— Иногда мне кажется, что это никогда не кончится. Вот уже много дней стоит такая погода.

— Я знаю.

Они подошли к двери. Она открыла ее и задержалась на пороге, Фэллон стоял у крыльца и смотрел на нее.

— Для меня все утратило смысл, — сказала она. — Я не понимаю вас, не понимаю того, что произошло сегодня, и вообще ничего... особенно после того, как услышала вашу игру на органе. В этом нет ни капли смысла, никакой логики.

Он снисходительно улыбнулся.

— Идите скорее домой, мой маленький кролик, вы простудитесь. Будете в безопасности в вашем маленьком мире.

— Теперь это невозможно. Как бы я смогла? Ведь вы сделали из меня сообщницу, так ведь? Я могла бы выдать вас, но не сделала этого.

Ее слова были худшим из того, что он мог от нее услышать.

— Так почему же вы не заговорили?

— Я дала слово дяде, разве вы забыли? А мне ни за что на свете не хочется причинить ему зло.

Фэллон очень тихо отступил назад, в дождь. Она позвала его с крыльца.

— Мистер Фэллон? Вы здесь?

Он не ответил. Она еще несколько секунд постояла в нерешительности, затем шагнула в дом и закрыла дверь. Фэллон повернулся и пошел прочь по аллее.

Билли смотрел на них из укрытия — огромного мавзолея в викторианском стиле, или, если говорить точно, он смотрел на Анну. Она очень отличалась от всех девушек, которых он знал, к которым привык. Сдержанная, гордая, полная чувства собственного достоинства... а ее тело, несмотря на нерешительную походку, было очень привлекательным. Он был уверен, что за ее внешней холодностью скрывается страстная натура, а слепота девушки еще больше возбуждала его, вызывала в нем извращенное желание.

Фэллон остановился, прикрыв рукой огонек зажигалки, закурил. Билли отступил в укрытие.

— Да ладно, Билли, я уже собираюсь возвращаться домой. Раз уж ты здесь, проводи меня к Дженни.

Билли нерешительно постоял, затем с опаской подошел к Фэллону.

— Вы считаете себя ловкачом, так ведь?

— Не так уж трудно быть похитрее тебя, сосунок. И еще одно. Если я когда-нибудь еще увижу, как ты ошиваешься здесь, то я очень рассержусь.

— Да катитесь вы ко всем чертям! — злобно прошипел Билли.

Он повернулся и торопливо зашагал к церкви. Фэллон шел следом и улыбался.

* * *

Морг был построен на манер крепости, его окружала шестиметровая стена, чтобы оградить здание от любопытных глаз. Когда автомобиль Миллера подъехал к главному входу, шофер вышел из нее и подошел к переговорному устройству. Затем вернулся за руль. Через несколько секунд тяжелая стальная решетка поднялась, и они въехали во внутренний двор.

— Ну вот мы и приехали, господин кюре, — сказал Миллер. — Это один из современных моргов, он оборудован по последнему слову техники.

Он и Фитцджеральд вышли первыми, отец Да Коста последовал за ними. Главное здание было построено из стекла и бетона. Строгое, но в своем роде красивое. Они прошли по цементной дорожке до служебной двери, которую им открыл служащий в белом комбинезоне.

— Здравствуйте, шеф, — сказал он. — Профессор Лоулор просил передать, что будет ждать вас в раздевалке. Ему не терпится начать.

Они миновали лабиринт из узких коридоров под жужжание кондиционеров. Миллер взглянул на священника и сказал ему небрежно:

— Они хвастаются, что здесь самый чистый воздух в городе. Право, стоит иногда заехать в это местечко подышать.

Это была просто мысль вслух, и она не требовала ответа, поэтому священник промолчал. Служитель открыл дверь, пропустил их и удалился.

В новом помещении находилось несколько раковин, душ в углу, на вешалках — белые халаты и комбинезоны. На полу были расставлены в ряд белые боты из резины разных размеров. Миллер и Фитцджеральд сняли плащи. Инспектор снял с вешалок халаты и вручил один отцу Да Коста.

— Вот, наденьте это. Боты вам не нужны.

Да Коста выполнил указание, и в этот момент открылась дверь, и появился профессор Лоулор.

— Входите, входите, Ник. Вы вынуждаете меня начать с опозданием, — произнес он, затем лицо его удивленно вытянулось, когда он заметил священника. — Смотрите-ка! Здравствуйте, отец мой.

— Мне хотелось бы, чтобы отец Да Коста присутствовал, если, конечно, это не помешает вашей работе, — сказал Миллер.

Врач был весь в белом, в ботах и в зеленых перчатках из резины.

— Хорошо, но пусть он стоит в стороне. Теперь пойдемте, надо поспешить. У меня в пять лекция.

Он прошел вперед них в коридорчик, а оттуда, через застекленные двери — в зал для вскрытий. Зал был снабжен фосфорными лампами, которые давали такой сильный свет, что от него резало глаза, и повсюду сияли его отражения в никелированных поверхностях столов и инструментов.

Янош Краско лежал на спине на столе возле двери. Голова его покоилась на деревянном бруске. Он был обнажен. Двое служителей стояли рядом с вертящимся столом, на котором были разложены всевозможные хирургические инструменты. Больше всего отца Да Коста удивил телевизор и две камеры; одна рядом с операционным столом, другая — в стороне на подставке.

— Как видите, господин кюре, — сказал Миллер, — прогресс идет полным ходом. Теперь здесь все заснято на пленку, и между прочим, на цветную.

— А это необходимо?

— Безо всякого сомнения. Особенно, когда в деле участвует какой-нибудь ретивый адвокат, не располагающий подробными сведениями и недоверчивый, — он всегда норовит прислать своего эксперта. Или, другими словами, еще одного выдающегося патологоанатома с собственным мнением по поводу того, что произошло.

Один из техников повесил на шею профессора микрофон, а Миллер добавил:

— Профессия медика славится разнообразием мнений, отец мой, я уже давно это понял.

Лоулор холодно улыбнулся:

— Не стоит с возрастом становиться ехидным, Ник. Вам доводилось присутствовать при вскрытии, отец мой?

— Не совсем так, как вы думаете, доктор.

— Гм. Ну, если вам станет дурно, то вы знаете, где раздевалка. И пожалуйста, стойте в стороне... вы все. Ну, господа, — сказал он, обращаясь к ассистентам, — начнем.

Зрелище, которое предстояло увидеть священнику, должно было быть кошмарным. И если этого не случилось, то исключительно благодаря Лоулору и общей атмосфере клиники, где работают профессионалы.

Профессор работал замечательно. Он был не просто мастером своего дела, не просто знатоком во всех областях медицины. Он творил, не выпуская скальпеля из рук, и не переставал комментировать свои действия. Голос его был сухим и четким.

— Все, что он говорит, записывается на пленку, — прошептал Миллер. — Для сопровождения видеофильма.

Священник зачарованно наблюдал. Профессор сделал скальпелем надрез в районе затылка и резким движением обнажил череп убитого, дернув за волосы и сняв его лицо, словно маску.

Затем он подал знак технику, и тот протянул ему маленькую электропилу, включив ее. Лоулор аккуратно пропилил окружность в верхней части затылка.

— Это пила фирмы «Сушер», — объяснил Миллер вполголоса. — Принцип ее работы основан на вибрации. Циркуляционная пила не дает такой точности.

Запах в помещении почти не чувствовался, потому то на потолке были укреплены специальные втяжные приспособления. Лоулор остановил пилу и вернул ее технику. Он снял отпиленный кусок черепа и положил его на стол, затем извлек мозг и аккуратно погрузил его в сосуд из красного пластика, который держал ассистент.

Тот отнес его в раковину, куда уже подошел Лоулор, чтобы произвести взвешивание. Он обратился к Миллеру.

— Я изучу это позже, а пока займусь телом, вы не возражаете?

— Не возражаю, — сказал Миллер.

Врач возвратился к трупу, взял большой скальпель и разрезал тело от горла до живота. Крови почти не было, всего лишь толстая прослойка жира, а под ней слой мяса. Он разложил это тело словно старое пальто; жесты его были уверенными и быстрыми и ни на секунду не прекращались.

— Это необходимо? — пробормотал отец Да Коста. — Ведь рана-то в голове, мы все это знаем.

— Судебный чиновник потребует полный отчет, в малейших деталях, — ответил инспектор. — Существуют нормы права и закона. И в этом нет ничего ужасного, зря вы так думаете. У нас было дело несколько лет назад. Нашли мертвого старика в его квартире. Все выглядело, словно это был сердечный приступ. Если бы во время вскрытия Лоулор определил остановку сердца как причину смерти, то дело было бы закрыто.

— А что, причина была в другом?

— Шейные позвонки были переломаны. Я забыл детали, но это значило, что со стариком довольно грубо обошлись. Расследование вывело нас на одного субъекта, который занимался пожилыми гражданами. Он приходил к ним под видом проверяющего водопровод и требовал в уплату десять фунтов.

— И что с ним стало?

— Суд установил непредумышленное убийство и присудил пять лет. Так что скоро он будет на свободе. Мир полон безумцев, отец мой.

— А что бы вы с ним сделали?

— Я бы повесил его, — просто сказал Миллер. — Понимаете, для меня это война. Вопрос выживания. Либеральные принципы хороши до тех пор, пока они дают вам возможность иметь принципы.

Это заявление было не лишено логики, и оспаривать его представлялось трудным. Отец Да Коста отошел в сторонку, пока ассистенты переносили к раковине различные органы в похожих красных сосудах. Каждый орган взвешивался и передавался Лоулору, который аккуратно разрезал его большим ножом. Сердце, легкие, печень, почки, внутренности — все подверглось изучению и обработке с удивительной быстротой, а камера фиксировала весь процесс.

Наконец он закончил и положил нож.

— Ну вот, — сказал он Миллеру. — Сказать нечего. Я займусь мозгом, после того, как выкурю сигарету. Ну что, отец мой? Что вы об этом думаете?

— Потрясающе. Очень впечатляет.

— Впечатляет то, что человек — это всего лишь гора сырого мяса? — произнес профессор со смехом.

— А вы как думаете? Убедитесь сами!

Лоулор повернулся к операционному столу, и Да Коста последовал его примеру. Тело было распластано на поверхности и абсолютно выпотрошено. Не было ничего внутри грудной клетки, не было ничего вплоть до области гениталий.

— Помните стихотворение Эллиота «Пустой человек»? Я думаю, он имел в виду примерно это.

— И вы считаете, что больше ничего нет?

— А вы?

Один из ассистентов вернул на место кусок черепа и с видимым усилием натянул кожу лица Краско, придав ему прежний вид.

— Чудесная машина человеческое тело, — сказал священник. — Прекрасно действует. Кажется, что нет ни одного дела, с которым оно бы не справилось. Вы со мной согласны, доктор?

— Без сомнения.

— Иногда мне в голову приходит мысль, которая меня ужасает. Разве это все, что остается от Пикассо или Эйнштейна? Опустошенное тело, несколько кусков плоти, плавающие в пластиковом ведерке?

— Ах оставьте! — решительно возразил Лоулор утомленным голосом. — Не надо метафизики, пожалуй та, отец мой. У меня еще полно дел. Вы достаточно видели? — спросил он у Миллера.

— Думаю что да.

— Ну, хорошо. А теперь избавьте меня от присутствия этого адвоката Бога и Дьявола и дайте мне спокойно закончить. Рапорт будет у вас не раньше завтрашнего утра... А теперь... по вполне понятной причине я не имею возможности пожать вам руку, отец мой, но если когда-нибудь ваш путь будет пролегать мимо нас, милости просим, окажите нам честь визитом. Всегда к вашим услугам. В доме всегда кто-нибудь есть.

Врач рассмеялся собственной шутке, смех его доносился до них и тогда, когда они выходили из раздевалки. Их сопровождал служащий, он убедился, что их халаты полетели прямым ходом в корзину с грязным бельем, а в его присутствии они не обменялись ни едином словом.

Дождь еще шел, когда они вышли во двор. Миллер выглядел уставшим и опустошенным. Он проиграл, это было ему ясно. Трудность для него заключалась в том, что он не видел способов воздействовать на священника, кроме как прибегнуть к официальным мерам. А этого ему совсем не хотелось. Когда они подошли к машине, Фитцджеральд открыл им дверцу и сел рядом с шофером. Когда они влились в общий поток машин, Миллер сказал:

— Я хотел показать вам реальность, но это ведь ничего не изменило, не правда ли?

— Когда мне было двадцать лет, меня высадили с парашютом в горах Крета, я был одет партизаном. Очень романтично. Ночная операция и все прочее. Когда я добрался до городка, который был целью высадки, меня остановил немецкий часовой. Он был из полевой жандармерии.

Миллер сам не заметил, как заинтересовался.

— Вас выдали?

— Что-то вроде того. Он не был слишком злым. Он сказал, что ему искренне жаль, но он должен меня сторожить, пока не прибудут люди из гестапо. Он угостил меня вином. Мне удалось ударить его по голове бутылкой.

На мгновение отец Да Коста замолчал, созерцая картины из прошлого, и Миллер спросил:

— Ну так что же дальше?

— Он всадил мне пулю в левое легкое, и я задушил его собственными руками, — ответил священник, показывая свои руки. — С тех пор я молюсь о нем каждый день.

Они свернули на улочку, которая вела к церкви, и Миллер вздохнул:

— Ладно, я понял.

Машина остановилась у края тротуара. Он продолжал более официальным тоном:

— Юридически ваше поведение можно определить как сообщничество. Вы это понимаете?

— Прекрасно понимаю.

— Ладно. Вот что я намерен делать. Я собираюсь обратиться к вашему начальству, может быть они смогут вразумить вас.

— Вы хотите попасть на прием к мистеру О\'Хэллорану. Я сам пытался увидеть его сегодня, но он отсутствует. Он будет здесь только завтра утром. Но для вас этот визит будет бесполезным.

— Тогда я попрошу ордер на арест и вы отправитесь в заключение.

Отец Да Коста важно покачал головой.

— Делайте то, что велит вам долг. Я вас очень хорошо понимаю, инспектор. Я буду молиться за вас.

Он открыл дверцу автомобиля и вышел.

Миллер заскрипел зубами, когда машина отъезжала.

— Он будет молиться за меня! Представляете себе?

— Я понимаю, шеф. Святой человек, да?

* * *

В церкви было холодно и сыро, когда священник вошел в нее. Перед службой почти не оставалось времени. Он чувствовал, что устал, страшно устал. День выдался ужасный, это был самый страшный день со времен концентрационного лагеря в Шонг Саме. Эх, если бы Миллер и Фэллон со всей компанией попросту бы исчезли с лица земли!

Он погрузил пальцы в святую воду и заметил, что в часовне святого Мартина зажглась спичка. Она осветила лицо человека, находящегося там и зажигавшего свечу.

На секунду время остановилось, а затем из темноты возник сам дьявол во плоти.

Глава восьмая

Дьявол и его деяния

— Что вы здесь делаете, мистер Миган? — спросил отец Да Коста.

— А вы знаете, кто я такой?

— О да! Я с юных лет умел узнавать дьявола.

Миган секунду смотрел на него с удивлением, затем разразился смехом, откинув голову назад; его смех гулко разнесся под сводами.

— Это великолепно, это мне нравится!

Священник ничего не ответил, и Миган пожал плечами, поворачивая голову к алтарю.

— Я ходил сюда ребенком. Я пел в хоре. Вы мне не верите, так ведь?

— А что следовало бы?

— Я столько раз всходил на этот алтарь, когда была моя очередь служить мессу. Красная сутана, белая накидка. Моя мать отбеливала эти накидки каждую неделю. Она обожала, когда я показывался наверху. В то время здесь служил кюре отец О\'Мэйли.

— Я слышал о нем.

— Суровый, словно старая кожа, такой был парень! — Миган пустился вспоминать, очень довольный сам собой. — Помню, как однажды в воскресенье вечером два ирландца, пьяные в стельку, вломились в церковь. Было это перед вечерней службой. Они тут изрядно набезобразничали — все опрокидывали и ломали. А он их вытурил, вы бы только видели — как это было! Пинок — и они уже на улице! Он кричал, что они осквернили Дом Господень и все такое прочее... Старый набожный чертяка, вот кто он был. Однажды он накрыл меня с пачкой сигарет, которую я стянул в лавке на углу. И что вы думаете? Он позвал фараонов? Нет, он попросту отметелил меня тростью в ризнице. Ха! Это сделало меня честным на целых две недели! Клянусь вам, отец мой.

— Что вам здесь надо, мистер Миган? — спокойно повторил священник.

Миган широким жестом обвел церковь.

— Да, здесь все было иначе, это я вам говорю. Тогда здесь было красиво, настоящее зрелище, а теперь... Стены вот-вот обрушатся. У вас есть реставрационный фонд? Похоже, что с этим дела обстоят плохо.

Тогда отец Да Коста все понял.

— И вам хотелось бы помочь мне, я правильно говорю?

— Именно, господин кюре, совершенно верно.

Позади них открылась дверь, они повернули головы и увидели старую женщину с корзинкой. Пока она крестилась, священник пробормотал:

— Мы не можем говорить здесь. Пойдемте.

Они воспользовались подъемником и оказались на колокольне. Дождь еще шел, но туман рассеялся, и перед ними открылся замечательный вид на город. Даже виднелась граница песчаных равнин в пяти-шести километрах от церкви. Миган казался искренне очарованным.

— Смотрите-ка! Я поднимался сюда всего один раз, но тогда я был ребенком, и находился внутри колокольни. Теперь — совсем другое дело.

Он перегнулся через перила и указал пальцем на пустырь, на котором работали бульдозеры, расчищая мусор.

— Мы жили там, Кибер стрит, дом тринадцать.

Он повернулся к отцу Да Косте, который продолжал хранить молчание. Понизив голос, он спросил:

— Этот договор между Фэллоном и вами... Вы намерены его соблюдать честно?

— Какой договор?

— Вам прекрасно известно, о чем я говорю! О трюке с исповедью. Я в курсе дела, он мне все рассказал.

— В таком случае, если вы католик, вы должны знать, что я ничего не скажу. Тайна исповеди будет абсолютной.

Миган разразился смехом.

— Я знаю. Ну и хитрец этот Фэллон. Он вам лихо заткнул рот, а?

Маленькая искорка ярости сверкнула в глубине души Да Косты, и он глубоко вздохнул, чтобы погасить ее.

— Можно сказать и так.

Миган еще раз рассмеялся.

— Как бы то ни было, отец мой, я всегда оплачиваю свои долги. Сколько? — спросил он, обводя жестом церковь, леса и все остальное. — Чтобы отреставрировать все?

— Пятнадцать тысяч фунтов. За необходимые предварительные работы. А позже нужна будет большая сумма.

— Хорошо. С моей помощью вы смогли бы получить необходимую сумму за два-три месяца.

— Могу я знать, каким образом?

Миган закурил.

— Для начала есть клубы. Их наберется не один десяток по всему Северу. Достаточно одного моего слова, чтобы они пустили шапку по кругу.

— И вы серьезно думаете, что я приму эти деньги?

Миган искренне изумился:

— Да ведь это же просто деньги, что же еще? Кусочки бумаги, разменная монета, как говорят сведущие люди. Разве вам не это нужно?

— Был случай, о котором вы, вероятно, забыли, мистер Миган, когда Христос изгнал торговцев из Храма. И он не просил у них платы за уступку.

— Я не понимаю.

— Хорошо, поставим вопрос иначе. Моя вера учит меня, что примирение с Господом всегда возможно. Всякий человек, как бы низко он ни пал, как бы страшен ни был его грех, не лишается права на милосердие Бога. Я всегда верил в это, до настоящего момента.

Миган побледнел от ярости. Он схватил Да Косту за руку и толкнул его к перилам, указывая на пустырь.

— Тринадцать, Кибер стрит. Лабиринт из трущоб. Комната внизу, две — наверху. Один туалет на четыре дома. Мой старик смылся, когда я был еще сосунком, и правильно сделал. Моя старуха зарабатывала на пропитание случайным заработком, когда находила его. Когда она его не находила, то мы довольствовались одним или двумя фунтами — результатом ее вечерних прогулок. Жалкая шлюха, вот кто она была.

— И стирала вашу накидку каждую неделю, и отбеливаяа ее? И кормила вас, и купала, и отправляла в церковь?

— К черту все это, — холодно сказал Миган. — Единственное право, которое у нее было, как и у всех обитателей с Кибер стрит, это право поцеловаться со смертью, но это не для меня. Не для Джека Мигана. Я теперь высоко. Я у вершины мира, и никто не смеет меня трогать!

Отец Да Коста не испытывал ни малейшей жалости, только отвращение. Он спокойно заявил:

— Я думаю, что вы — самая мерзкая и извращенная личность, которую мне когда-либо доводилось встречать. Если бы я мог, то с радостью лишил бы вас всех прав. Я рассказал бы все, но по причинам вам хорошо известным, это невозможно.

Миган овладел собой и снова обрел хладнокровие. Он ехидно заметил:

— Тем лучше, тем лучше. До меня вы и кончиком пальца не дотронетесь; но вот Фэллон — это же совсем другое дело, а? Он-то убивает только женщин и детей.

На какой-то момент у священника перехватило дыхание. Он с трудом проговорил:

— Что вы имеете в виду?

— Не убеждайте меня, что он вам не рассказывал! Ничего о Белфасте и Лондондерри, ничего о том автобусе, набитом школьниками, который он взорвал? — хихикал Миган, наклоняя лицо к священнику с выражением любопытной настойчивости, затем он улыбнулся. — Это вам не нравится, так ведь? Вы ведь не устояли перед его ирландским обаянием? Он вам очень понравился, да? Я слышал, что некоторые священники...

И тут же он почувствовал, что железная хватка сжимает его горло, и какая-то сила толкает его к подъемному устройству. Миган постарался освободиться изо всех сил, он дергался, а глаза священника, мечущие молнии, все ближе оказывались возле его лица. Миган попытался ударить его коленом, но священник ловко увернулся, Он встряхнул Мигана, словно крысу, открыл дверцу подъемника и швырнул его внутрь. Пока Миган поднимался с пола, клетка поехала вниз.

— Вы мне заплатите за это! — крикнул он срывающимся голосом. — Считайте, что вы уже труп!

— Мой Бог, мистер Миган, это Бог, который любит. Но он еще и Бог, который карает. Я передаю вас в его руки! — проговорил Да Коста вслед спускающейся клетке.

* * *

Когда Миган вышел из церкви, ему в лицо ударил ветер и дождь. Он поднял воротник и не спеша закурил. Приближался вечер, и, спускаясь по ступеням храма, он заметил группу людей, ожидающих возле боковой двери и пытающихся спрятаться от дождя. Человеческие отбросы, большинство из них было одето в лохмотья и рваную обувь.

Он перешел дорогу, и тут из тени старого склада возник Уорли.

— Я ждал, мистер Миган, как мне приказал Билли.

— А что Фэллон?

— Он уехал на машине вместе с Билли.

Миган удивленно поднял брови, но не стал торопиться с расспросами. Его заинтересовало другое.

— Что они там делают? Я говорю об этом сборище нищих. Они ждут бесплатный суп?

— Именно, мистер Миган. В бывшей усыпальнице.

Миган посмотрел на очередь, затем жестко улыбнулся. Он открыл бумажник и извлек оттуда пачку купюр.

— Там из двадцать два, Чарли. Каждому дай фунт, передай мои наилучшие пожелания и скажи, что паб на углу вот-вот откроется.

Уорли перешел улицу, раздал деньги, и за несколько секунд толпа разошлась; несколько мужчин дотронулись до шапок, проходя мимо Мигана, который ласково кивал головой и провожал из взглядом. Когда Уорли возвратился, у двери никого не осталось.

— Сегодня у него останется добрая порция супа, — сказал Миган смеясь.

— Не знаю, мистер Миган, они вернутся, когда истратят деньги.

— И тут же получат хорошенький щелчок по носу. А кто не получит, тот увидит. Я сам хочу увидеть это. Найди-ка мне этого вышибалу из Кит Кэт Клуба. Ирландца О\'Хару.

— Большого Майка, мистер Миган? — спросил Уорли с беспокойством. — Это мне не очень нравится. Это ужасный человек.

Миган сбил с его головы кепку и крепко ухватил его за волосы.

— Ты скажешь ему, что он должен быть у этой двери с напарником в час открытия. Никто не должен входить внутрь. Никто. Он ждет, пока у входа не окажется по меньшей мере дюжина пьяниц, а затем входит и крошит все, что попадет под руку. Если он постарается, то получит двадцать пять фунтов. А если священник случайно сломает руку в результате несчастного случая, то это будет стоить все пятьдесят.

Уорли подобрал кепку в ручейке дождевой воды.

— Все, мистер Миган? — опасливо спросил он.

— Хватит для начала, — сказал Миган и ушел.

* * *

Отец Да Коста мог рассчитывать только на трех мальчиков из церковного хора, которые придут на вечернюю службу. Прихожан тоже становилось все меньше. По мере того как их дома становились достоянием бульдозеров, они переезжали в другие места. Вокруг оставались только здания с конторами. Это было безнадежное занятие, он сразу это понял, когда его направили в церковь Святого Имени. Начальство знало об этом. Миссия без надежды, чтобы унизить его. И разве не об этом сказал епископ? Немного унижения не повредит человеку, который возомнил, что способен переменить весь мир. Перестроить Церковь по собственному усмотрению.

Двое из мальчиков были антильцами, третий — англичанин, но его родители приехали из Венгрии. Они жили в трущобах, которые еще не разрушили. Они ждали его в уголке, перешептывались и изредка смеялись, чисто умытые, в отглаженных и отбеленных накидках. Был ли похож на них в былые времена Джек Миган?

И тут он почувствовал резкую боль в сердце. Его пронзило воспоминание о собственной жестокости, об убийственной ярости. Ведь он только что мог убить человека. Да, были враги на войне, и он стрелял в них, и они гибли, но сейчас... Солдат-китаец в Корее, расстрелявший колонну беженцев. Он тогда всадил пулю в лоб этому солдату с расстояния в двести метров. Правильно ли он поступил тогда? Или сделал это зря? Но ведь столько жизней было спасено! А тот португальский капитан в Мозамбике, который подвешивал приговоренных за ноги? Он почти забил этого человека до смерти, и именно из-за этого происшествия его отозвали, он впал в немилость.

«Времена, когда священники скакали верхом с оружием в руках впереди армии, прошли, мой друг. — Сказал ему тогда епископ. — Ваше дело — спасение душ человеческих».

ЖЕСТОКОСТЬ ВО ИМЯ ЖЕСТОКОСТИ. Вот кредо Мигана. Утомленный и раздраженный, отец Да Коста снял фиолетовую сутану, которую надевал во время исповеди и надел зеленую, перепоясав ее, что символизировало страдания и смерть Христа. Когда он надевал потертую розовую ризу, открылась внутренняя дверь и вошла Анна с тросточкой в руке и в пальто, накинутом на плечи. Он подошел к ней, чтобы взять у нее пальто и на мгновение прижал к себе.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Она тут же развернулась с встревоженным видом.

— Что случилось? Вы расстроены. Что-то произошло?

— У меня была неприятная встреча с этим Миганом, — ответил он тихим голосом. — Он кое-что рассказал мне о Фэллоне. И это очень многое объясняет. Я потом тебе расскажу.

Она помрачнела, но он уже вел ее к двери, которую отворил, затем он легонько подтолкнул девушку в церковь. Он помедлил некоторое время, давая ей добраться до органа, затем подал знак мальчикам. Они образовали маленькую процессию и под звуки органа вошли в храм.

Церковный зал был полон неясных теней, там царили холод и сырость, а пламя свечей слабо боролось с темнотой. Прихожан было немного, человек пятнадцать, не больше. Еще никогда он не чувствовал такого отчаяния и тщетности своих усилий. Еще никогда он так ясно не ощущал предела своих сил и возможностей, разве что в Корее... Но он повернулся к статуе Святой Девы. Казалось, она парит в мерцающих отсветах свечей, такая спокойная, светлая и ему одному посылает неясную улыбку.

— \"Окропи меня...\" — начал он, проходя вдоль скамей. Впереди него шел один из антильцев, держа кропильницу со святой водой, куда священник обмакивал кисточку и благословлял прихожан, символически очищая их от грехов.

\"Но кто очистит меня? — спрашивал он себя в отчаянии. — Кто?\"

Облаченный в свою потертую ризу, скрестив руки на груди, он начал службу.

— Я исповедую Господу Всемогущему и вам, братья мои, что я грешен, что я повинен, что я очень виновен, — произнес он, ударяя себя в грудь, как того требовал ритуал. — Мыслью и словом, действием и бездействием...

Он слышал, как позади него разносятся голоса верующих. Слезы струились по его лицу, первые за долгие годы, и он еще раз ударил себя в грудь.

— Господи, сжалься надо мною, — прошептал он. — Помоги мне. Покажи, научи, что мне делать.

Глава девятая

Палач

Ветер бушевал по всему городу, ревел, словно живое существо, бросал в лицо прохожим брызги дождя, опустошал улицы, хлопал ставнями старых домов и стучался в окна, напоминая о своем невидимом присутствии.

Когда Билли вошел в спальню Дженни Фокс, она причесывалась, стоя перед зеркалом. На ней была черная плиссированная юбочка, темные чулки, лакированные туфли на высоком каблуке и белая блузка. Выглядела она очень соблазнительно.

Когда она повернулась, Билли закрыл дверь и сказал тихим голосом:

— Красивая, очень красивая. Он по-прежнему сидит в своей комнате?

— Да, но сказал, что собирается уходить.

— А наша цель — заставить его изменить намерение, — сказал Билли, усаживаясь на кровать. — Иди сюда.

Она изо всех сил старалась овладеть собой и обуздать панический страх, душивший ее, отвращение и тошноту, которые подкатывали к ее горлу, пока она шла к нему.

Он просунул руки ей под юбку и принялся ласкать теплое тело, не прикрытое чулками.

— Вот хорошая девочка. Ему понравится это. Они это любят, — прошептал он, поднимая на нее затуманившиеся глаза. — Если ты ему не приглянешься, тебе будет очень больно. Надо будет тебя наказать, а ведь это тебе не нравится, а?

Сердце Дженни билось так сильно, что от этого она испытывала боль.

— Я тебя умоляю, Билли! Я тебя умоляю!

— Так поработай хорошенько. Я хочу знать, из какого теста слеплен этот тип.

Он оттолкнул ее и, подойдя к стене, отодвинул маленький столик. Там имелось отверстие для наблюдения, очень искусно скрытое, и он некоторое время смотрел в него. Затем с удовлетворением обернулся к девушке.

— Он снял рубашку. Давай, иди к нему и помни, что я все вижу.

У него был влажный рот, руки слегка дрожали, и она торопливо отвернулась, борясь с тошнотой, а затем вышла из комнаты.

Фэллон стоял около раковины, обнажив тело до пояса и намыливая лицо, когда она постучала и вошла. Он повернулся к ней, держа в руке длинную опасную бритву с рукояткой из рога. Она прислонилась к двери.

— Извините за бритву, — сказала она. — Ничего лучшего я не нашла.

— Все очень хорошо, — заверил он улыбаясь. — У моего отца была такая же. Он до самой смерти пользовался ей, не хотел другую.

Весь его живот был изуродован ужасными шрамами, идущими к правому бедру. Она вытаращила глаза.

— Что с вами случилось?

Он опустил глаза в направлении ее взгляда.

— Ах это? Очередь из автомата. Мне следовало бы тогда быть более расторопным.

— Вы служили в армии?

— Можно сказать и так.

Он отвернулся к зеркалу, чтобы закончить бритье. Она подошла ближе. Он улыбнулся ей уголком рта, продолжая свое занятие.

— Вы до ужаса хорошенькая. Идете куда-нибудь?

Она снова чувствовала силу его взгляда, ей показалось, что он ощупывает ее глазами, и вдруг с удивлением поняла, что этот человек начинает ей сильно нравиться. Однако, в то же время она помнила о Билли, наблюдавшем за их малейшими движениями.

Она кокетливо улыбнулась и ласково дотронулась до его локтя.

— Я собиралась посидеть дома сегодня. А вы?

Глаза Фэллона на секунду обратились к ней, в них было нечто, похожее на заинтересованность.

— Милая моя, вы сами не знаете, что мне предлагаете. Ведь я в два раза старше вас!

— У меня есть бутылка ирландского виски.

— Да спасет нас Господь, если это не достаточное средство, чтобы разбудить беса в ком угодно.

Он продолжал бриться, а она села на кровать. Дело поворачивалось скверно, очень скверно, и когда она думала о гневе Билли, у нее по спине бежали мурашки. Она собралась с последними силами и сделала еще одну попытку.

— Можно попросить сигарету?

На ночном столике лежала пачка сигарет и коробок спичек. Она взяла одну, закурила и оперлась на подушку.

— Вам действительно необходимо уйти?

Она подтянула к себе колено, обнажив полоску голой кожи над чулком и показывая черные нейлоновые трусики.

Фэллон вздохнул, положил бритву и взял полотенце. Он вытер пену с лица и подошел к кровати.

— Вы простудитесь, — сказал он одергивая ей юбку, — если будете столь неосмотрительны. Да, мне необходимо уйти, но я выпью с вами по стаканчику сначала, так что идите и открывайте бутылку.

Он поднял ее и настойчиво подтолкнул к двери. У выхода она обернулась, вид у нее был очень испуганный.

— Пожалуйста, — простонала она. — Я вас умоляю.

Он слегка поднял брови, затем грустная улыбка промелькнула на его губах. Он покачал головой.

— Кто угодно, милая, только не я, ни за что на свете. Вам нужен мужчина... А я — всего лишь ходячий труп.

Это была мысль вслух, такая страшная, такая ужасная, что она изгнала последние соображения и планы из головы Дженни. Она посмотрела на него округлившимися глазами, а он открыл дверь и легонько подтолкнул ее в коридор.

Теперь ей всецело владел страх, ужас, которого она еще никогда не испытывала. Она чувствовала, что не в силах даже подумать о том, что ждет ее в ее комнате. Если бы только она могла убежать... но было уже слишком поздно. Пока она на цыпочках шла к двери, на пороге появился Билли и так сильно дернул ее за руку, втаскивая внутрь, что она поскользнулась, потеряла туфельку и упала на кровать.

Она в испуге повернулась и увидела, как он расстегивает ремень.

— Ты провалила дело, да? — заорал он. — И это после всего, что я сделал для тебя!

— Нет, Билли, нет! Я тебя умоляю! — застонала она. — Я сделаю все, что ты скажешь!

— И это говоришь мне ты! Сейчас ты узнаешь один из моих способов учить непокорных, и в следующий раз постараешься выполнить то, что тебе сказано! Давай, поворачивайся!

Он начал расстегивать брюки. Она встряхнула головой, онемев от страха. Лицо Билли напоминало разбитое зеркало, глаза сверкали безумным блеском. Он влепил ей пощечину со всей силы.

— Ведь бы будешь слушаться, маленькая дрянь?

Схватив ее за волосы, он развернул ее. Теперь она лежала на кровати ничком. Другой рукой он сдернул с нее трусики. Когда она почувствовала, как с жестокой силой он вошел в нее, словно животное, она изо всех сил закричала от боли, запрокинув голову.

Дверь комнаты распахнулась от удара ногой и сильно хлопнула о стену. На пороге появился Фэллон; половина его лица все еще была покрыта пеной, в руке он сжимал открытую опасную бритву.

Билли приподнялся над девушкой, бормоча невнятные проклятия, и когда он встал на ноги, придерживая штаны, Фэллон в два прыжка оказался рядом и ударил ногой в пах. Билли взвыл и рухнул на пол, скорчившись, подтянув колени к подбородку.

Девушка поспешно одернула юбку и встала, забыв о недавнем кокетстве. Лицо ее было залито слезами. Фэллон машинально стер пену с лица. Его глубокие черные глаза были очень страшными.

Дженни рыдала так сильно, что едва могла говорить.