– Мужчина, подсадивший Викторию, забрал жалобу и заново даст показания. С уточнениями, – начала Эмма. – Если исключить его обвинения в адрес Виктории Савиньи, его рассказ совпадает с тем, что мы услышали от девушки.

Вынырнувший из летаргического сна Патрик Гора спросил трубным басом:

– А что, если он связан с похитителем?

На лице Эммы отразилось удивление.

– А ну-ка, повтори…

– Может ли мужик, решивший подвезти девушку, быть замешан в этой истории?

– Патрик, я не улавливаю логики. – Она энергично встряхнула головой.

– Ну как объяснить… Девчонка в потрясении. Психологически. Она может считать, что голосовала на дороге и Дюплесси согласился ее подвезти, а на самом деле он-то и запер бедняжку в багажнике несколькими часами раньше. И кстати, мог пригрозить Виктории, вот она и сочинила историю для отмазки.

Казалось, что время остановилось.

Каким бы наивным ни выглядело замечание этого человека-горы – в ширину он казался больше, чем в высоту, – версия просочилась в мозги присутствующих, и все задумались. Дело больше десяти лет оставалось нераскрытым и, безусловно, обросло сложными версиями, вроде идеи Гора. Расследование провалилось по всем фронтам, родные Виктории одиннадцать лет жили в неведении, и теперь, когда девушка вернулась, живая и здоровая, сыщики не имели права взять и отвергнуть любую, пусть даже самую немыслимую версию.

Ассия объявила свое решение:

– Я предложу следователю взять пробы в багажнике перевернувшейся машины, – возможно, эксперты установят, была ли Виктория заперта внутри. Я договорюсь о переводе Дюплесси сюда и о максимально возможном продлении срока его содержания под стражей. Алмейда и Гора, покопайтесь в его прошлом, поднимите связи, узнайте все о его работе и поездках. – Окинув взглядом аудиторию, она закрыла папку, встала и подвела итог: – Итак. Эмма, Максим, Борис и Ахмед, ищите в досье по делу все, что может нас заинтересовать с учетом сегодняшних событий. Все документы хранятся здесь, вы их легко получите. Как только эксперты из Института судебной медицины отпустят Викторию, Максим и Борис попытаются восстановить последние одиннадцать лет ее жизни. Мы во что бы то ни стало должны поймать мерзавца и, если есть другие жертвы, спасти их как можно скорее!

14

Ночь проглотила горы, деревья, озеро и дома вокруг. Свет фонарей и лучи фар высвечивали небольшие участки, даря надежду на победу над тьмой.

В помещении бригады царила тишина, шла напряженная работа, некоторые все чаще поглядывали на часы, висевшие на дальней стене. Время неслось с бешеной скоростью, не позволяя вернуться к обычной гражданской жизни. В который уже раз дети не услышат сказку на ночь, а с женой не удастся посмотреть, пусть и в записи, финальный эпизод сериала. Да мало ли что еще придется пропустить… Позднее возвращение домой со службы лишает каждого из них нежной ласки и поцелуя на ночь, но не отменяет необходимости встать спозаранку и отправиться на службу, будь она трижды неладна. Можно подумать, они женаты на жандармерии. Неудивительно, что легавые крутят романы друг с другом: никто другой подобной жизни не вынесет.

Максим перечитывал показания, данные в 2009 году, и машинально вертел в руках кубик Рубика, который сложил уже раз сто. Борис бросил взгляд на свои хромированные часы и решил, что на сегодня хватит. Он был старшим по званию, и жандармы уже час ждали только его знака.

– День был тяжелый, – почти торжественно начал он. – Пожалуй, мы заслужили ночь нормального сна.

Все с облегчением вздохнули, зашуршала одежда, скрипнули стулья. Первыми и очень быстро смылись Патрик Гора и Тома де Алмейда, за ними потянулись остальные. Борис выключил свет, и потемки накинулись на рабочие места, как стая стервятников на еще не протухшую падаль.

По пути к выходу Максим миновал кабинет Ассии, и у него екнуло сердце. По установившемуся ритуалу ему следовало сидеть в машине и терпеливо ждать от нее знака. Эта игра длилась месяцами, и пока ни у кого не возникло подозрений на их счет. Само собой, оставался Борис, который, по мнению Максима, сверлил их с Ассией взглядом, стоило им оказаться в одном помещении, то есть много раз на дню. Эмму они, конечно же, поставили в известность, когда все только начиналось, но она бы не выдала их тайну даже под пыткой.

Коллеги Максима ныряли в ночь и удалялись по гравийным дорожкам, змеившимся между строениями казармы. Белобрысый верзила задержался на парковке и сейчас смотрел на автомобиль Максима – тот встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида. Окутанный темнотой, неподвижный, как ледяная статуя, Борис казался опасным.

Телефон Максима завибрировал, он посмотрел на экран и поднял глаза к зеркалу. Борис исчез.

– Слушаю.

– Я приеду к тебе, – сказала в трубку Ассия. – Сейчас кое-что закончу и через четверть часа стартую.

Максим вдруг осознал масштаб бедствия: он привык ежевечерне встречаться с ней у себя дома и совершенно забыл, что сейчас у него там сестра. Отправиться в квартиру Ассии не получится: нельзя бросить Элоди одну, ничего ей не объяснив.

Он привычным движением коснулся плетеного браслета на запястье, собрался с силами и пробормотал:

– Нет, это… невозможно. Я думаю…

– Если хочешь, поедем ко мне, но тогда тебе придется еще какое-то время подремать в машине.

– Знаешь, Ассия, я совершенно вымотался. Устал как собака. Надо выспаться, так что увидимся завтра.

Ассия долго молчала, только дышала в трубку.

– Как скажешь, – в конце концов произнесла она.

– Тем радостнее будет новая встреча. – Максим попытался сгладить неловкость.

Они помолчали, потом она спросила прокурорским тоном:

– Снова туда пойдешь?

Ассия имела в виду «Гравити Зеро», ночной клуб с сомнительной репутацией, где посетители могли реализовать свои самые тайные фантазии. Впервые Максим попал туда четыре года назад – жандармы обыскивали заведение – и почти сразу стал завсегдатаем. Никакого сексуального подтекста – в «Гравити» бывали люди, готовые причинять ему боль, на что сам он не решался. В клубе никто никого не осуждал, и Максим смог наконец свободно выражать желания, странные для большинства смертных.

Ошибаешься, дорогая, я променял гнездо разврата на кушетку психоаналитика! – мысленно усмехнулся он.

– Ты ведь знаешь, что с этим покончено. Просто завтра будет напряженный день и…

– Ладно, ладно, отдохни как следует. До завтра.

* * *

Фары его машины вспарывали ночную темень, освещая отлогую дорогу к дому. Он заметил, что из гостиной на улицу льется бледный свет. Значит, Элоди никуда не ушла. Сердце забилось сильнее, глаза увлажнились.

Он выключил двигатель и несколько долгих минут сидел, вглядываясь в бескрайний мрак за лобовым стеклом, потом вышел, неверными шагами побрел к дому и вдруг остановился как вкопанный. Вдалеке под тусклым фонарем застыло в неподвижности животное со сверкающими глазами-бусинами. Лиса. Свет ласкал дивный рыжий мех зверя, превращая его в сказочное существо. Максим затаил дыхание, замер, точно окаменел, – ему даже показалось, что вот-вот остановится сердце. Встреча продлилась несколько мгновений. Вдалеке, где-то в глубине леса за дорогой, хрустнула ветка, и лисица бесшумно и стремительно исчезла в кустах.

* * *

Максим постучал, объявляя о своем возвращении, и приоткрыл дверь.

– Это я, – сказал он мягким, успокаивающим тоном.

Элоди стояла, закутавшись в его старый халат поверх своей одежды, и Максим вгляделся в нее, желая убедиться, что перед ним живая, реальная женщина, его сестра. Гостиная купалась в теплом рассеянном свете. Элоди села на диван и знаком подозвала брата. Вся эта сцена внезапно показалась ему такой же нереальной, как недавняя встреча с лисой.

Гнетущая тишина затянулась, и он решился заговорить первым:

– Прости, что так поздно вернулся, но я на службе. Сама понимаешь, какая у нас работа, а…

– Понимаю, конечно понимаю! – перебила его Элоди. – Мой брат пошел по стопам Анри, и я рада. Ты всегда жаждал бороться с несправедливостью…

Она улыбнулась, и ее лучистый взгляд согрел Максиму душу.

– Чем занималась весь день?

– Долго спала. И думала.

– О чем?

Она тяжело вздохнула, прежде чем ответить:

– О том, что́ смогу сказать тебе после всех этих лет.

– Я тоже об этом думал, – признался Максим, не глядя на сестру.

И снова тишина накрыла обоих, как заклятие.

– Ты злишься, Максим? – наконец спросила Элоди. – Не можешь простить, что я не пошла с тобой? С тобой и Анри?

Он смотрел на нее, пытаясь справиться с сумбуром в мыслях.

– Я каждый день спрашивал себя, почему ты осталась. Я злился, еще как злился. Иногда пытался поставить себя на твое место, хотел понять, но ничего рационального в голову не приходило. Ненавидеть было проще. Но сегодня ты рядом, и я уже не понимаю, что думаю.

Элоди ладонью накрыла его руку, холодную, как у мраморной статуи:

– Я осталась ради мамы.

Максиму показалось, что его ткнули шокером.

– Я хотела защитить ее и надеялась однажды перевербовать.

У Максима перехватило дыхание. Беспощадное чувство вины, как хищный зверь, раздирало внутренности. Получается, он поступил как трус, бросив все и вся, предоставив матери и сестре самостоятельно справляться с судьбой? Сестра была старше, что еще ему оставалось? Он больше не мог терпеть жизнь, которая поджаривала их на медленном огне.

Максим вспомнил слова доктора Катарини. Отец вверг семью в ад, когда Максиму едва исполнилось четыре года; Максим был жертвой, как мать и Элоди.

Он с трудом сглотнул, посмотрел сестре прямо в глаза и спросил:

– У тебя получилось?

Она расслышала недоверие в его тоне и убрала руку.

– Переубедить маму? Я двадцать лет твердила одно и то же. Вглядись, Максим, мне сорок, а выгляжу я на шестьдесят!

Ее нервный смех вывел его из равновесия.

– И все эти годы я пыталась представить, что с тобой сталось, – дрожащим голосом продолжила Элоди. – Повторяла себе, что мне следовало бросить этих психов и отыскать тебя.

Скатившаяся по щеке слеза упала на обивку дивана.

– Теперь ты здесь, – мягко, успокоительно произнес Максим.

Она пожала плечами – ее лицо было невозможно печальным – и прижалась щекой к груди брата. Его сердце бухало в груди, как литавры симфонического оркестра. Он решился погладить сестру по волосам и нашел ощущение приятным. Элоди закрыла глаза и отдалась волшебству момента, о котором мечтала все годы разлуки.

– Я сегодня видел Анри, – сказал он.

Она чуть напряглась и отстранилась.

– Я пока ничего ему не сказал. Боялся, что ты можешь снова исчезнуть…

Элоди крепче обняла брата и через тонкую ткань футболки почувствовала рукой глубокие шрамы, располосовавшие его спину. Сувениры от «Гравити Зеро». Она не сумела сдержать рыдание.

В комнате было тихо, как в монастырской келье. Они почти час не размыкали объятий, как родные люди, которыми движет настоящая любовь.

Идиллию нарушил телефон Максима, вибрировавший с такой силой, что откликнулся даже диван.

Максим изогнулся, достал смартфон и ответил.

– Не отрываю от дела? – раздался голос Эммы.

– Слушаю тебя.

– Ассия призвала меня в офис.

Имя любовницы подействовало, как едкая кислота.

– Есть новости, – продолжила Эмма. – Мать Виктории Савиньи явилась и принесла в клюве кое-что, способное двинуть расследование вперед. Поверь моему слову, аж спина холодеет.

15

Инес Зиглер отправилась по адресу, который ей указали.

Золотистая латунная табличка на ограде подтвердила, что она пришла куда надо. Место напоминало холл любого провинциального здания, построенного в конце семидесятых. Угасающий свет дня создавал мрачную атмосферу. Через матовое стекло входной двери она различила силуэт, который уже видела в этот день, несколькими часами раньше. Каблучки ее ботильонов звонко цокали по коричневым плитам пола, пока она шла к темному углу, украшенному унылой пластмассовой имитацией кактуса.

– Не назначь я вам свидание сама, это место нагнало бы на меня страху. Кажется, поздновато для встречи?

– Рабочий день затянулся.

Журналистка прищурилась, вглядываясь в силуэт человека:

– Что будем делать? Поднимемся к тебе, пропустим стаканчик?

Где-то залаяла собака, по соседней улице проехала машина, и снова наступила мертвая тишина.

– Нет, это не мой дом, я не могу.

Инес пожала плечами и с трудом сдержала раздраженный вздох: новый контакт был крайне важен, следовало вести себя осмотрительно. Она постарается держать себя в руках, хоть это и нелегко.

– Ладно, как скажешь. – Инес достала из кармана плаща толстый крафтовый конверт. – Держи.

Тень схватила и мгновенно спрятала его за спиной, как мальчишка – пакетик конфет, которые мать запрещает грызть.

– А наш уговор?

Высокая брюнетка сунула руки в карманы и слегка выпятила грудь.

– Ни один работавший со мной легавый об этом не пожалел.

Инес крутанулась на каблуках и зашагала к выходу. В дверях она оглянулась и последний раз обратилась к осведомителю:

– В конверте телефон с оплаченным тарифом, включи его поскорее и жди звонка.

Она исчезла в ночи, оставив за спиной шлейф цветочного аромата.

16

Ночь плотной мантией накрыла деревню, нефтяной пленкой стекая с гор в долину. Старые ставни хлопали на ветру. Виктория лежала без сна, широко открытыми глазами глядя в потолок.

Они с родителями рано поужинали, за столом почти не разговаривали, потом молились – снова и снова. Не Виктория, нет, – она наблюдала за ритуалом, чувствуя, как завязываются в узел внутренности. Что она тут делает? Безумие какое-то. Да еще и журналисты стали лагерем вокруг дома и, судя по всему, не собираются снимать осаду. Бред, да и только.

Внезапно шум у входа прервал ее размышления. Кто-то надевал пальто, зашуршала ткань, звякнула связка ключей. Язычок замка медленно повернулся, и человек вышел из дома. Мгновение спустя затарахтел двигатель автомобиля, эхо отдалилось. В дом вернулся тревожный покой, напоминающий неверное затишье перед бурей. В этом мертвом беззвучии даже собственное дыхание показалось Виктории слишком громким.

Она выждала несколько минут и наконец решилась выйти на воздух. Хотелось продышаться, не чувствуя на себе чужих взглядов, которые не отпускали ее в последние часы. Она оделась бесшумно, обулась и вышла из комнаты. Ступени старой лестницы заскрипели, и Виктория застыла на месте, прислушиваясь, различила громкий храп, доносившийся из комнаты в конце коридора, и поспешила вниз.

На улице ей показалось, что жизнь замерла, и только ветер, игравший еловыми лапами, напоминал, что время не зависло окончательно. Пушистые облака на черном бархатном небе ласкались к месяцу, цеплялись за него, как за утес в ватном потоке, и плыли дальше.

Виктория повернула голову, взглянула на широко распахнутую металлическую дверь гаража, вошла внутрь, дала глазам привыкнуть к темноте и принялась рассматривать всякую всячину, собранную отцом. Куча щепы для растопки огня, слева несколько запылившихся стульев, на дальней стене – полки из бросового дерева, стеклянные банки с медом, металлические – с краской и лаком, ящик с инструментами из прошлого века и десятки картонных коробок, затянутых паутиной. Вдоль правой стены, между самодельным приспособлением для барбекю из нижней половины бидона и газонокосилкой, стояли два велосипеда, словно бы ждавшие лучших деньков. У одного было проколото заднее колесо, но другой – тот, что поновее, – вполне сгодится. Виктория вывела его из гаража, прошла несколько метров, но в седло села, только миновав окна дома.

Сердце заходилось от волнения; по узкой дороге она вырулила с хутора, и прохладный ветерок просушил ее мокрые от слез ресницы. Спуск при лунном свете пугал и возбуждал одновременно, но продлился недолго. Очень скоро она оказалась на главной дороге, которую освещали тусклые фонари.

Виктория добралась до маленькой, мощенной булыжником площади, украшенной фонтаном со статуей рыцаря. Стоявшие по кругу старые здания с каменными аркадами наблюдали за жизнью деревни, как из первого ряда театральной ложи. В этот час почти все магазины были закрыты, работал только ресторан, где сидели припозднившиеся посетители, и бар – из-за запотевших стекол невозможно было понять, что внутри. Виктория оставила велосипед рядом с «доджем-генерал» и толкнула дверь заведения.

Внутри по ушам ударил рок, и она даже брезгливо поморщилась, на секунду прикрыв глаза: рассчитанный эффект – AC/DC вкупе с шумом и гомоном должна была создать обманчивое впечатление наполненного зала, хотя за столиком сидели несколько ровесников Виктории и еще два клиента устроились у стойки бара.

Виктория прошла между деревянными столиками по залу, оформленному в стиле современного американского салуна, с неоновым освещением и огромным конфедератским флагом над бутылками позади стойки, задумалась, не угодила ли она по ошибке в неонацистское гнездо, но люди у стойки явно были североафриканцами, а один из членов молодой компашки и вовсе темнокожим. Глупости, в этой горной деревеньке вряд ли кто понимает значение символики войны Севера и Юга. Скорее всего, для местных знамя южан – просто очередной символ, представляющий Дядю Сэма.

Она села на табурет у стойки и заметила рядом с флагом плакат с портретом Обамы, созданный знаменитым уличным художником Шепардом Фейри в красно-сине-белых тонах. Слава богу, в оформлении бара нет никакого политического подтекста.

– Привет! – Светловолосый бармен улыбнулся Виктории. – Что налить?

Она прочла названия коктейлей, написанные желтым мелом на доске над кассой, и решила быть проще.

– «Бадвайзер», пожалуйста.

Блондинчик весело изумился:

– «Бад» не держим, есть «Ла блонд дю Монблан» – светлый эль из солодового ячменя, местное пиво и лучшее из всех.

Виктория с трудом удержалась от смеха. Здесь все лишено смысла, но беспечная атмосфера – это то, что ей сейчас требуется.

– Пусть будет местное.

Бармен нырнул в один из холодильников, и в этот момент парень из группы, сидевшей за спиной у Виктории, подошел к стойке.

– Джуниор, захвати и мне еще двух «блондинок»! – крикнул он, поставил перед барменом две пустые бутылки, повернулся к молодой женщине и дружелюбно сказал: – Привет!

Он был в бейсболке, дырявой светло-серой футболке, белой ветровке и черных коротковатых обтрепанных джинсах. Виктория на глазок решила, что они ровесники, с разницей в год-другой, но гладкое – или свежевыбритое – лицо не позволяло определить безошибочно.

– Привет, – сдержанно ответила она.

Бармен вдруг вынырнул на свет божий с напитками, поставил два пива перед молодым человеком, третье подвинул на подставке к Виктории и быстро переместился в другой конец стойки, чтобы обслужить клиента.

– Ты нездешняя?

Удивленная вопросом, она отхлебнула пива, чтобы взять себя в руки, и сказала:

– Почему ты так решил?

– Будь ты местной, я бы тебя помнил! – Он весело оскалился, она улыбнулась в ответ. – Проездом здесь? Туристка? – Он с прищуром посмотрел в глаза Виктории и продолжил: – Нет! Дай угадаю. Ты жила в Париже или Нью-Йорке, потом решила, что популярность столиц раздута до невозможности, и предпочла лечить депрессию здесь, так?

Виктория готова была расхохотаться в ответ и чуть не поперхнулась, но подумала, что правильно сделала, придя сюда, вместо того чтобы сидеть взаперти в своей бывшей комнате с детской кроватью.

Она не успела ответить – от столика раздался недовольный окрик:

– Хватит любезничать, тащи нам пиво! В горле пересохло!

Молодой человек неохотно обернулся, шагнул к своей компании, внезапно остановился, оглянулся и бросил:

– Если никого не ждешь, присоединяйся к нам. Если хочешь.

Виктория несколько долгих секунд смотрела ему в глаза, улыбнулась, взяла свой стакан и пошла следом.

– Ну наконец-то! – воскликнул темнобородый парень.

– Представляю вам… – Ее первый собеседник обратил на Викторию вопрошающий взгляд.

И тут девушку постарше осенило.

– Стоп-стоп-стоп! – Она нацелила палец на незнакомку. – Ну точно, это ты! Виктория Савиньи! Обалдеть, поверить не могу!

Десять лет назад эта фамилия некоторое время была на устах у всех: в деревне тяжело переживали исчезновение девочки. Одно время считалось, что в округе свирепствует похититель, причем уже давно, и родители долго держали дочерей – ровесниц пропавшей – на коротком поводке. Забыть фамилию Савиньи, отбросившую темную тень и на весь 2009 год, и на маленькую альпийскую деревню, было невозможно.

Голоса смолкли, тишину нарушали только грохотавшие колонки. Время словно бы зависло на губах Виктории, мир перестал вращаться в ожидании ее реакции. Она кивнула, и в помещение вернулся гомон, какой раздается на стадионе, когда арбитр назначает пенальти одной из команд и ее болельщики возмущаются, не жалея легких.

– Ух ты! Невероятно! Ладно, садись.

Парень подвинул стул, и Виктория робко примостилась на краешке. Все на нее пялились; вдруг показалось, что стены вот-вот раздавят ее. Она глотнула пива и ощутила, как обостряются чувства.

– Ты повсюду, подруга, в телике и в интернете! – сообщила другая девица. – Какой у тебя инстаграм?[9]

– Прекрати, Сонья! Не наседай, она явно не хочет об этом говорить. Меня, кстати, зовут Альбан.

Виктория снова кивнула и поспешила успокоить его:

– Все в порядке, Альбан, не беспокойтесь.

– Ну а я, значит, Сонья. Вот Дебора, но мы зовем ее Рири – из-за сходства с Рианной. Это Себастьян, а придурочный коротышка в конце стола – Пабло.

Молчаливый юнец с пробивающимися усиками – ни дать ни взять несовершеннолетний подросток – бросил в девушку зажигалкой, которая упала в стакан, и разозлившаяся Сонья потребовала еще пива.

– Вот так все время! – прокомментировал Альбан, пожав плечами.

Виктория чувствовала на себе взгляды ребят – любопытствующие, озадаченные, потрясенные: все жаждали ответов. История, связанная с молодой женщиной, так прочно засела в их головах, что они не могли говорить ни о чем другом. Виктории было приятно оказаться в центре внимания, тем более что все вели себя доброжелательно, а бесцеремонность была приметой возраста.

Она глотнула еще пива, насладилась его вкусом и спросила:

– Что обо мне говорят?

– Тебе вроде как удалось сбежать после десяти лет заточения… Дурдом! – Альбан схватился за голову, изобразив растерянность.

– После одиннадцати, – едва слышно поправила Виктория.

Дебора – общими со знаменитой певицей, уроженкой Барбадоса, у нее были несколько букв в имени – нависла грудью над столиком, как будто хотела оказаться ближе к знаменитости.

– Получается, у тебя нет ни инстаграма, ни снэпчата, ни тиктока? И ты даже не знаешь, что все это такое?

Альбан нахмурился и легонько толкнул девушку в лоб:

– Кончай, Рири! Прости эту дурочку, Виктория.

– Нет проблем, Альбан, забудь! И да, Рири, ты права – ничего этого у меня нет.

– Ты везучая! – вмешался Себастьян и поднял стакан, как будто предлагал чокнуться за этот шокирующий факт. – Послушай меня, подруга, заведи блог в инете или снэпчате – ты даже вообразить не можешь, сколько у тебя будет подписчиков.

– Завязывай, кому сказано! Взять тебе еще пива, Виктория? – спросил Альбан, поднимаясь с места.

Он потянул ее за руку, чтобы отвести в сторону, они сделали несколько шагов к опустевшей стойке, и Альбан продолжил, понизив голос:

– Надеюсь, ты извинишь моих приятелей. Понимаешь, мы тут со скуки дохнем, а ты – вроде как заезжая звезда. В кои веки раз о нашей деревне пишут во всех газетах, но все равно это не повод так себя вести. Еще раз извини.

– Не морочь себе голову, я не обижаюсь. Чувствую себя слегка потерянной, и мне легко с теми, кто общается без церемоний. Почти все вокруг ходят на цыпочках, задают миллион вопросов, а на мои не отвечают.

– Лишний повод прекратить совать нос не в свое дело!

Виктория на секунду зажмурилась, усмехнулась и дружеским жестом похлопала Альбана по плечу. Время словно бы остановило свой бег, а мир вокруг размылся. Молодая женщина утонула в глубине глаз собеседника и как будто коснулась его души. По ее позвоночнику пробежала дрожь, и она тряхнула головой, гоня прочь рождающееся чувство. В этот момент дверь открылась и в бар вошла женщина с осунувшимся, бледным от тревоги лицом. Мари Савиньи оглядела зал, увидела Викторию и вздохнула с облегчением.

– Дорогая! – воскликнула она, перекрывая музыку. – Я везде тебя искала!

Лицо молодой женщины замкнулось.

– Похоже, мой вечер окончен, – с сожалением сказала она Альбану.

– Понятно. Ладно, захочешь увидеться – знаешь, где нас найти, – буркнул он.

Виктория сухо улыбнулась и подошла к Мари; та крепко обняла дочь, и девушка не стала сопротивляться, но через несколько мгновений отстранилась и сказала:

– Удачно, что ты здесь, мне нечем расплатиться.

17

Его ритуал не менялся.

Сначала я ничего не понимала, но принимала участие в игре, думая, что так меня быстрее освободят. Я очень быстро поняла – увы! – что бунтовать бессмысленно.

Он приходил насиловать меня по средам и субботам.

За десять с лишним лет он ни разу не отступил от этого правила. Мне следовало быть готовой для него, то есть вымыться и сбрить все волосы на лобке. В камере – так я называла комнатушку в несколько квадратных метров – имелась небольшая мойка, и каждую неделю он приносил мыло, гель для интимной гигиены, чистое полотенце, а иногда и махровые салфетки.

Каждую среду и субботу он выдавал мне вещи, которые я надевала при нем, но вовсе не потому, что ему нравился процесс. Он меня контролировал, хотел убедиться, что я подчиняюсь точно и беспрекословно. Как только я была полностью готова, он превращался в животное.

Вначале я задумывалась, откуда вся эта одежда, но очень быстро пришла к выводу, что он берет ее у своей жены или любовницы. Однажды я даже заподозрила, что вещи носила его мать. Я много чего воображала. Насчет всего – и того, что он со мной делает, и причин, по которым я там оказалась. За 3908 дней можно все обдумать, поверьте на слово.

Чаще всего он приносил мне платья, от них пахло духами «Angel» Тьери Мюглера. Я сразу узнала запах – я их воровала в «Сефоре», продавала и покупала себе сигареты, шмотки и косметику. В те годы эти духи были бешено популярны.

А еще он притаскивал сексуальное белье, ужасно старомодное. Красные или розовые чулки в сеточку, дешевый кружевной пояс и корсет – тоже дешевка из дешевок. В первые месяцы мои груди с трудом влезали в чашки бюстгальтера, было больно, но потом я сильно похудела, и проблема разрешилась. Понимаете, насколько я была беспомощна, в каком отчаянии находилась? Радовалась, что лифчик не врезается в тело, и не думала, что терплю изнасилования два раза в неделю!

Кстати, я была не до конца честна, сказав, что он никогда не нарушал правила «среда и суббота». Дважды он не трогал меня две недели, потому что был болен, но и еды не давал, и я чуть не умерла с голоду. Хорошо хоть вода из крана текла, иначе я бы точно сдохла. Только представьте: в меня впечатался стереотип поведения и я брилась и мылась, хотя знала, что он не придет! А желудок подводило от голода.

Он всегда брал меня сзади – должно быть, боялся, что в запале страсти маска слетит или я попробую ее сорвать. По средам и субботам я становилась на четвереньки на грязном, брошенном на пол матрасе (спала я на нем же) в одежде чужой женщины и белье, купленном специально для меня.

Он был очень груб.

К счастью, моего палача хватало всего на несколько минут – он просто удовлетворял животный позыв и не стремился продлить удовольствие. В моменты, когда этот фанат контроля был наиболее уязвим, он предпочитал минимизировать риск.

Как только он входил в меня, я поднимала глаза к отдушине в стене напротив, единственному источнику света в крошечной комнате. Она была закрыта кованой решеткой в виде двух переплетенных сердечек. Какая ирония! Каждую среду и каждую субботу он насиловал меня, а я устремляла взгляд на маленький световой прямоугольник и мысленно сбегала. Тело, оскверненное мерзким животным, освобождало мысли, и они улетали прочь, в воображаемый внешний мир.

Каждую среду и субботу я забиралась чуть дальше, и через 3908 дней мой внешний мир расширился до размеров земного шара.

Каждую среду и субботу к реальности меня возвращала золотая цепочка с медальоном, которая раскачивалась слева направо и справа налево в такт движениям его бедер.

После шестого сеанса он догадался, что я спасаюсь через отдушину, и заделал ее плотной тканью. Наверное, хотел помешать моему духу освобождаться от боли и унижения – я требовалась ему вся, без остатка. А может, просто боялся, что мои крики услышат соседи, всполошатся и вызовут полицию, положив конец его развлечениям.

Он ничего не мог со мной поделать: мой дух просачивался даже через микроскопические отверстия, и каждую среду и субботу я летела навстречу огромному свободному миру.

18

Он сидел, удобно расположившись на заоблачно дорогом дизайнерском диване, и наблюдал за информацией, мелькавшей на четырех огромных плазмах, образующих гигантский пиксельный прямоугольник. До предела упрощенная анимация биржевых котировок со всего мира и нескольких криптовалют могла бы запросто обойтись без 8К[10] активных матриц. Вдобавок мужчина мало что понимал в «бычьих» и «медвежьих» рынках[11] – для него имели значение только астрономические суммы, напитывавшие счета в райских офшорах планеты.

За стеклянными стенами роскошного шале вставало солнце, и его первые робкие лучи освещали панораму бескрайних горных вершин. Географическое положение на перекрестке дорог между тремя альпийскими странами открывало взору идеальный вид на Швейцарию, Италию и Францию. В хорошую погоду хозяин дома ясно видел потертую вершину Монблана, вечной крыши Европы.

Он удовлетворенно вздохнул и поднес к губам чашку с дымящимся эспрессо. Аромат зерен особой обжарки дарил ему легкое блаженство, медленно растекавшееся по всему телу. Он поставил чашку на стеклянную столешницу низкого столика от Ногути[12] и потянулся за пультом, чтобы переключиться на другой канал. На экранах шли новости на всех языках, и его внимание привлекла одна деталь.

В репортаже французского телеканала показывали фасад дома, окруженного деревьями и кустами и осажденного ордами журналистов. На врезке в левом верхнем углу экрана висела фотография девушки.

Зрачки мужчины расширились, подскочил адреналин в крови, и вниз по позвоночнику пробежала долгая дрожь.

Мужчина встряхнул головой, встал и шагнул к экранам, будто хотел убедиться, что ему не привиделось.

Оператор снимал молодую стройную брюнетку с ледяным взглядом и микрофоном в руке. Она объясняла зрителям, зачем съемочная группа приехала в окрестности Анси. Упомянутая фамилия подействовала как триггер, и он едва не захлебнулся эмоциями. Следующий кадр погнал сердце вскачь, хотя обычно ему удавалось контролировать свои чувства. Молодая женщина, опустив лицо, медленно шла к дому в сопровождении родителей и французских полицейских. Прежде чем они вошли в дом, камера показала семейство крупным планом, и он узнал Викторию.

Сомнений быть не могло – это и правда была она.

Кровь прилила к рукам, ногам и голове; он отшвырнул пульт, тот вдребезги разлетелся на полу, и короткое металлическое эхо срезонировало от стены десятимиллионного особняка из дерева и стекла.

Все вокруг мгновенно утратило значение. Будь у него сейчас такая возможность, он прыгнул бы за руль бульдозера и снес это строение с лица земли к чертям собачьим!

Он безостановочно наматывал круги вокруг журнального столика и огромного дивана, то и дело наступая на обломки пульта. Никогда еще за все годы прожитой на острие ножа жизни он не чувствовал себя в такой опасности. Ему вспомнились присказки предшественников, тех, с кем он регулярно вел переговоры, – их смиренные речи, в которых скрывался страх. Настал его черед бояться все потерять – в один момент, из-за досадной ошибки. Ему представлялся то колосс на глиняных ногах с бумажной короной на голове, то лев, которого жалкая крыса может лишить трона одним фактом своего существования.

С перекошенным лицом, мрачнее черной тучи, он покинул гостиную и проследовал по длинному коридору в свой кабинет. Здесь царил полумрак – цвет придет сюда во второй половине дня. Обойдя бюро из канадской березы в стиле Директории, мужчина открыл нижний ящик, выхватил кнопочный мобильник, словно бы явившийся из начала эры сотовых телефонов, и набрал номер.

Мужской голос ответил после третьего гудка:

– Слушаю.

– У нас очень большая проблема.

Из трубки доносилось только дыхание собеседника. Тот лучше всех на свете понимал, что отвечать на подобные заявления нет нужды.

– Виктория жива, – продолжил хозяин шале.

19

Максиму удалось проспать всего несколько часов, и от сильной боли в правом плече несколько минут чувствовал себя развалиной. Помог, как всегда, обжигающий душ – он снял напряжение и контрактуру мышц. Да уж, на этом диване целительный сон человеку не грозит.

На центральной столешнице кухонного островка Максим накрыл роскошный завтрак, который вполне мог бы поспорить с утренней трапезой в неплохом отеле. Он не знал, что́ сестра обычно ест по утрам, и потому импровизировал, задействовав все содержимое шкафчиков. Кофе, чай, тосты и конфитюр, мюсли, соевое молоко со вкусом шоколада и овсяное молоко, горячая фасоль, белая и красная, – если захочется соленого. Он забраковал и вылил в раковину только мультивитаминный сок, который накануне забыл поставить в холодильник. Собирая на стол, Максим беззлобно отражал натиск нескольких котов и кошек, которые крутились рядом, терлись о его ноги и периодически атаковали столешницу в надежде украсть вкусненькое.

В дверях возникла Элоди в футболке брата, прикрывавшей бедра. Черные с проседью волосы она заплела в небрежную косу. Женщина улыбнулась, и у Максима перехватило дыхание. Ангельское лицо не изменилось, хотя время потрудилось на славу, добавив массу мелких морщинок.

– Надеюсь, ты проголодалась, – сказал он, стремительным движением подхватив толстого рыжего кота, похожего на знаменитого Гарфилда, – и у тебя нет аллергии на кошачью шерсть.

Элоди сделала еще несколько шагов и села на один из высоких табуретов.

– Не думала, что у тебя их столько! – воскликнула она. – Где они прятались вчера? Я ни одного не заметила.

– Они не мои, – ответил брат и осторожно опустил толстяка на кафельный пол. – Я квартальный распределитель корма, слух об этом разлетелся очень быстро, вот хвостатые и являются.

Молодая женщина издала хрустальный смешок.

– Мне пора на работу, – продолжил Максим и почесал затылок, чтобы скрыть смущение. – Вот здесь записан мой личный номер телефона, рабочий забит в контакты, если вдруг захочешь позвонить. В корзинке для фруктов я оставил две банкноты по пятьдесят евро. Что бы тебе ни понадобилось, сможешь это купить в маленьком торговом центре по соседству. До него десять минут хода, спустишься по дороге и пойдешь прямо – не заблудишься.

Элоди ничего не ответила, только сжала пальцы брата. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом он нарушил молчание:

– Забыл предупредить. Не закрывай балконную дверь. Пусть будет приоткрыта, как сейчас. Время от времени сюда является ворон. Я починил ему сломанное крыло, и теперь он удостаивает меня визитом. На балконе, в кормушке, лежит кусок сала с семечками, но ему почему-то нравится заходить в комнату. Топчется несколько минут в центре гостиной, а потом удаляется тем же путем.

– Ты жандарм или ветеринар?

Максим рассмеялся и тут же подумал, что вряд ли вспомнит, когда в последний раз смеялся так искренне, открыто, без всякого расчета или задней мысли.

– Я очень люблю животных…

– Знаю, милый. Я всегда считала, что ты предпочитаешь их людям.

Он отвел взгляд, никак не прокомментировав слова сестры, и продолжил наставления:

– Соседка, она же квартирная хозяйка, надолго тебя одну не оставит. Она до ужаса любопытна, во все вникает, сначала может показаться грубоватой, но сердце у нее доброе. Она без конца ворчит из-за котов и ворона, но, если мне не до них, первой начинает о них заботиться.

Перечисление бытовых деталей отвлекало Максима от тем, которые он не решался затрагивать. Останется ли сестра? Почему она вернулась? Почему сейчас, а не двадцать лет назад?

Он пошел к выходу и надел куртку, не рискнув спросить, чем Элоди намерена заняться, – он лишь надеялся, что застанет ее, когда вернется. Стоило ему приоткрыть дверь, в щель проскользнула кошка черепахового окраса, а позади раздался нежный голос сестры:

– Макс, я туда не вернусь. Никогда. Я больше не хочу с тобой расставаться.

* * *

Максим, стоя на парковке, видел в окне, что в бригаде уже кипит бурная деятельность. Ассия что-то обсуждала с Борисом перед входом в полутемный коридор, ведущий к камерам. Она заметила Максима, но ее лицо осталось невозмутимым. Максим умел угадывать чужие мысли, но ничего не смог понять по глазам любовницы. Наверное, он слишком эмоционально вовлечен в эту связь, и его оценка невольно искажается. Толкнув двери, он нос к носу столкнулся с Эммой.

– Мари Савиньи уже в допросной, – без предисловий сообщила она. – Борис ждет, не хочет начинать без тебя.

Павловски впервые продемонстрировал хоть какое-то доверие – за этим точно что-то кроется.

– Надеюсь, ее не продержали тут всю ночь? – спросил Максим, вспомнив вдруг, что коллега звонила ему накануне вечером.

– Нет, конечно, она пришла вчера сама, заявила, что принесла новые улики, но ее отослали домой – вежливо – и попросили: «Возвращайтесь завтра, мадам, как можно раньше». В семь ноль-ноль она стояла у дверей.

– Что за новые улики?

Глаза Эммы хитро блеснули, по губам скользнула улыбка, в которой, впрочем, не было ни грана насмешки. Максим слишком хорошо знал Эмму и понимал, что дело совсем в другом.

– Письма от похитителя.

– Что?! – От удивления брови Максима поползли на лоб.

– Мы с Ахмедом разбираемся с ними, но мать Виктории наверняка расскажет вам больше. Особенно если пустить в ход твои менталистские трюки.

Максим терпеть не мог, когда его науку сводили к вульгарному манипулированию, но он знал, что Эмма не из тех, кто хулит синергологию, – совсем наоборот. Она подкалывала его, чтобы расшевелить. Он тряхнул головой, гоня прочь ненужные мысли.

* * *

У двери кабинета номер один, самого большого и наименее мрачного из всех, он увидел напарника, коротко кивнул и вошел.

Сидевшая у стола Мари Савиньи выглядела погасшей. Она смотрела в пол пустым взглядом, сложив руки на коленях, как будто беззвучно молилась. На ней был унылый серый жакет и наглухо застегнутая блузка, на шее тяжким грузом висело большое распятие. Когда жандармы вошли, она молча подняла на них заплаканные глаза. Сейчас женщина напоминала не свидетельницу, а подсудимую в ожидании приговора за совершенное преступление.

Борис лучезарно улыбнулся и протянул руку, чтобы поздороваться и вывести Мари из ступора. Она с трудом привстала и ответила на рукопожатие. Максиму пришлось повторить жест напарника, прекрасно знавшего, что ему это не по душе. Не имело значения, допрашивал он свидетелей или подозреваемых, Максим всегда старался держать дистанцию.

Они сели одновременно, как по команде. Борис открыл картонную папку с копиями писем, Максим из-под ресниц наблюдал за матерью Виктории.

– Спасибо, что пришли так рано, мадам Савиньи, – начал Павловски. Она молча кивнула, и Борис продолжил: – Расскажите нам что-нибудь об этих письмах, прошу вас.

Женщина шумно сглотнула, порывисто вздохнула и начала:

– Я получала их каждый год, в одно и то же время плюс-минус несколько дней. Чуть раньше или позже девятнадцатого декабря, дня рождения Виктории. Во всех написано одно и то же, я выучила слова наизусть.

– Вам каждый год бросали письмо в почтовый ящик?

– Да, кто-то слал их по почте.

Максим взглянул на коллегу, взял копию одного из писем и прочел вслух:

Мадам, с Вашей дочерью все в порядке. В этом году она снова отпразднует день рождения в моем обществе. Вспомните о ней – вы никогда больше не увидитесь.

У Максима кровь застыла в жилах, а Мари Савиньи криво улыбнулась. Кто бы ни писал ей, он ошибся. Она молилась каждый день, и зло отступило. У преступника не получилось. Мари всегда знала: однажды она увидит дочь, это только вопрос времени.

– Говорите, что каждый год получали такое вот письмо? – мягко спросил Борис.

– Одиннадцать писем. Одно в год. Каждый год, прожитый в разлуке с моей девочкой. Теперь этому пришел конец.

В усталых глазах Мари появилась тень обретенной надежды.

– Почему вы показываете нам эти письма только теперь?

Холодный тон Максима стер радость с ее лица.

– Я… Когда я получила первое, – очень тихо произнесла она, – решила сначала, что это злая шутка или проделки анонимщика, как в деле малыша Грегори[13]. Я сказала себе: «Бог ему судья» – и постаралась забыть. Я была сражена исчезновением дочери и письмо восприняла как еще один удар, но никому не сказала – подумала: все равно ведь ничего не поправишь.

Она замолчала, коснулась креста и продолжила:

– Второе письмо было как удар ножом в сердце. Виктория исчезла год назад, близилось девятнадцатое декабря, ее день рождения. Я вспоминала, как она родилась, какой красивой была, никогда не плакала. Моя спокойная, хрупкая крошка.

Глаза женщины увлажнились, она взглянула на Максима, потом на Бориса, откашлялась.

– Когда я сказала мужу, что хочу отнести письма в полицию, он стал меня отговаривать. Утверждал, что это какой-то злопыхатель, а не настоящий похититель, что у следователей и без того полно работы по делу, что незачем навязывать им охоту на автора анонимных писем.

Борис черкнул несколько слов в блокнотике, казавшемся совсем крохотным в его ручищах. Максим не сводил глаз с Мари.

– Я ждала много недель, все ждала и ждала и однажды пошла в жандармерию, взяв с собой письма.

– Почему вы передумали? – спросил Максим.