тач-даунами у обоих ворот…»

Мою работу прервало звяканье телефона. Сорвав трубку, я ни слова не сказал тому, кто был на другом конце, и начал давить на кнопку оператора отеля. Когда девушка наконец подключилась к линии, я очень спокойно произнес:

– Послушайте, – сказал, – я человек дружелюбный и истовый проповедник любви к ближнему, но, помнится, я оставил вам указание ни с кем – НИ С КЕМ, К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ! – меня не соединять, а тем более сейчас, посреди оргии. Я тут торчу восемь дней, и никто мне пока не позвонил. Почему, черт побери, кто-то позвонил сейчас?.. Что? Ну, я просто не могу принять вашу нелепую логику, барышня. Вы в ад верите? Готовы поговорить со святым Петром?.. Подождите-ка, успокойтесь… Прежде чем вернуться к своим делам, я хочу убедиться, что вы кое-что поняли. У меня тут люди, которым нужна помощь. Но я хочу, чтобы вы знали: Бог свят! Он не допустит греха перед лицом Своим! В Библии сказано: «Нет праведного, ни одного… потому что все согрешили и лишены славы Божьей». Это из «Послания к Римлянам», барышня…

Тишина на том конце провода начинала действовать мне на нервы. Но я чувствовал, как во мне пробуждаются жизненные силы, а потому решил перейти к проповеди с балкона, но тут вдруг понял, что кто-то барабанит мне в дверь. Господи Иисусе, подумал я, наверное, управляющий. Наконец-то, за мной пришли.

Но это был телерепортер из Питтсбурга, пьяный до опупения и желающий принять душ. Я рывком втащил его в комнату.

– Забудь про чертов душ, – сказал я. – Ты понимаешь, что у меня на спине?

Он уставился на меня, словно язык проглотил.

– Гигантская пиявка, – сказал я. – Она там уже восемь дней и все жиреет и жиреет от крови.

Он медленно кивнул, и я повел его к телефону.

– Ненавижу пиявок, – пробормотал он.

– Это меньшая из наших проблем, – отозвался я. – Обслуживание номеров пива раньше полудня не пришлет, и все бары закрыты. У меня есть «Дикая индейка», но, пожалуй, виски – слишком крепко для ситуации, в какой мы очутились.

– Ты прав, – согласился он. – Мне надо работать. Чертов матч вот-вот начнется. Нужно в душ.

– И мне тоже. Только мне надо сперва кое-что сделать, поэтому звонить придется тебе.

– Звонить? – рухнув в кресло у окна, он уставился на густой серый туман, который окутывал город восемь дней и сейчас, на рассвете супервоскресенья, был густым и мокрым как никогда.

Я дал ему трубку.

– Позвони управляющему и скажи, что ты спортивный комментатор Говард Коселл и что вы с пастором остановились в 2003-м номере. У нас тут завтрак на двоих с молитвой, и нам нужно две пятых его лучшего красного вина и коробку соленых крекеров.

Он с несчастным видом кивнул.

– Черт, я ради душа пришел. Зачем нам вино?

– Это важно, – возразил я. – Ты звони, а я начну на балконе.

Пожав плечами, он набрал «О», а я поспешил на балкон и прокашлялся перед вступительной пробежкой к Посланию Иакова глава 2, стих 19.

– Берегитесь! – заорал я. – Ибо и бесы веруют и трепещут.

Я секунду помолчал, но ответа из фойе двадцатью этажами ниже не последовало, поэтому я испробовал Послание к Ефесянам, глава 6, стих 12, который казался тут поуместнее:

– Потому что наша брань не против крови и плоти, – вопил я, – но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной.

И все равно ответом мне было лишь гулкое эхо собственного голоса. Зато тварь у меня на спине заизвивалась с удвоенной силой, и я чувствовал, что времени осталось немного. Шевеление в фойе прекратилось. Человек двадцать-тридцать словно замерли… но слушали ли они? Могли ли меня услышать?

Трудно сказать. Акустика в этих огромных вестибюлях непредсказуема. Я, например, точно знал, что человек, сидящий с открытой дверью на одиннадцатом этаже, слышал – с пугающей ясностью, – как разбивается о пол фойе стакан для коктейля. Верно и то, что почти каждое слово «Многоцветной леди» Грега Оллмена, гоняемой на максимальной громкости через двойные колонки «Сони ТС-126» в номере на двадцатом этаже, было слышно даже в зале для прессы в бельэтаже отеля. Но трудно предсказать, каковы будут тембр и сила моего собственного голоса в этой пещере. Не было и способа определить, достучался ли я до кого-то.

– Дисциплина! – рявкнул я. – Вспомните Винса Ломбарди! – Я помолчал, давая аудитории проникнуться, выжидая аплодисментов, которых не последовало. – Вспомните бомбиста Джорджа Метески! – крикнул я. – Вот у кого была дисциплина!

Этого никто в фойе, похоже, не разобрал, хотя я уловил первые признаки жизни на балконе подо мной. Приближалось время дармового завтрака в Имперском бальном зале внизу, и кое-кто из спортивных комментаторов-жаворонков, похоже, уже проснулся. У меня за спиной трезвонил телефон, но я не обращал внимания. Настало время кульминации… голос у меня срывался, но, невзирая на сип и срыв в петуха, я схватился за перила балкона и изготовился к откровенному неистовству отчаяния:

– Откровения, глава двадцатая, стих пятнадцатый! – возвестил я. – Кричите Аллилуйя! Да! Аллилуйя!

Теперь слушатели определенно реагировали. Я слышал возбужденные голоса, но местная акустика не позволяла различить отдельные крики, перекатывавшиеся по фойе. Они вторят моему «Аллилуйя»?

– Еще четыре года! – возопил я. – Мой друг генерал Хейг поведал, что силы тьмы теперь контролируют страну. И они будут править нами еще четыре года! – Я прервался, чтобы отхлебнуть виски и продолжил: – А Ал Дэвис сказал, что кто не записан в книге жизни, тот будет брошен в озеро огненное!

Заведя свободную руку за спину, я ударил себя между лопаток, чтобы замедлить тварь.

– Сколькие из вас будут сброшены в озеро огненное в следующие четыре года? Сколькие уцелеют? Я говорил с генералом Хейгом, и он…

Тут меня схватили за руки и резко дернули назад, расплескав мою выпивку и прервав проповедь на самом пике.

– Скотина психованная! – завопил голос. – Посмотри, что ты натворил! Только что звонил управляющий! Возвращайся в номер и запри чертову дверь! Он хочет нас вышвырнуть!

Телевизионщик из Питсбурга пытался оторвать меня от кафедры, но я вывернулся из его рук и вернулся на балкон.

– Это супервоскресенье! – крикнул я. – Хочу, чтобы все вы, бестолковые сволочи, собрались через десять минут в фойе, дабы мы могли восславить Господа и спеть национальный гимн!

Тут я заметил, что телевизионщик со всех ног бросился бежать к лифтам, и при виде такого дезертирства что-то у меня в мозгу перещелкнуло.

– Вот он! – крикнул я. – Он направляется в фойе! Берегитесь! Это Ал Дэвис. У него нож!

Теперь в фойе и на балконах подо мной засновали люди. Но уже собираясь юркнуть назад в номер, я заметил, как стеклянный лифт с одинокой фигуркой внутри пошел вниз… он был видим всем в здании: попавшее в ловушку и обезумевшее животное медленно спускалось на виду у всех, от рассыльных в кофейне на первом этаже до Джимми Грека на балконе надо мной, спускалось на заклание разозленной толпе внизу.

Понаблюдав за ним с полминуты, я повесил на дверь табличку «НЕ МЕШАТЬ» и повернул ключ на два оборота. Я знал, что вестибюля лифт достигнет пустым. По пути вниз было по меньшей мере пять этажей, где телевизионщик мог выпрыгнуть и постучаться в чью-нибудь дверь, ища убежища в номере друга. Толпа в вестибюле не успела достаточно рассмотреть его через затемненное стекло лифта, и после его никто не узнает.

Да и вообще на тот случай, что кто-то пожелает отомстить, времени уже не оставалось.

Неделя выдалась скучная, даже по стандартам спортивных журналистов, но вот Большой матч приближается. Еще один дармовой завтрак, еще раз в автобусе на стадион, и к вечеру все будет кончено.

Первый журналистский автобус отходил по расписанию в 10:30, за четыре часа до вбрасывания, поэтому я решил, что у меня еще есть время расслабиться и вести себя по-человечески. Налив горячую ванну, я включил стереомагнитофон в розетку рядом с ней и следующие два часа провел в парном ступоре, слушая Розали Соррелс и Дага Сэхма, лениво жуя ломтик Mr. Natural и читая «Записки о кокаине» Зигмунда Фрейда.

Около полудня я спустился в Имперскую столовую почитать утренние газеты за заветревшимися остатками бесплатного завтрака НФЛ, а потом заглянул в бесплатный бар за несколькими «кровавыми мери» и лишь потом лениво побрел на последний автобус (специально для бригады CBS), где были снова «кровавые мэри», «отвертки» и заправляющий этим цирком, у которого все, похоже, было на мази.

В автобусе на стадион я сделал еще несколько ставок на «Майами». В тот момент я хватался за что угодно, и плевать на соотношение. Ночка выдалась долгая и нервическая, но главное, что надо было сделать до начала мачта, – проповедь и написание вводной, уже позади, и остаток дня казался проще пареной репы: постараться не влипнуть в неприятности, не напиться до чертиков и суметь забрать выигрыш.

* * *

Общее мнение тысячи шестисот или около того спортивных журналистов в Хьюстоне были за «Майами» почти два к одному. Но в нашей стране найдется лишь горстка спортивных журналистов, у кого хватит ума вылить мочу из собственных ботинок, и к вечеру субботы несколько «умников» явно переметнулись на сторону «Миннесоты» с запасом 1.7. Пол Циммерман из New-York Post, автор «Руководства по футболу для мыслящего человека» и ответа братства спортивных журналистов политическому гуру Washington Post Дэвиду Броудеру, традиционно организовал собственный ставочный фонд прессы: любой из своих мог бросить в кубышку доллар и предсказать финальный счет (письменно, на доске сводок пресс-центра, чтобы весь мир видел) – и чей прогноз оказывался вернее всего, получал около тысячи долларов.

Так, во всяком случае, выглядело в теории. Но на практике только 400 или около того журналистов готовы были рискнуть выступить с публичным прогнозом исхода матча, который – даже для дилетанта вроде меня – казался настолько очевиден, что я все, что было, поставил против «викингов», – и плевать, из какого расчета принимали ставки. Уже в половину одиннадцатого утра в воскресенье я звонил букмекерам на обоих побережьях, удваивая и утраивая ставки. И к тридцати минутам третьего пополудни воскресенья, через пять минут после свистка, я понял, что мои труды увенчались успехом.

Мгновения спустя, когда «Дельфины» еще раз прошли длину поля на тач-даун, я начал собирать деньги. Окончательный счет был болезненно ясен уже на половине первой четверти, – и вскоре после этого редактор Sport Magazine Дик Шэпп, перегнувшись через мое плечо в ложе для прессы, бросил мне на колени две бумажки – пятерку и двадцатку.

Я улыбнулся:

– Господи Иисусе, ты что, уже сдался? Матч далеко не окончен, дружище. Вы, ребята, упали всего на двадцать один пункт, а еще ведь осталась еще половина.

Он грустно тряхнул головой.

– Ты не рассчитываешь, что во втором тайме они соберутся? – спросил я, убирая его денежки.

Он только молча на меня посмотрел… потом указал взглядом на бульонистую дымку над стадионом, где, почти невидимый в тумане, завис дирижабль «Гудьер».

* * *

Когда я много месяцев назад затевал этот обреченный репортаж, идея была такая: проследить одну команду от отборочных матчей до финала суперкубка и по ходу попытаться зафиксировать все имеющиеся – во всяком случае в никсоновском духе – параллели между профессиональным футболом и политикой. В тот момент главной проблемой было, какую команду выбрать. Она должна иметь приличные шансы дойти до финала, а еще надо было подобрать такую, с какой я мог бы мириться сравнительно долгое время.

Начинался ноябрь, и список кандидатов включал эдак половину Лиги, но я сократил его до четырех команд, где уже знал кое-кого из игроков: «Лос-Анджелес», «Майами», «Вашингтон» и «Окленд»… и после многих дней тяжких раздумий выбрал «Окленд».

Свою роль сыграли два фактора: 1) я уже сделал крупную ставку восемь к одному, что «Окленд» дойдет до финала, – в отличие от четырех к одному на «Редскинс» и двух к одному против «Миннесоты»… и 2) когда я позвонил Дейву Берджину, бывшему эксперту по Сан-Франциско и спортивному редактору Washington Star News, он сказал, что во всей Лиге есть только две команды чокнутые настолько, чтобы я хоть что-то для себя в них нашел: «Питтсбург» и «Окленд».

* * *

Ну… прошло три месяца, а меня все еще мучает вопрос, в какую тюрьму, морг или психушку я попал бы, случись мне выбрать одну из других команд.

Даже сейчас – на расстоянии почти двух тысяч миль и двух месяцев от штаб-квартиры «Рейдере» в Окленде – всякий раз, когда я вижу футбол, моя рука тянется к першне для льда.

И вспоминая о том кошмаре, я утешаюсь лишь тем, что не стал писать про «Даллас Ковбойс». Дело в том, что перед самым разговором с Берджином я прочел свирепый роман «Северный Даллас сорок», бывшего флангового полузащитника «Ковбоев» Пита Джента, и он настолько подогрел мой интерес и к Далласу, и к «Ковбоям», что я едва не бросил «Окленд» и не двинул в Техас…

По счастью, мне хватило ума остановиться на «Окленде», что менее через три недели привело к череде личных и профессиональных катастроф – начиная от полномасштабной клеветы и избиения охранниками возле раздевалки «Рейдере» и заканчивая безоговорочным изгнанием с поля, из раздевалок, ложи для прессы и (из-за неприятных догадок, какие неизбежно возникли бы в отношении любого игрока, появившегося со мной на публике) фактически изо всех баров, ресторанов, магазинов, торгующих товарами для животных или оружием в районе залива, где случайно может очутиться любой из игроков «Рейдере».

Причины всему этому до сих пор не совсем ясны или, может, ясны, но я не в силах осознать истинного смысла случившегося. Возможно, это воплощение в жизнь поговорки «Не рой другому яму» в сочетании с парой-тройкой зомби в придачу.

II

\"Тебя вышвырнули со стадиона \"Рейдере«?За что?За слухи о наркотиках? [Смех] Ну, приятно знать, что и журналистов теперь так же смешивают с дерьмом, как вот уже лет десять футболистов… Да, в каждой команде по-своему: меня, например, обменяли в Питтсбург, когда после стольких лет в «Окленде» я почти вышел наверх. Но, философски говоря, Национальная футбольная лига – последний бастион фашизма в Америке«.

Том Китинг, полузащитник «Питсбургских сталеваров»

Чтобы попасть на тренировочный стадион «Окленд Рейдере», выезжаешь из Сан-Франциско по мосту Бей-бридж, потом двигаешь на юг по федеральной 17-й до съезда 18-й на Хигенбергер-роуд на южной оконечности Аламеда-бей, сворачиваешь в сторону Международного оклендского аэропорта, оглядываешься на гостиницу «Эджуотер» и бетонную коробку рядом, на которой значится «Окленд Рейдере», и снова сворачиваешь на север.

Миль через шесть за въездом в аэропорт, отелем «Окленд . Хилтон» и каналом для гоночных яхт шоссе сужается и ведет под уклон через сырую пустошь, поросшую искривленными сосенками (или карликовым дубом, или как там еще называют бесполезные мелкие деревца, которые растут вокруг заболоченных мест по всей стране или вокруг городков вроде Пенсакола и Портленд…), но это – Окленд или, по крайней мере, Сан-Леонардо, и чтобы уехать на двадцать миль из Сан-Франциско в такую глушь, нужна очень и очень веская причина.

…или хотя бы пристойный повод.

В осенние месяцы с конца августа по декабрь регулярно сюда ездят только спортивные журналисты из окрестностей залива и те, кто состоит на жаловании у «Окленд Рейдере», а именно игроки, инструкторы, тренеры, администраторы и т.п. А единственная причина, почему они день за днем проделывают этот невеселый путь, – нервозный факт, что тренировочное поле и повседневная штаб-квартира «Рейдере» расположены – к худу ли, к добру ли – в вонючей пойме через залив от Сан-Франциско.

Найти стадион непросто, если не знаешь точно, где искать. С шоссе его выдают только железные конструкции, торчащие из сосенок в двухстах ярдах к западу от шоссе, и вышки, с которых парочка людей в дешевых лыжных куртках нацеливают большие серые кинокамеры на происходящее по ту сторону сосенного заграждения.

Поворачиваешь налево сразу за «киновышками», паркуешься на глинистой стоянке, полной новеньких «кадиллаков» и аляповатых спортивных машин, поднимаешься по травяному склону к одноэтажной бетонной коробке, похожей на собачью конуру или склад пепси-колы в Сент-Луисе, толкаешь большую железную дверь и идешь по бетонному же коридору со стенами, украшенными черно-серыми шлемами, мячами, красно-бело-синими стакерами НФЛ. И наконец, свернув за угол, попадаешь в тренажерный зал, лабиринт фантастически сложных устройств, где повсюду таблички, предостерегающие «неавторизованный персонал» держать свои чертовы ручонки при себе. Вот тренажер стоимостью шесть с половиной тысяч долларов спроектирован лишь для одного: растяжки затекших трапециевидных мышц, другой (стоимость восемь тысяч восемьсот) – клубок стальных кабелей, грузиков и петелек – для голеностопа и, если правильно его использовать, лечит растяжения, разрывы и ушибы всех мышц от бедра до ахиллесова сухожилия. Есть и другие приспособления для проблем со стопами, локтями и шеей.

Большим искушением было бы залезть во все и каждое устройство в здании – просто, чтобы проверить, как эти чудные агрегаты будут дергать тебя в разные стороны. Не меньшим искушением было поговорить с инструкторами и попробовать все лекарства, какие они могут предложить, но раздевалки профессиональных футболистов уже не пункты оптовой раздачи наркотиков, как было когда-то. Председатель Национальной футбольной лиги Пит Розелле – вкупе с президентом Никсоном и магнатами сетевого телевидения -постановил, что наркотики и профессиональный футбол несовместимы, во всяком случае на публике.

В первое же мое посещение раздевалки (и во все остальные, если уж на то пошло) я избегал и тренажеров, и инструкторов. Мне казалось, нет смысла на столь ранней стадии рисковать репортажем, хотя знай я, в какое дерьмо вляпаюсь, непременно залез бы в каждый механизм в здании и сожрал бы каждую таблетку, до какой сумел дотянуться.

Но тогда я считал, что надо вести себя «профессионально», а кроме того, в той первой экскурсии на тренировочное поле «Рейдере» меня сопровождал дружелюбный человечек по имени Ал ЛоКасале, который, когда я позвонил, назвался «исполнительным помощником» генерального директора и будущего владельца «Рейдере» Ала Дэвиса.

ЛоКасале провел меня через раздевалку, тренажерный зал и инструкторскую, потом через еще одну дверку поменьше, которая открывалась на зеленую дорожку вокруг двух футбольных полей, четырех ворот, множества блокирующих манекенов полузащиты и очень быстро двигающихся шестидесяти человек, разделенных на четыре группы на обоих полях.

Я узнал главного тренера Джона Мэддена, который на поле справа прогонял группу нападения через упражнения на короткие пассы. На втором поле ярдах в пятидесяти от меня другой тренер проводил упражнения для защиты, но на что, я так и не понял.

На дальнем конце того поля, где тренировалась защита, я увидел, как Джордж Бланда, сорокашестилетний запасной полузащитник «Рейдерса» и главный вбрасывающий тренируется с собственной группой инструкторов и один за другим вгоняет мячи «поверх голов» с линии тридцати или тридцати пяти ярдов. Бланда и его небольшая команда не обращали внимания на то, что творится на поле нападения или защиты. Их задача – чтобы Джордж сосредоточивался на голах с поля, и за два часа, что я пробыл на стадионе, он послал мячи по меньшей мере сорок или пятьдесят раз и ни разу у меня на глазах не промахнулся.

Еще двое были предоставлены сами себе. Один – в небольшом загончике у раздевалки, от которого ЛоКасале и несколько его ассистентов старательно оттесняли с полдюжины местных спортивных журналистов. Это был Рей Гай, новичок по пассам с воздуха и лучший кандидат на замену из «Миссисипи», который перед носом у стайки журналистов весь день запускал один мяч за другим по высокой дуге над группой защиты из пары мальчишек. Второй… Я даже не подозревал, с какой быстротой перемещается вдоль тренировочных полей этот худощавый человечек с сальными волосами в желтовато-коричневой куртке для гольфа, пока он вдруг не очутился рядом со мной, и я услышал, как он спрашивает у журналиста из Сан-Франциско, кто я такой и что я тут делаю…

Разговор происходил ярдах в десяти от меня, и большую его часть я разобрал.

– Что это за высокий парень с мячом в руке?

– Его фамилия Томпсон, – ответил Джек Смит, спортивный комментатор из Chronicle. – Он пишет для Rolling Stone.

– Для Rolling Stones? Господи Иисусе? Но тут-то он что делает? Это вы его привезли?

– Нет, он пишет большую статью. Rolling Stone – это журнал, Ал. Это совсем не то, что Rolling Stones, они рок-группа. А Томпсон – приятель Джорджа Плимптона, кажется. А еще дружит с Дейвом Бергином. Вы ведь помните Бергина?

– Срань господня! Бергин! Мы его отсюда шокером для скота выгнали!

Нисколько не опешив, Смит рассмеялся.

– Не беспокойтесь, Ал, Томпсон нормальный парень. Он написал хорошую книгу про Лас-Вегас.

Ну надо же! Вот оно… если они ее читали, мне конец. К тому времени я сообразил, что странный, похожий на сутенера или жучка на скачках, типчик по имени Ал на самом деле пресловутый Ал Дэвис – генеральный директор и фактический владелец (пока не будет улажен гадкий иск, который в начале года будет рассматриваться в суде) «Окленд Рейдере» и всего, что к ним прилагается.

Дэвис оглянулся на меня через плечо, но обратился к Смиту:

– Уберите отсюда этого гада. Я ему не доверяю.

Я услышал его вполне отчетливо и будь у меня хоть крупица здравого смысла, сразу отказался бы от статьи по причинам крайней и экстремальной предубежденности команды. Надо было позвонить в редакцию и сказать, мол, не перенес дурной атмосферы, и сесть на первый же самолет в Колорадо. Но я пристально наблюдал за Дэвисом, и мне пришло в голову, что адская напряженность в нем очень и очень напоминает мне другого оклендского головореза, с которым я общался несколько лет назад, – бывшего президента «Ангелов ада» Ральфа «Санни» Барджера, который только что отвертелся от обвинения в убийстве нескольких человек, отделавшись, по слухам, обвинениями поменьше, вроде «применение насилия с целью убийства» или «владение огнестрельным оружием» (автоматы), «владение героином с целью продажи» (четыре фунта)«, «сексуальные домогательства к двум малолетним с целью насильственной содомии».

Все это я прочел в Chronicle… но… Какого черта? К чему умножать клевету? С обществом, которое упрятывает Барджера за решетку, а из Ала Дэвиса делает респектабельного миллионера, шутки плохи.

Так или иначе, история моих странных и официально скверных отношений с Алом Дэвисом слишком запутана, чтобы подробно разъяснять ее в данный момент. Я провел несколько дней, расхаживая вместе с ним вдоль тренировочного поля «Рейдере» – перед матчами с «Питтсбургом», «Кливлендом» и «Канзас-сити», – и на моей памяти, говорил он единственно про «детерминизм окружающей среды». Он довольно много распространялся на эту тему, но в моих заметках нет ничего конкретного.

Вскоре после того как я подслушал, что он приказывал Смиту от меня избавиться, я подошел к нему и каким-то образом завязал разговор о том, что, дескать, проблемы с покупкой земли в Аспене у него оттого, что кое-кто там считает, мол, его деньги «грязные» – из-за его всем известных связей в Вегасе.

– Ха, какие проблемы! – сказал я. – Как-то я баллотировался в Аспене на шерифа. Я неплохо знаком с теми краями и могу утверждать наверняка, что по крайней мере половина тамошних денег грязнее любых, какие вы как-либо заработаете.

Остановившись, он уставился на меня с интересом.

– Баллотировались на шерифа? – переспросил он. – В Аспене, штат Колорадо?

– Ну да, – кивнул я. – Но мне не хочется про это рассказывать. Мы недотянули совсем немного, но что политика, что футбол, проигрыш есть проигрыш, так? Один голос, одно очко…

Криво усмехнувшись, он снова начал вышагивать.

– Плевал я на политику, – сказал он, а я поспешил вдоль прочерченной известью боковой полосы, чтобы не отстать. – Меня интересуют только экономика и внешняя политика.

«Господи Иисусе! – подумал я. – Экономика, внешняя политика, детерминизм окружающей среды… да этот ублюдок мне лапшу на уши вешает».

Мы еще немного прошлись, потом он вдруг повернулся ко мне.

– Чего вам надо? – резко спросил он. – Зачем явились?

– Ну… – протянул я. – Так сразу объяснить непросто. Почему бы нам не выпить завтра пива после тренировки, и я….

– Завтра не могу, – быстро вставил он. – Я тут бываю по средам и четвергам. Когда я тут, люди нервничают, и я стараюсь пореже тут появляться.

Я кивнул, но что он имел в виду, понял лишь через час или около того, когда тренер Мэдден дал знак к окончанию тренировки, но Дэвис внезапно выскочил на поле, схватил полузащитника Кена Стэблера, а еще незнакомых мне принимающего и заднего полузащитника, заставил их прогнать ту же распасовку (быстрый пас на пятнадцать ярдов, когда принимающий получает мяч точнехонько на пересечении линий ворот и «аут») по меньшей мере двенадцать раз кряду, пока они не проделали все именно так, как он хотел.

Таково мое последнее воспоминание об Але Дэвисе: в Окленде темнело, остальные игроки команды уже ушли в душ, тренер с мудрым видом вещал перед сворой местных спортивных журналистов, где-то за ограждением выходил на взлетную полосу большой реактивный самолет… А тут владелец самой чокнутой команды в профессиональном футболе бегал в сумерках по тренировочному полю, как амфетаминщик из ада, со своим полузащитником и парой ключевых игроков, настаивая, чтобы они повторяли снова и снова один и тот же финт, пока не получится как надо.

Это был единственный раз, когда мне показалось, что я действительно понимаю Дэвиса. Мы и потом разговаривали о том о сем, но обычно о футболе – всякий раз, когда я приезжал на стадион и гулял с ним вдоль боковой. И где-то на третьей неделе моих нерегулярных наездов он, едва завидев меня, начал вести себя крайне нервно.

Я никогда не спрашивал почему, но было очевидно: что-то изменилось, пусть даже вернулось к норме. Как-то после тренировки в середине недели я сидел с одним игроком «Рейдере» в кабаке на шоссе в город, и он сказал:

– Слушай, я собрался уже в кучу ринуться, как вдруг оглянулся и едва дуба не дал, увидев, как вы с Дэвисом стоите рядом у боковой. Я подумал: «Господи, мир и впрямь меняется, если видишь такое – Хантер Томпсон и Ал Дэвис. Черт, да это первый раз, когда я хоть кого-то вижу с Дэвисом на тренировке. Сволочь всегда один, расхаживает и расхаживает как гребаная зверюга в клетке…»

* * *

Тем временем, пребывая в блаженном неведении относительно надвигающейся развязки, я постарался как можно больше разузнать об истинной подоплеке профессионального футбола: посмотрел съемку матча «Денвер»-«Даллас» в компании нескольких игроков «Рейдере», которые непрерывно комментировали происходящее, пытаясь простыми словами объяснить медлительному мирянину, что творится на экране и как это может отразиться или не отразиться на будущем матче «Денвер»-«Окленд» в ближайшее воскресенье.

Целью совместного просмотра было показать мне (в замедленной скорости и с возможностью повтора) то, чего никогда не поймут на трибунах или в ложе для прессы. Сделано это было в порядке личного одолжения, – тогда ни я, ни кто-либо из игроков «Окленда» еще не догадывался, что меня вот-вот изгонят. Если бы в то время я писал статью о мотоциклисте-трюкаче Злодее Книвеле, я бы попросил его о том же: посмотреть с ним вечерок фильмы с прыжками на мотоцикле и чтобы он пошагово объяснял каждый прыжок, а заодно рассказывал, что было у него в голове в каждый данный момент.

А потому далее следует непрерывный комментарий группки профессиональных футболистов, которым осталось всего несколько матчей до суперкубка и которые смотрят фильм о матче между двумя командами: одну из них им предстоит побить в воскресенье, чтобы попасть в полуфинал, а с другой встретиться в самом суперкубке. Смотрели мы «Денвер»- «Даллас» за второе декабря. «Даллас» победил 22:10 – что, впрочем, не имеет значения, потому что профессиональные футболисты смотрят матчи, чтобы узнать, не кто выиграл, а кто проиграл. Они смотрят ради тенденций, сильных и слабых мест конкретных игроков, а в данном случае они еще и стремились перевести свои реакции на язык, близкий мне самому, что привело к некоторым неловкостям.

В обычных обстоятельствах я сумел бы распознать все голоса в этой основательно отредактированной расшифровке, но по причинам, которые вскоре станут, если уже не стали очевидными, я решил, что всем нам будет удобнее, если голоса моих приятелей я окрещу одним псевдонимом Рейдер. Это лишает реплики остроты, зато затрудняет псам из службы безопасности НФЛ докучать хорошим парням и обвести красным карандашом их имена за то, что водились с Наркошей.

III

НЕ ПРИМИТЕ МЕНЯ ЗА КАКОГО-НИБУДЬ ЧИТАТЕЛЯ

Я пришел сюда помочь вам избавиться от страданий. Вам известно, что пути Господни неисповедимы. Если верите в Бога, не можете не увидеть:

МАТУШКА Робертс

ЧИТАЕТ АУРУ И ДАЕТ СОВЕТЫ.

ЕДИНСТВЕННАЯ И НЕПОВТОРИМАЯ,

ОДАРЕННАЯ ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА

родилась на свет с богоданным даром помогать людям и этому посвятила свою жизнь. С полуслова назовет тебе имена друзей и врагов. Расскажет все, что ты хочешь знать про здоровье, брак, любовь, развод, ухаживания, игру на бирже и всевозможные деловые предприятия.

Расскажет, какие перемены, хорошие или дурные, стоят или не стоят того. Избавляет от сглаза и всяческого невезения. Стопроцентно воссоединяет рассорившихся супругов, добивается скорых и счастливых браков. Излечивает от печали и депрессий и направляет на путь счастья и успеха. Дает здравые и практичные советы во всех жизненных делах, каковы бы они ни были. Убедись сам: она превосходит всех медиумов, к кому ты обращался в прошлом. Место, куда можно, не смущаясь, привести друзей.

1/2 цены при представлении рекламного листка

По будням и в выходные дни – с 8 до 22 часов

1609 3. Алабама тел. JA 3-2297

Предварительная договоренность необязательна

См. адрес

Ах, да, матушка Робертс… я нашел ее рекламку в автобусе и сунул себе в карман, думая, может, позвоню в понедельник и договорюсь о встрече. У меня к ней много было концептуальных вопросов, вроде «Зачем я тут, матушка Робертс?», «Что все это значит?», «Я, наконец, стал профессионалом?», «Это правда конец?», «Нам надерут зад в Хьюстоне?»…

«Да ладно, шучу, Матушка Робертс, просто голову морочу – самую малость для проверки? Ага, гнул-то я к крайне ~ важному вопросу… Нет, не робею, просто я с Севера, а там у людей губы от холода десять месяцев в году смерзлись, потому говорить мы научаемся только под конец жизни… Что? Старый? Ну, тут ты пальцем, жезлом или еще чем там прямо в точку попала, мамаша Робертс, потому что гребаная правда, что всю неделю я чувствую себя неимоверно дряхлым… И что? Погоди-ка, черт побери, я еще до дела не дошел, а оно… Что? Нет, я никогда, никогда не ругаюсь, Матушка Робертс. Это был вопль боли, беззвучный крик души, потому что у меня в этом городишке серьезные неприятности, и… Да, я белый, Матушка Роберст, и мы оба знаем, что я ничегошеньки не могу с этим поделать. Ты что-то имеешь против белых? Нет, давай в это не вдаваться. Просто давай я задам тебе вопрос, и если ты не найдешь прямой и разумный ответ, обещаю, больше я к тебе приходить не буду… Потому что я хочу, чтобы ты, Матушка Робертс, сказала мне вот что… и я очень, очень серьезно… Почему я вот уже восемь дней в Хьюстоне и никто не предлагает мне кокаин?.. Да, я так и сказал, кокаин, и между нами девочками, очень надо… Что? Наркотики? Конечно, я говорю про наркотики? У тебя в объявлении говорилось, что ты можешь ответить на мои вопросы, утолить, так сказать, все печали… Ладно, ладно, слушаю… Ага, ага… Но позволь тебе кое-что сказать, Матушка Робертс, меня зовут Ал Дэвис и я издатель Reader’s Digest… Ага, и прямо сейчас могу тебя сдать за ложную рекламу… Да, пожалуй, даже могу собрать своих ребят и заглянуть сегодня попозже; нам нужны объяснения этой антихристианской хрени. В этой стране хватает проблем и без таких, как ты, толкающих кокс людям в серьезной беде…»

В этот момент Матушка Робертс хлопнула трубку на рычаг. Один Бог знает, что она подумала и какой напасти ждет, когда на Хьюстон спустятся сумерки. В ее дом собирается редактор Reader’s Digest с взводом головорезов, каждому из которых до чертиков хочется кокаина и мести. Жуткая ситуация.

На самом деле я позвонил Матушке Робертс только в понедельник, но идея поехать в Галвестон и писать про интрижки вокруг суперкубка из номера задрипанного мотеля у волнолома бродила у меня в голове едва ли не с первого же часа, как я вселился в желанный любому журналисту номер для прессы в «Хаятте».

Поразмыслив, я задним числом жалею, что так поступил. Что угодно лучше бесполезной недели в Хьюстоне в ожидании Большого матча. Как дома я чувствовал себя только в стрип-баре со спорадическими драками под названием «Голубая лиса» – он находился на Саут-мейн, почти за городом. С кем бы я в Хьюстоне ни разговаривал, никто про него не слышал, и два спортивных журналиста, которые единственные рискнули со мной туда пойти, влипли в потасовку, закончившуюся тем, что нас полили слезогонкой работающие под прикрытием копы отдела по борьбе с проституцией и наркотиками – они случайно забрели в бар, когда там началась заварушка.

Но это совсем другая история, и сейчас на нее нет времени, может, в другой раз. Две саги в одну статью не втиснуть: одна про «Кактусовую комнату» Большого Ала в Окленде, другая – про «Голубую лису» в Хьюстоне – останутся за кадром.

Зато есть место для третей – для легенды, засевшей в головах пары десятков легковерных спортивных журналистов на суперкубке, – скверная история про то, как три или четыре дня перед суперкубком я накачивался героином в номере семидолларового мотеля у волнореза в Галвестоне.

Помнится, я рассказал ее в пресс-баре «Хаятт-Ридженси», просто молол всякую чушь со скуки, а после начисто забыл, пока один из местных спортивных журналистов не подошел ко мне пару дней спустя с вопросом:

– Слушай, говорят, ты на прошлой неделе несколько дней в Галвестоне провел?

– В Галвестоне?

– Ага? Я слышал, ты заперся в мотеле и три дня подряд колол себе героин.

Оглядевшись, чтобы проверить, кто меня слушает, я глуповато улыбнулся.

– Ха, больше-то делать было нечего, так почему бы не загрузиться в Галвестоне?

Передернув плечами, он уставился в свой «Олд кроу» с водой. Я же глянул на часы и повернулся уходить.

– Пора принять дозу, – сказал я. – Увидимся потом, когда подзаправлюсь.

Он хмуро кивнул, а я отошел подальше, и хотя до конца недели мы виделись по три четыре раза на дню, больше он со мной не заговаривал.

Большинство спортивных журналистов знают про наркотики так мало, что говоришь с ними о них на свой страх и риск. Для меня это довольно просто: меня прет, когда у них глаза на лоб лезут, но может обернуться катастрофой для профессионального футболиста, который по небрежности ошибается, предположив, что собеседник, упоминая про крэк, знает, о чем говорит. Любой профессиональный спортсмен, разговаривая о наркотиках со спортивным журналистом (даже таким, у которого самые лучшие и самые конструктивные намерения), сильно рискует. Профессиональный футбол сегодня пронизан истерией из-за наркотиков, и брошенного вскользь замечания – даже бессмысленного – в баре родного города хватит, чтобы очутиться на месте свидетеля на слушаниях в комитете Конгресса.

Э… наркотики, опять это слово. В кругах НФЛ в прошлом году его трудно было избежать – как слов «ракеты» на выборах Кеннеди-Никсона в 60-м или «закон и порядок» в 68-м.

1973-й был довольно скучным пресс-годом для конгрессменов. Сенатская комиссия по Уотергейту оттянула на себя большую часть чернил и эфирного времени, и среди немногих конгрессменов, кто умудрился прогнать собственную гичку через этот барьер, был впавший в маразм 67-летний бывший футбольный тренер из западной Виргинии по имени Харли Стэггерс.

В спастическом промежутке между допросами Джона Дина и «Боба» Холдемана конгрессмен Стэггерс сумел завладеть вниманием одного голодного журналиста из New York Times и объявить, что его комитет – подкомитет по расследованиям – в ходе изучения «употребления наркотиков среди спортсменов» наткнулся на самое настоящее осиное гнездо и что комитет готов (или в отсутствие дальнейших доказательств почти готов) серьезно отнестись к своему естественному человеческому долгу и очень скоро разродится законопроектом, который потребует индивидуальных анализов мочи от всех профессиональных спортсменов, и особенно профессиональных футболистов. Тесты будут проводить профессиональные урологи, оплачиваемые федеральным правительством из денег налогоплательщиков, и если у кого-то из сволочей моча окажется красной (или зеленой, или голубой, или еще какой), их… их… э… а ладно, комитет Стэггерса еще обмозговывает вопрос наказаний.

Возможно, «изучает» более уместное слово. Или «обдумывает»… Вот именно, они до сих пор обдумывают… И да сжалится Господь над любым мускулистым дегенератом, чья моча окажется красной, если Харли умудрится провести свой законопроект. На Капитолийском холме ходят слухи, что конгрессмен Стэггерс уже сейчас договаривается о создании идеального, полузакрытого «Исправительного и реабилитационного центра для спортсменов» на месте заброшенной ракетной базы в окрестностях Тонопы, штат Невада.

* * *

А тем временем вице-президента Соединенных Штатов вышвырнули с должности и исключили из корпорации юристов в его родном штате Мэриленд, и самому президенту вот-вот официально предъявят обвинение во «взломе и заговоре», что неизбежно повлечет за собой импичмент, и вся структура нашего правительства превратилась в затхлую насмешку над самой собой и всеми, кто когда-либо в нее верил.

Чем это обернется для Харли Стэггерса, трудно сказать. Большое искушение позвонить ему: в Вашингтоне две минуты восьмого утра, и, подозреваю, он давно проснулся и задает ежедневную трепку своим питбулям в гараже на заднем дворе и ждет звонков репортеров.

– Что нового, Харли? Кому бояться?

– Ну… Давай скажу так. Нам доподлинно известно, что ситуация вышла из-под контроля, и я намерен положить этому конец.

– Конец чему, Харли?

– Неважно. Ты знаешь, о чем я. (Пауза.) Позволь тебя кое о чем спросить. Фраза вроде «Игра на полях Западной Виргинии» для тебя что-нибудь значит? (Пауза.) Подожди-ка… где ты вырос? Да что с тобой… (пип-пип-пип)

Вот черт… опять отвлекся на пустяки. В голове у меня смутно вертится, что я подписал контракт, где говорилось, что ничего подобного я больше делать не буду: одним из условий того, что меня возьмут на постоянную работу, была оговорка, что я перестану отвлекаться.

Но, как сказал Грегг Оллмен: «Я столько времени потерял … на чувство вины…»

У меня шевелится мыслишка о связи между суперкубком и «Аllman brothers» – диковатая музыкальная тема, которая проникает во все треклятые статьи, которые мне выламывают руки написать. Звук «Allman brothers» и дождь. В прошлом году шел дождь, заливая балкон моего тускло освещенного номера гостиницы на Сансет-стрип в Голливуде… И опять-таки дождь за окнами офисного здания в Сан-Франциско, где я наконец печатал «статью».

А теперь, почти год спустя, основное, что я помню про суперкубок в Хьюстоне, – дождь и серый туман за окном очередного гостиничного номера и одурелый звук «Allman brothers» из все того же магнитофона, какой был у меня в прошлом году в Лос-Анджелесе.

И о том, и о другом матче вспомнить почитай нечего – во всяком случае такого, о чем стоило бы писать, и часы на стене снова напоминают, что скоро сдавать материал и что прямо сейчас нужно заполнить голодный, чистый лист бумаги здесь, в Сан-Франциско… А это значит, хватит думать про дождь и рок, надо быстренько скатиться в «профессионализм».

О нем-то моя статья.

А я склонен все чаще и чаще забывать про такие мелочи. Или просто их игнорировать.

Но какого черта? До пенсии уже недолго, можно и позаговариваться.

В Техасе быстро взрослеешь

И надо браться за ум,

Не то будешь ишачить на дядю

С другого конца городка.

Дуг Сам

Пол в мужской уборной «Хаятт-Ридженси» всегда дюйма на три устлан вчерашними газетами, на первый взгляд не тронутыми. Но присмотревшись внимательнее, понимаешь, что в каждой не хватает спортивного раздела. Эта уборная находилась возле газетного киоска и прямо напротив переполненного пресс-бара НФЛ, просторного помещения, полного телефонов и бесплатного спиртного, где большинство спортивных журналистов, отправленных освещать Большой матч, во время супернедели проводили по шестнадцать часов в сутки.

После первого дня стало болезненно ясно, что никому, кроме местных репортеров, нет смысла тащиться в автобусе на тщательно отрежиссированные «интервью у игроков», про которые нападающий «Дельфинов» Мэнни Фернандес сказал: «Словно каждый день ходишь к зубному, чтобы тебе поставили всё ту же пломбу». А потому приезжие журналисты стали использовать местных как своего рода подневольный «общий котел»… и тем очень походили на журналистскую шайку английского флота, тем более что у местных не было выбора. Каждое утро они ездили в гостиницы команд «Майами» и «Миннесоты» и покорно проводили ежедневные интервью, а часа через два эта масса бесполезной тарабарщины слово в слово появлялась в утренних выпусках Post или Chronicle.

Вход в отель виден с балкона бара для прессы, и всякий раз, когда с пачкой свежих газет входил курьер, журналисты крупных газет преодолевали тяжкие сорок восемь ярдов до газетного киоска и выкладывали по пятнадцать центов. Потом по дороге назад в журналистский бар останавливались отлить и всю газету – за исключением ключевого спортивного раздела – бросали на пол мужской уборной. Целую неделю слой держался такой толстый, что иногда трудно было открыть дверь.

В сорока ярдах оттуда на удобных диванах вокруг бесплатного бара господа из общенациональной прессы каждый день проводили часа два, просматривая местные спортивные разделы с нескончаемой массой клинически подробной информации, выдаваемой пиарщиками НФЛ, – на тот маловероятный случай, что удастся найти что-то, о чем стоило бы писать.

Разумеется, ничего такого не попадалось. Но это как будто никого не смущало. Главное – писать… вообще о чем угодно, босс: колышек, обходной маневр, чья-то цитата, даже слух, даже чертов слух.

Помню, как меня шокировали леность и моральная деградация никсоновских журналистов во время президентской кампании 1972 года, но в сравнении с элитными спортивными комментаторами, которые съехались в Хьюстон освещать суперкубок, это была стая росомах на амфетамине.

Впрочем, и интриги в матче не было. Время шло, и становилось все более очевидно, что мы \"тут просто\"работаем«. Никто не знал, кого в этом винить, и, хотя как минимум треть спортивных журналистов, съехавшихся ради этого сверхдорогого очковтирательства, доподлинно знала, что происходит, подозреваю, что лишь пять-шесть действительно изложили те циничные и презрительные оценки Суперкубка VIII, какие преобладали в разговорах в баре отеля.

Происходившее тогда в Хьюстоне имело лишь малое отношение к сотне статей, какие рассылались ежедневно. Большинство их были, по сути, бессовестным пересказом официальных пресс-релизов НФЛ, и говорилось в них о фантастических вечеринках, какие устраивали «Крайслер», American Express и Джимми Грек, а писали их с чужих слов люди, находившиеся по меньшей мере в пятидесяти милях от места событий.

Официальная вечеринка НФЛ по случаю суперкубка («поразительный техасский сельский праздник» вечером пятницы в «Астрокуполе») была такой же бурной, гламурной и захватывающей, как пикник «Элк-клаб» среди недели в Салине, штат Канзас. В официальном пресс-релизе говорилось, что эта беспрецедентная буффонада обошлась лиге более чем в сто тысяч долларов и привлекла таких личностей, как Джин Маккарти и Этель Кеннеди. Возможно, так оно и было, но я пять часов прослонялся по мрачному бетонному сараю «Астрокупола», и единственными знакомыми лицами оказались десяток спортивных журналистов из бара при отеле.

Любой, у кого был доступ к мимеографу и толика воображения, мог выдать минимум тысячу статей про «оргию неописуемого размаха» в доме Джона Коннолли, где почетным гостем был Ален Гинзберг и где одуревшие от наркотиков гости прикончили кухонными ножами тринадцать чистокровных лошадей. Большинство ребят из прессы могли почерпнуть эту историю из застольных разговоров в «рабочей комнате», чуточку переписать для достоверности и, не задумываясь, послать в редакцию.

* * *

Из-за пробок воскресная поездка в автобусе на стадион заняла больше часа. Вечером предыдущего дня я проделал те же шесть миль за пять минут… но при совершенно иных обстоятельствах. Стадион Раиса – на Саут-Мейн-стрит, по той же дороге, которая ведет от «Хаятт-Ридженси» к штаб-квартире «Дельфинов» на Мариотт, а еще к «Голубой лисе».

В автобусе заняться было нечем, только пить, курить да прислушиваться к любой болтовне, которой выдал бы себя внезапно прочухавшийся болельщик «Викингов», готовый расстаться с деньгами. Трудно оставаться спокойным и непринужденным в толпе потенциальных спорщиков, когда абсолютно уверен, что выиграешь любое пари, какое ни заключил бы. К этому моменту любой, в чьем голосе слышится хотя бы толика энтузиазма, превращается в потенциального лоха: обреченную и невежественную животину, которую следует осторожненько заманить на катастрофичное пари в последнюю минуту – и раздеть до последнего доллара.