Яковлева Елена
Опасная тихоня
Елена ЯКОВЛЕВА
ОПАСНАЯ ТИХОНЯ
Анонс
Возмездие неотвратимо. Много лет убийца юной девушки был вне подозрения. И лишь усилия журналистки Капитолины Алтаевой, поклявшейся отыскать убийцу своей подруги, сдвинули дело с мертвой точки. Сдвинули для того, чтобы умножить число жертв: погибает любовник журналистки, застрелили ее давнего приятеля, покончила с собой всемирно известная певица. Смерть, предательство, горечь... Эту страшную цену приходится заплатить Капитолине за возмездие которое она ждала так долго...
Нет ничего тайного, что не было бы узнано.
Евангелие от Матфея, 10, 26
Глава 1
Я совсем не сентиментальна и даже немного цинична, как все профессионалы, к коим я имею наглость себя относить. Еще я болезненно самолюбива, хотя и стараюсь - по возможности, конечно, - это не афишировать, что для меня довольно сложно. Недоброжелатели, а я тешу себя надеждой, что таковых у меня предостаточно, считают меня выскочкой и зазнайкой, но это меня только подстегивает, как кнут норовистую лошадку, и я даже начинаю беспокоиться, когда не слышу за спиной привычного шепота:
- Опять эта Алтаева!..
Такой я стала не сразу. В детстве и ранней юности я была тихим, слезливым существом, распускающим нюни по поводу и без повода, а опасный переходный возраст я встретила долговязой девицей, жутко неуверенной в себе, зацикленной на собственных неудачах, этаким ходячим комплексом неполноценности с глазами на мокром месте и красными юношескими прыщами на лбу и подбородке. Мама покупала мне специальный настой в аптеке, и, пока я, стоя перед зеркалом, неверными движениями заржавленного робота втирала его себе в лицо, на уме у меня было только одно: почему природа дает одним неземную красоту, а другим такое уродство? Почему бы ей не поделить все поровну, так сказать, по справедливости? Тогда у меня было еще очень примитивное, почти большевистское представление о справедливости как о чем-то среднем арифметическом.
Одно время меня даже преследовали мысли о самоубийстве (теперь это выглядит смешно, а тогда было вполне серьезно), но неловкий подросток со странным, если не смешным, именем Капитолина справился с тягой к суициду, построив собственную теорию, до безобразия глупую и наивную, в которой, однако, имелось разумное зерно. Оно-то и позволило мне более-менее благополучно миновать сложный и чреватый неожиданностями переходный возраст. Подробно углубляться в эту спасительную теорию я не стану, замечу лишь, что основная ее идея выглядела примерно так: везунки изначально имеют фору перед неудачниками, но это их только расслабляет, зато неудачники, оставленные судьбой на произвол, получают прекрасный шанс потренировать себя в преодолении препятствий и закалиться в горниле жизни, которого напрочь лишены везунки.
Теорию эту я открыла для себя лет в четырнадцать, примерно тогда же в моей жизни появилась Наташка. Наташка Русакова. Хорошенькая девочка с толстой белокурой косой и скрипкой в футляре, ежедневно пересекавшая наш двор по дороге в музыкальную школу. Я смотрела на нее, приникнув к оконному стеклу, и тихо завидовала ее чистенькому личику, ясным голубым глазам и нежнейшему румянцу. Однажды она остановилась, чтобы завязать шнурок на ботинке, и случайно посмотрела наверх, наши взгляды встретились, мы улыбнулись друг другу и, кажется, сразу же поняли друг друга и полюбили. Было очевидно, что мы из разных лагерей (Наташка - из везунков, а я - из неудачников), но это нас не развело, а, напротив, объединило. И Наташка как была, так и осталась единственной настоящей подругой в моей жизни, несмотря на то что с нашей последней встречи прошло уже пятнадцать лет.
Пятнадцать лет я ничего о ней не знаю, и все это время мне ее не хватает. До сих пор, заметив на улице хрупкую девушку с белокурой косой, я стараюсь забежать вперед и заглянуть ей в лицо в надежде, что она вдруг окажется Наташкой. И, в очередной раз потерпев жестокое разочарование, запоздало соображаю, что тридцатитрехлетние женщины (а Наташка моя ровесница) уже не заплетают косы. А еще, когда мне не спится, когда у меня что-нибудь идет наперекосяк или я сомневаюсь в своем хваленом профессионализме, я выхожу на балкон, долго смотрю в ночное небо, усыпанное золотой пылью звезд, и зову Наташку. Потому что это невыносимо - пятнадцать лет не знать, куда она ушла душным августовским вечером восемьдесят третьего года и почему до сих пор не вернулась.
Через восемь лет после ее исчезновения, уже работая в газете, я однажды воспользовалась представившейся оказией - юбилейным интервью с высоким милицейским начальством, - поинтересовалась, что сталось с делом Натальи Русаковой, и узнала, что оно благополучно закрыто и отправлено в архив. Как говорится, следствие окончено - забудьте. При этом мне популярно, почти по-дружески растолковали, что Наташино дело безнадежно. Подполковник, с которым я имела доверительную беседу, честно признал, что судьба пропавшей девушки (а для него она была абстрактной девушкой, одной из многих) вряд ли когда-нибудь прояснится, а если это и произойдет, то только по чистой случайности.
- А что вы хотите? - разоткровенничался тогда этот высокий милицейский чин. - С пропавшими без вести всегда так было. Если не отыщутся по горячим следам, считай, никаких шансов. Уж поверьте моему опыту. - И, спохватившись, добавил:
- Но вы про это лучше не пишите, все-таки тема не юбилейная.
Я уныло согласилась: как-никак интервью было приурочено к Дню милиции. Но это вовсе не значило, что я смирилась с Наташиным исчезновением. Я не могла, подобно милиции, \"сдать ее в архив\", что было бы равносильно предательству, я то и дело мысленно возвращалась в тот тихий вечер, когда она в последний раз прошла через наш двор со своей неизменной скрипкой, нырнула в арку, за которой монотонно шуршали автомобильные шины, помахала мне рукой и навсегда растворилась в теплом августовском мареве. Нормальная логика подсказывает, что ее скорее всего давно уже нет в живых, но верить в это мне не хочется. И Наташина мать, умершая четыре года назад, до последнего своего дня говорила о ней как о живой, и Наташина бабушка Нина Никаноровна, пережившая дочь на три с половиной года, тоже надеялась, что однажды в дверь позвонят, она откроет и увидит на пороге любимую внучку. Только одного боялась: сослепу ее не узнать.
Нина Никаноровна в свои семьдесят шесть была еще довольно бодрая старушка. Иногда я ее навещала, поскольку у нее не осталось родственников в городе, спрашивала, чем помочь, но она неизменно мне отвечала:
- Слава Богу, пока сама управляюсь. А однажды я застала Нину Никаноровну в слезах (это было около полугода назад и за несколько дней до ее скоропостижной смерти от инсульта). Оказалось, она разбирала Наташины вещи, аккуратно сложенные в шкафу, и обнаружила, что любимую внучкину вязаную кофточку обезобразила прожорливая моль. Старушка так горевала и убивалась, что не сразу вспомнила о сделанной ею находке, и, только немного успокоившись, показала мне пожелтевшую газетную вырезку, которую, как оказалось, она случайно нащупала за подкладкой Наташиной ветровки.
- Почитай, что там написано, - попросила Нина Никаноровна, - а то там так мелко, что я не разберу.
Я взяла в руки желтый клочок бумаги, повертела в руках. Это была старая вырезка из газеты: с одной стороны - сплошной текст, речь в котором шла о сорняках, заглушивших поля колхоза \"Рассвет\", а с другой - маленькая, буквально в пятьдесят строк, заметочка с дубовым названием \"Комсомольский вожак\" и не очень качественным фото: мужчина с аккуратным пробором, в пиджаке и галстуке, напряженно смотрел куда-то вбок.
- Ну читай, читай, - поторопила меня Нина Никаноровна.
Читать про сорняки я не стала, поскольку сомневалась, что вырезка была сделана ради них, скорее уж ради комсомольского вожака. И я скороговоркой перебрала строчки заметки, повествующей о первом секретаре Пролетарского райкома ВЛКСМ Игоре Пашкове, под руководством которого, если верить написанному, бурная комсомольская деятельность достигла заоблачных высот. Судя по всему, речь шла о довольно-таки замшелых временах ударных пятилеток и переходящих красных знамен.
Первое, что я сделала, порылась в старых газетных подшивках и выяснила, что заметка вырезана из \"Губернского вестника\", в котором я отработала два года и из которого уволилась две недели назад по причинам, речь о которых еще впереди. Впрочем, тогда еще \"Губернский вестник\" напыщенно и многозначительно назывался \"Свет маяков\", но это не так уж важно. Важнее, что заметка о комсомольском вожаке была напечатана седьмого августа 1983 года, то есть за четыре дня до Наташкиного исчезновения!
Я зачитала дурацкую заметку буквально до дыр, а заодно исследовала весь номер от корки до корки, но так и не придумала, чем хвалебный панегирик комсомольскому вожаку мог заинтересовать мою пропавшую подружку. Потом я приложила максимум усилий к тому, чтобы побольше разузнать о замечательном молодежном лидере Игоре Пашкове, и, честно говоря, сведения, которые я таким образом нарыла, не давали никаких оснований думать, будто бывший комсомольский функционер мог иметь какое-нибудь отношение к таинственной Наташиной судьбе. Ну был такой, потом выдвинулся на повышение в Москву, опять же по комсомольской линии, да так там и остался. Ничего сверхъестественного, если на то пошло, не помню, чтобы кто-нибудь из здешних \"варягов\", пробившись в первопрестольную, спешил вернуться в родную губернию. Признаться, была у меня мысль сунуться с этой дурацкой вырезкой в милицию, но я быстро отмела ее по причине полной бессмысленности. Кто станет возобновлять давнее, сданное в архив дело из-за какой-то вырезки из старой газеты? Если бы обнаружились улики посущественнее, да где же их возьмешь, особенно через пятнадцать лет?
***
Ну что ж, теперь пришла пора рассказать о том, что еще случилось со мной приблизительно в то же самое время, когда мне попалась эта вырезка из газеты. Тогда же я ввязалась в самую серьезную авантюру в своей жизни: я добыла весьма взрывоопасные документы. Главное, едва взяв их в руки, я сразу почувствовала предгрозовое электричество в воздухе, но, по своему обыкновению, вместо того чтобы оглядеться и прикинуть, с чего бы они на меня свалились, глупо и отважно ввязалась в драку. В точном соответствии с заветами классиков марксизма-ленинизма, А тут еще и редактор моей газеты меня поддержал, и история о неслыханной приватизации машиностроительного завода, флагмана областной индустрии, как говаривали во времена не столь отдаленные, наделала немало шума. Приватизации, в результате которой, если судить по тем документам, хорошо нажились наш губернатор и еще кое-кто из его ближайшего окружения. Если вы думаете, что при этом я боролась за какие-то там вечные ценности и пустеющие на глазах закрома родины, содержимое коих растаскивают те, кто, по идее, должен его сохранять и приумножать, то здесь мне придется вас разочаровать. Все не так: я всего лишь выполняла свою работу. А моя работа - охота за сенсациями, потому что я репортер от Бога.
Что дальше? Через несколько дней после скандальной публикации, когда я возвращалась домой, на меня напали и вырвали из рук сумку, прыснув в лицо из газового баллончика. Все бы ничего, если бы в сумке не лежали те самые документы. Что удивительно, нападавшего нашли - им оказался мелкий рыночный торговец, - нашли и мою сумочку, но без документов. Больше того, горе-грабитель клялся, что их и в глаза не видел. Состоялся суд, который закончился ничем. Когда приговор огласили, бандюга посмотрел на меня торжествующе. Ничего удивительного, он имел для этого максимум оснований. Как ни крути, а победителем, несмотря на те два года условно, которые ему в конце концов припаяли, оказался он, а не я, идеалистка несчастная. Точнее, даже не он, а те, кто за ним стоял. Кстати, они тоже были в суде, не все, конечно, а, так сказать, младшие по званию. Держались сплоченной группой и, похоже, задолго до окончания судебного заседания знали о его результатах. К моменту оглашения приговора я уже ни на что не надеялась. Сколько времени потрачено и все впустую! Где адвокаты, сулившие мне сенсационный процесс, где широкая общественность, по законам жанра обязанная в едином порыве сплотиться за моей гордой спиной? Ау?! Нет ответа. Вот и все, полгода суеты и нервотрепки, когда я почти не работала, а воевала в суде, - псу под хвост.
Я приготовилась к следующему суду, на этот раз \"о защите чести и достоинства\", причем в качестве ответчика, поскольку без документальных доказательств моя недавняя публикация в газете носила голословный и даже больше - клеветнический характер. Но губернатор проявил недюжинное \"великодушие\". Просто созвал пресс-конференцию и заявил, что мои \"злобные измышления\" остаются на моей же совести, в наличии которой он, впрочем, сильно сомневается.
Именно таким образом я, еще совсем недавно \"лучшее перо\" области, превратилась в \"эту скандалистку Алтаеву\". Дальше больше. Поначалу поддержавший меня редактор сразу посуровел и сменил привычную милость на гнев, несколько раз публично отчитав меня на оперативках при всем коллективе редакции. И отчитывал незаслуженно, по пустякам. Я, отягощенная уязвленным самолюбием, к тому же привыкшая менять газеты, как колготки, немедленно накатала заявление об уходе. Сказать по чести, это мое решение трудно назвать благоразумным, просто меня подвело то внимание, которое уделялось моей персоне три последних года. С тех пор как я получила первую премию на региональном конкурсе прессы, мне казалось, что меня везде ждут с распростертыми объятиями. Еще бы: ведь за мной тянулся шлейф славы непревзойденного репортера областного масштаба!
Не буду скрывать, в глубине души я была уверена, что могла бы рассчитывать и на большее, на место в Москве, например, но там и без меня столпотворение. И потом... Кто-то ведь должен жить и в глубинке? Впрочем, наша губернская столица хотя и не Рио-де-Жанейро, но не такая уж и дыра. Одних турфирм у нас без малого три десятка, семь банков (помимо Сберегательного), несколько ночных клубов и целых два казино. При этом я перечисляю только самые характерные явления повсеместно зарождающегося капитализма, те, что принято считать основными атрибутами, так сказать, визитной карточкой буржуазного образа жизни. Впрочем, я, кажется, отвлеклась.
Итак, я накатала заявление и швырнула его на стол редактору, приготовившись услышать какую-нибудь умиротворяющую чепуху. Вместо этого редактор подвинул заявление к себе, пробежал глазами и.., подписал одним росчерком, что называется, недрогнувшей рукой. Мало того, он еще и сопроводил свою начальственную волю весьма откровенным комментарием:
- Что, думала, я тебя уговаривать буду? Положа руку на сердце, я очень даже допускала такое развитие событий, в противном случае я вряд ли стала бы разыгрывать из себя оскорбленную добродетель. Все-таки не далее как два года назад он сам (редактор) сманил меня в \"Губернский вестник\" громадным, по нашим провинциальным масштабам, окладом и свободным режимом работы, коий я фривольно именовала \"беспривязным содержанием\". До того я работала в \"Вечерних известиях\", откуда меня не хотели отпускать. Но когда я огласила предложенные мне в \"Вестнике\" условия, редактор \"Вечерки\" только развел руками и философски заметил:
- Против лома - нет приема...
Ныне я выслушивала совсем другое, во всяком случае, горестными сожалениями здесь и не пахло.
- Уговаривать я тебя не собираюсь. А если ты рассчитываешь, что тебя будут рвать на части и зазывать во все газеты, то совершенно напрасно. Ты теперь котируешься на общих основаниях. Забудь про \"первое перо\", перьев этих теперь столько наплодилось, и все молодые, хваткие, быстрые... Так что ты немножко не ориентируешься в обстановке...
Редактор брезгливо отодвинул лист бумаги с моим заявлением и сделал вид, что меня в его кабинете нет. Я вышла, на прощание громко хлопнув дверью. Точнее, я хотела ею громко хлопнуть, но последнее, к сожалению, технически невозможно из-за того, что эта самая дверь тщательно обита кожзаменителем, а посему закрывается медленно и беззвучно, как врата рая перед неисправимыми грешниками. Дабы они могли в полной мере осознать, чего именно лишаются по причине сумасбродств и излишеств, совершенных в грешной земной жизни.
Между прочим, насчет молодых и прытких редактор был прав, грустно подумала я, меряя шагами безлюдный коридор. Этих и в самом деле развелось, как мышей в хорошем амбаре. Что за беда, если они были необразованными дилетантами? Времена сильно изменились, и теперь с экранов телевизоров обворожительно улыбались очаровательные блондинки, всего лишь не выговаривающие каких-то тридцать две буквы алфавита, а репортерский хлеб в газетах грызли вчерашние пэтэушники, которые успешно научились пользоваться вокабуляром Эллочки-людоедки. Ну и плевать, из принципа не стану искать работу, куда денутся - сами позовут!
С тех пор прошло две недели - мне никто не звонил и никуда не звал. И это при том, что в городе полтора десятка газет, три радиостанции, две местные студии телевидения и два кабельных канала! Моя жизнь лежала в руинах, а я сама была погребена под ними. Следовало разгрести развалины и, засучив рукава, снова взяться за строительные работы. Но я не находила в себе для этого ни сил, ни желания.
Глава 2
Итак, уже две недели я сидела в тоске и одиночестве, зализывала раны и придумывала подходящие эпитеты неблагодарному человечеству, которое забыло меня, как забывают старый зонтик в трамвае. Неудивительно, что каждый телефонный звонок действовал на меня точно призывный голос трубы на боевого коня. Но телефон большей частью молчал, никто меня не домогался, если не считать какого-то психа, который три раза подряд ошибался номером и требовал некоего Леню. Что до заманчивых предложений о трудоустройстве, то таковых не поступало, а проявить встречную инициативу мне не позволял внутренний ступор под названием болезненное самолюбие. В общем, я решила держаться до последнего. Вопрос - насколько меня хватит, учитывая, что бережливостью я никогда не отличалась и деньгами, впрочем, как и продовольствием, на черный день не запаслась.
К началу третьей недели добровольного затворничества я одичала до такой степени, что упорное молчание телефона меня уже не удивляло и даже как будто устраивало. Если что и нарушало тишину, в которую я сама себя погрузила, так это методичная капель из подтекающего крана на кухне. Раньше, когда я и дома-то практически не бывала, я ее не замечала, а теперь она действовала мне на нервы. Честное слово, не квартира, а камера пыток! В конце концов я даже вознамерилась устранить течь собственными силами, но, слава Богу, руки у меня до этого так и не дошли, потому что еще неизвестно, к чему могла бы привести моя самодеятельность. А отвлек меня от этой задумки телефонный звонок. Трубку я подняла не сразу, сначала убедилась, что это не слуховая галлюцинация.
- Слушаю, - дохнула я в мембрану.
- Привет, Капитолина! - бодро отозвалась трубка незнакомым мужским баритоном.
- Кто это? - растерянно пробормотала я.
- Некий Вениамин Литвинец! - представился бодрый баритон. - Надеюсь, помнишь еще такого?
Фамилия показалась мне знакомой, но добрая минута на размышления у меня все-таки ушла. Литвинец, Литвинец... О Господи!
- Венька, ты, что ли? - уточнила я.
- Вспомнила наконец-то! - обрадовался баритон. - А я знал, что ты меня не забыла!
Надо же, какой незабываемый! Лично я подивилась, как много у меня в голове ненужной информации, которую по-хорошему давно следовало бы стереть из памяти, не потому что она какая-то там особенно неприятная, просто зачем хранить в сознании лишнее?
Ладно, поговорим о Веньке. Сейчас ему, если я не ошибаюсь, лет тридцать пять или около того, а познакомились мы с ним, когда вместе начинали журналистскую карьеру на местном радио. Венька был маленьким, круглым типчиком с блудливыми глазками, жутко падким до женского пола. Представительницы последнего, правда, не спешили отвечать ему взаимностью, а потому его всегдашняя озабоченность не имела естественного выхода. Дошло до того, что он предпринял несколько отчаянных попыток утолить свою непреходящую страсть не с кем-нибудь, а со мной. Помнится, это было так смешно, что я даже не разозлилась. А Венька только печально вздохнул:
- Эх, Капитолина, жалко, что мы не подходим друг другу по геометрическим параметрам, из нас бы такая отличная пара вышла!
Под \"геометрическими параметрами\" Венька имел в виду соотношение моего гренадерского роста с его \"метром с кепкой\".
Так и не продемонстрировав особенных достижений на поприще корреспондента областного радио, Венька подался в политику. Тут как раз очень кстати до нашей губернии докатилась первая, довольно мутная перестроечная волна, которая, отхлынув, унесла с собой Веньку, и не куда-нибудь, а в столицу. Конкретно это выглядело так: Венька сел на хвост к одному из записных губернских демократов, подвизавшись на должности его помощника, а когда демократа выбрали народным депутатом, последовал за ним. С тех пор ни от демократа, ни от Веньки не было ни слуху ни духу. Одно могу утверждать, эта двойная потеря никак не отразилась на губернской жизни. Про себя я вообще скромно помалкиваю. И вот теперь Венька возник в моей телефонной трубке, непонятно зачем и почему.
- Ты откуда звонишь? - спросила я Веньку на всякий случай.
- Думаешь, из Москвы? - хохотнул Венька. - Нет, моя милая, я звоню из нашего с тобой родного городка. Здесь я, Капуля, здесь, ласточка моя, и жажду тебя немедленно лицезреть. Я слегка опешила:
- Это еще зачем?
- Ну ты меня разочаровываешь! Это же так естественно: старые друзья встречаются вновь!
- Не помню, чтобы мы были друзьями, - хмыкнула я.
- Ну ты и грубиянка, - обиделся Венька. - Хочешь сказать, что мы были врагами?
- Да никем мы с тобой не были, - буркнула я в трубку, недоумевая, чего это Веньке от меня понадобилось через десять лет после того, как его благополучно смыло волной всеобщей демократизации.
- А я так не считаю, - нахально заявил Венька, - я считаю, что мы всегда были с тобой друзьями и соратниками, а потому имею к тебе очень выгодное предложение. Так что готовься, Капуля, через десять минут я буду у тебя.
- Чего?.. - протянула я растерянно, но Венька уже дал отбой.
Я положила трубку на рычаг и потерла лоб. Интересно, как Венька меня найдет? Кажется, мы с ним были не в таких отношениях, чтобы я таскала его к себе домой. А, ладно, это не так уж важно. Интереснее другое: с чего это он на меня свалился?
***
По-моему, еще и десяти минут не прошло, как в дверь позвонили. Я рывком ее распахнула и увидела Веньку Литвинца в модном пальто горчичного цвета, кашне в тон и черной велюровой шляпе.
Он почти не изменился, по крайней мере, по части \"геометрических параметров\".
- Здравствуй, Капочка, здравствуй, радость моя, - радостно проворковал Венька.
- Привет, - буркнула я и продемонстрировала Веньке свою спину с признаками профессиональной сутулости, заработанной еще во времена школьной юности. Долго расшаркиваться с гостями мне не позволяла тесная и узкая прихожая, да и характер у меня не тот.
Венька протиснулся вслед за мной, вытирая стены полами своего кашемирового пальто, покряхтывая и интересуясь по ходу действия:
- Слушай, как ты только живешь в такой шкатулке?
- Зато потолки высокие, - усмехнулась я.
- Ну да, конечно, - хмыкнул коротышка Венька, - каждому свое.
В комнате, к счастью, места было побольше. Венька огляделся по сторонам, снял свое пижонское пальто, аккуратно свернул его и положил на спинку кресла. Костюмчик у него тоже был что надо, и весь вид суперпроцветающий - ничего общего с тем скромным и пухлым пареньком, которого я знавала прежде, в те времена, когда нам на пару приходилось зачитывать в микрофон скучные передовицы и литрами хлебать плохой растворимый кофе.
- М-да, - философски заметил Венька по поводу моей спартанской обстановки, - я вижу, твой репортерский хлеб по-прежнему черный...
- Простая грубая пища всегда здоровее, - изрекла я, мысленно прикидывая, сколько килограммов прибавил Венька с тех пор, как мы виделись в последний раз. Его круглая физиономия с маслеными выпуклыми глазками, пухлыми, тщательно выбритыми щечками и маленьким, каким-то дамским ротиком стала шире по крайней мере в два раза.
Венька еще немного покрутил головой, отметил, что у меня ничего не изменилось (вот стреляйте меня на этом самом месте, не помню, чтобы прежде он хоть раз бывал в моей квартире!), и, задрав фалды модного пиджака, торжественно водрузил свой толстый круп на диван. Перед этим он так долго примерялся, словно управлял не собственной задницей, а транспортным самолетом, которому предстояла аварийная посадка, а шасси заклинило.
Я отошла к противоположной стене и сложила руки на груди. В моем варианте такая поза называлась: я вся внимание, но не дольше десяти минут.
Венька этого не понял, поскольку вместо того, чтобы говорить по существу, продолжал нести чепуху:
- А ты в форме, старушка! Все такая же стройная и поджарая...
- Но наши геометрические пропорции не изменились, - продолжила я многозначительно и вздохнула.
- Не забыла? - Венька обрадовался, как ребенок, и долго хихикал в пухлый кулачок.
Я проявила максимум выдержки, терпеливо дожидаясь, когда Венька выйдет из приступа безудержного веселья и скажет мне наконец что-нибудь членораздельное. Поскольку надежда уже угасала во мне, я решила его немного простиму-лировать:
- Слушай, чего тебе надо?
- О, узнаю Капитолину Алтаеву! - вскричал Венька, которого практически невозможно было зацепить: уж такой он был круглый и обтекаемый, как в прямом, так и в переносном смысле. - Все такая же ершистая и колючая!
Чтобы не терять времени даром, я прижалась спиной к стене - лучшее упражнение для людей, ведущих малоподвижный, сидячий образ жизни, а именно таковым я довольствовалась последние две недели.
Венька тем временем закинул ногу на ногу, попытался расположить ее перпендикулярно, на американский манер, но от натуги его физиономия заметно покраснела, и он удовлетворился более традиционным вариантом.
- Ты мне не поверишь, а я тебя в Москве часто вспоминал. И работу нашу совместную на радио, и городок наш, и все вообще... Как ни крути, а лучшие годы прошли под сенью этих пыльных кленов. - Венька хмыкнул. - Смотри, как я расчувствовался, еще немного - и стихами заговорю. Считай, десять лет здесь не был, спустился по трапу самолета - признаюсь, сердечко-то защемило. А ведь, когда уезжал, думал: ну, слава Богу, выбрался из дыры... М-да... А вообще у меня, знаешь ли, все очень удачно сложилось. Работа интересная, жизнь интенсивная, жена молодая, ребенок здоровый - что еще надо? - Самодовольство из него так и перло. Видно, ему не терпелось отчитаться в достигнутых им несомненных успехах. - Хочешь посмотреть на мое семейство? - Венька сунул руку во внутренний карман пиджака и достал цветную фотографию.
Я отлипла от стены, подошла к Веньке и, склонив голову, полюбовалась фотографическим подтверждением Венькиных достижений. Любопытство меня не мучило, но я не желала давать Веньке оснований думать, будто хоть на минутку ему завидую. Правда, положа руку на сердце признаюсь, я была немало удивлена, увидев на снимке самого Веньку в обнимку с потрясающе красивой блондинкой. Там еще присутствовал пухлый розовый младенец, но он поразил меня в меньшей степени. Что там ни говори, но после хорошо известных мне Венькиных неудач на любовном фронте эта блондинка была его наивысшим достижением, на фоне которого меркли его прочие завоевания.
Я вернула Веньке фотографию с прочувствованными словами:
- Вень, я правда очень рада за тебя, но ты же знаешь, я не сентиментальна. Кроме того, я отвратительная хозяйка, а потому чай с баранками по протоколу не предусмотрен, так что лучше будет, если ты сразу выложишь, зачем пожаловал.
Венька спрятал снимок в карман и развел руками:
- На чай, если честно, я и не рассчитывал, но все-таки мы с тобой не первый день знакомы. Ну ладно, раз ты такой сухарь, перехожу к делу, точнее, к интересному и, заметь, очень выгодному предложению. Ты, надеюсь, в курсе, что в области грядут выборы губернатора?
Я усмехнулась:
- Уж не хочешь ли ты сказать, что прибыл из столицы специально, чтобы выяснить, за кого я отдам свой голос?
Венька заерзал на диване:
- А что, это интересно! Ты, кстати, за кого: за демократов или красно-коричневых?
- Я за серо-буро-малиновых, - отрезала я. - А если серьезно, то мне на все это нас...ть! Надеюсь, ответ исчерпывающий?
- Вполне, - согласился Венька. - Я и ожидал чего-нибудь в таком духе, хотя аполитичный журналист в наших широтах - это все равно что кенгуру в сибирской тайге. Но, знаешь ли, я думаю, это даже к лучшему.
Не стану скрывать, такие Венькины рассуждения весьма меня заинтриговали, и я приготовилась услышать, что за ними последует. А последовало вот что:
- Как ты смотришь на то, чтобы принять участие в этих выборах?
Я подумала, что ослышалась:
- Это как? В качестве кого, извините? Венька снова затрясся от смеха:
- Не бойся, не в качестве кандидата! У меня есть для тебя должность попроще, а главное - соответствующая твоей квалификации: пресс-секретарь!
Я тряхнула головой:
- Какой еще пресс-секретарь? Твой, что ли?
- Хи-хи... Ценю твое чувство юмора, - выдавил из себя все еще хохочущий Венька. - Вениамин Литвинец - кандидат в губернаторы от блока... - Договорить ему не позволил очередной взрыв смеха. Проржавшись, он наконец задушевно поведал:
- Ты что, Капуля, на такую должность я не вышел рожей. Кто же выберет губернатором гражданина сомнительной национальности? Я это полностью осознаю и в губернаторское кресло не нацеливаюсь.
Этот дурдом уже здорово действовал мне на нервы. Я ровным счетом ничего не понимала: какой такой губернатор, какой пресс-секретарь и при чем здесь, черт возьми, Венька Литвинец, маленький толстяк с повадками авантюриста средней руки, с которым я имела давнишнее шапочное знакомство и о котором сто лет не вспоминала и вспоминать не собиралась? Во мне подспудно зрело почти непреодолимое желание выставить Веньку за дверь, пока он окончательно не засорил мне мозги. Может, тем бы все и кончилось, не заговори он поконкретнее:
- Я, Капуля, приехал сюда не просто так, а в команде кандидата в губернаторы, в которую и тебе предлагаю вступить. Вот-вот, в качестве пресс-секретаря.
Ну вот, все ясно. Он, оказывается, предлагает мне \"вступить в команду кандидата в губернаторы\". Звучит почти как \"в дерьмо\". Ну уж нет, я и без того достаточно надышалась миазмами грандиозной выгребной ямы под названием большая губернская политика, чтобы меня можно было так просто заманить в нее снова.
- Ну что скажешь? - живо поинтересовался Венька, вероятно уверенный в том, что я с минуты на минуту начну размазывать по бледным щекам слезы счастья. Надо же, такая везуха подвалила! Приглашают в пресс-секретари кандидата в губернаторы! - Чем ответишь на мое предложение?
Я фыркнула:
- Глубоким отвращением, естественно. Кажется, на Веньку моя откровенность произвела впечатление ушата с холодной водой, вылитой ему за шиворот.
Долли Хиггинс
- Ты что? - заверещал он. - Ты хоть соображаешь, что я тебе предлагаю? Это же такая редкая удача! Работа интересная, оплата высокая. Опять же перспектива роста! Ты.., ты что, до пенсии в репортерах прозябать собираешься?
Женщина его мечты
Мне было как-то чудно объяснять Веньке совершенно очевидные вещи:
- Разве я тебе еще не сказала, как я отношусь к политике?
- Да при чем тут политика? - взвизгнул Венька. - В твоем случае речь идет о работе, и только. В конце концов, ты профессионал или нет?
- Ну профессионал, - кивнула я, насупившись. - И что дальше?
- А то, что настоящего профессионала такое предложение обязательно должно заинтересовать! - торжественно провозгласил Венька.
1
- А меня не интересует, - огрызнулась я. - Потому что я не профессиональный ассенизатор, а профессиональный охотник за сенсациями, чтоб ты знал!
«Ты в своем репертуаре, Элли Осборн. Прошлое умерло».
(Гм-гм, а что, неплохо сказано, надо бы запомнить!) Венька зашел с другого конца, продемонстрировав поразительную осведомленность в моих делах:
Последние слова, всплывшие во сне, словно некий тайный пароль, будоражили ее ум, пока она безуспешно пыталась открыть глаза; веки не слушались, казалось, навечно склеенные сверхпрочным клеем. Затем, когда она наконец преуспела в этом, ее взгляд упал на маленький дорожный будильник, стоящий на столике возле кровати.
- Ну хорошо, ты принципиально не желаешь иметь какое бы то ни было отношение к политике. Допустим, я тебе поверил, хотя, как известно, жить в обществе и быть свободным от общества... Ну допустим, допустим... Тогда как оценивать последнюю историю, из-за которой тебя выставили из газеты?
- Какая осведомленность! Выходит, это известие уже и до столицы долетело? - подивилась я. - Только твои источники тебя дезинформировали: из газеты меня не выставили - я сама ушла.
— О Боже!
И на судьбах демократии этот факт, я думаю, никак не отразится.
От досады, что она проспала, вздох превратился в стон. Она давно должна была встать и одеться, хотя ничего удивительного, что она чувствует себя разбитой после столь утомительного путешествия. Незаметно ее глаза снова закрылись, а мозг заработал с удивительной интенсивностью, прокручивая, словно киноленту, события, происшедшие со времени ее вылета из Хитроу неделю назад.
- Нет, ты не увиливай! - горячился Венька, все больше и больше впадая в патетику. - Ты же выступила против Крутоярова, против этого чинуши и казнокрада! Выступила, не побоявшись, так сказать, с открытым забралом...
От этой дешевой демагогии меня чуть не стошнило на роскошные Венькины штаны.
Что ж, все сложилось более чем успешно, размышляла она в полусонной дреме. Контракт, подписанный вчера в Гонконге, наверняка можно считать удачным стартом, она так нуждалась в расширении своего производства, не один год так стремилась к этому и, вместе с тем, так опасалась. Теперь все было в ее власти, и будущее, казалось, приветливо улыбалось ей.
- Слушай, Литвинец, ты ведь не на митинге, - напомнила я Веньке. - Зря не голоси. А про это самое забрало лучше вообще при мне не говори, у меня на него аллергия. И против Крутоярова, чтоб ты знал, я не выступала. Мне в руки попали материалы, которые сулили сенсацию, я их тиснула. И все! И все, слышишь? К лику борцов за справедливость и немеркнущие идеалы демократии ты меня не причисляй, понял? - Завершив эту пламенную речь, я покосилась на фаянсовую Венькину физиономию и сама себя мысленно отругала. С чего бы мне распинаться перед этой рожей, которой нет равных по части цинизма? Нет и не будет! Даже я по сравнению с Венькой беспробудная идеалистка. Просто смешно, честное слово! И разозлилась: вот проходимец, до чего ловок! Вывел меня из равновесия, не прилагая никаких усилий. Такой далеко пойдет. А впрочем, почему \"пойдет\", когда он уже пошел! Как-никак до Москвы добрался!
О, она не сказала бы, что это было легко… С изумлением оглядываясь назад, припоминала, как впервые поставила вязальную машинку на кухонный стол и потом начала продавать вязаные вещи на уличных рынках Лондона, получая от этого грошовую прибыль. Прошло каких-то пять, шесть лет…
- Ну ладно, ладно, - примирительно забормотал Венька. - Не сердись... Ну переборщил немного, каюсь. Будем считать это издержками.., производства, хи-хи-хи... Это все по-дружески. Ты лучше, Кап, это.., соглашайся. Сама подумай, ты девка гордая, привыкла ходить, не глядя под ноги, а ситуация у тебя сейчас, хоть обижайся, хоть нет, швах. Ни в одну редакцию тебя теперь не позовут, поскольку Крутояров, насколько мне известно, так распорядился. Кланяться же ты не будешь... Безнадега получается самая настоящая, а посему тебе сам Бог велел принять мое предложение. Таким образом ты сразу не то что двух, а трех зайцев убьешь. Во-первых, хорошей работой себя обеспечишь, карьерные перспективы пока опустим, если хочешь. Во-вторых, вольно или невольно приложишь руку к тому, чтобы свалить Крутоярова с пьедестала, а Крутояров сегодня твой личный враг, причем без всякой политики. В-третьих, уж прости меня за высокий штиль, ты сослужишь хорошую службу своей родной области.
Она подавила зевок. Нет, те первые покупатели и не представляли, как им повезло, когда они покупали ручной работы трикотаж от «Хелен» почти за гроши. В то время название фирмы и эмблема еще не были официально зарегистрированы, это пришло позже, вместе с шикарными шелковыми этикетками и заметками в прессе, что повлекло за собой и то первое телевизионное интервью в Гонконге. Которое в конце концов и заставило ее совершить еще и визит в Сингапур, вместо того чтобы немедленно возвращаться домой в Лондон.
Едва этот сладкоголосый московский соловей довел свою фальшивую партию до конца, я испытала очередной рвотный позыв, но, как и в прошлый раз, неимоверным усилием воли его сдержала, чем, очень даже не исключено, нанесла серьезный урон собственному здоровью. Венькин спич я никак не прокомментировала - у меня просто цензурных слов для этого не нашлось, Венька же счел мое молчание за хороший знак и продолжал живописать светлые перспективы, автоматически открывающиеся передо мной по принятию его заманчивого предложения влиться в дружную команду кандидата на губернаторскую должность.
- Капуля, я же тебе не какую-нибудь крысу дохлую подсовываю, я же тебе стопроцентный верняк сватаю! Кандидат-то у меня какой! Не мухомор замшелый, а человек новой формации, демократ, можно сказать, до мозга костей. По всем показателям. Молодой, красивый, обаятельный, умный, перспективный. Минусов никаких, не кандидат - а один сплошной плюс. Все за него. - Венька принялся загибать свои короткие, поросшие черными волосками пальцы. - Первое дело происхождение, он же родился здесь, вышел буквально из народа, всего добился своим трудом, своим серым веществом! А фамилия, фамилия какая! Простая русская фамилия - Пашков. Да за такого...
Легкий стук в дверь заставил ее наконец открыть глаза, и она улыбнулась Дженни, когда та вошла в спальню и, подойдя к постели, протянула Элли чашку чаю.
- Стоп! - перебила я Веньку. - Это какой же Пашков? Не тот, что в восьмидесятых был тут у нас молодежным лидером средней задницы?
— Потрясающе. — Элли потянулась, с наслаждением отхлебнув чай. — Знаю, я страшно виновата, никак не могу подняться… Надеюсь, я не нарушила твои планы?
- Капа, Капуля, - с притворной укоризной покачал головой Венька. - Какая же ты все-таки хулиганка, честное слово! Да, он был первым секретарем комсомола в Пролетарском районе, но глупо было бы...
Я опять его перебила, задумчиво уточнив:
— Ты просто устала. — Дженни улыбнулась подруге, присаживаясь на маленький пуфик возле кровати. — Я заглядывала час назад, но ты так сладко спала, что я не решилась тебя будить. Пусть, думаю, поспит, разбужу в последний момент.
- А теперь, значит, он уже столичная штучка?
— Это все лень… Но, — Элли поставила чашку на прикроватный столик, — мне нужно было именно это — чтобы кто-то разбудил меня. Я лежала и думала об интервью, которое ты устроила во время нашей первой встречи в Гонконге. — Она присела, спустив на пол длинные стройные ноги. — Ты уверена, что я действительно не нарушила твои планы?
- Ну да, - подтвердил Венька. - С восемьдесят четвертого года. Сначала пошел вверх по комсомольской линии, в девяносто первом вышел из партии по идейным соображениям. Примкнул к демократам, работал на выборных должностях, в аппарате правительства... - Венька неожиданно прервал перечисление славных вех жизненного пути кандидата на высокую должность губернатора и подозрительно воззрился на меня. - А что, ты его знаешь?
Я пожала плечами:
— Не волнуйся, у тебя еще достаточно времени. Целый час до того как начнут собираться гости. — Дженни пересекла комнату, отдернула одну из штор, затем повернулась и, вопросительно приподняв брови, взглянула на свою гостью. — Но я надеюсь, ты встанешь до их прихода? Роберт просто умирает от желания с тобой познакомиться.
- Просто фамилия знакомая.
- Ну-у, это объяснимо, - протянул Венька, - он же из местных. - Потом он воровато оглянулся, словно почувствовал, что в спину ему кто-то дышит, и снова затянул свою агитационную волынку:
— Я тоже, дорогая. — Элли решительно поднялась и потянулась. — Итак, у меня есть время принять душ и… — Она запустила пальцы в копну темно-рыжих волос, которые вырвались из шпилек и в беспорядке рассыпались по плечам. — Пора помыть голову, ты не находишь?
- Слушай, Кап, мы с тобой давно друг друга знаем, и поэтому я могу говорить прямо, без обиняков... У Пашкова, скажу тебе без всякого преувеличения, большое политическое будущее, он истинный демократ, а главное за ним серьезный московский капитал.
— Если успеешь… Фен в тумбочке в ванной.
Ах, капитал! Ну, с этого и надо было начинать, хотя мне и без того было ясно, что Венька просто так, как сам он говорит, \"из идейных соображений\", даже под ноги не плюнет.
— Ты не поверишь, но я не мыла голову с тех пор как уехала из дома. В то утро я рассчитывала встать пораньше, но будильник почему-то не звонил, и я просто мчалась в аэропорт.
А Венька выдержал многозначительную паузу и добавил:
- И при этом, заметь, капитал не криминальный.
— Я пойду, Элли. — Дженни улыбнулась, маленькая женщина, удивительно миниатюрная и изящная, обладающая тем непостижимым, скрытым обаянием, которое присуще только китаянкам. Она направилась к дверям и задержалась на секунду, взявшись за ручку двери. — Ты что-то говорила о том первом интервью?
- А что, такой бывает? - задала я сугубо риторический вопрос. Непонятно зачем и почему. По крайней мере, я могу найти этому единственное объяснение: демагогия - очень стойкая и практически неизлечимая инфекция, а я заразилась ею от Веньки воздушно-капельным путем, пока он, брызгая слюной, убеждал меня влиться в сплоченные ряды \"истинных демократов\".
Элли стояла около высокого зеркала, роясь в сумке с туалетными принадлежностями.
Венька сделал страдальческую физиономию, и я махнула рукой:
- Ладно, не будем спорить об оттенках белого цвета.
— Просто вспомнила об этом. — Улыбаясь, она достала баночку с кремом, и глядя в зеркало, легкими движениями кончиков пальцев стала наносить крем на лицо. — Я лежала, еще не совсем проснувшись, и это почему-то пришло мне в голову, как раз когда ты постучала в дверь. Ты даже не можешь представить, как много раз я мысленно благодарила тебя за ту услугу.
- Вот это уже деловой разговор! - вдохновился Венька и побаловал меня липкой карамелькой сомнительного комплимента:
— Это было не так уж трудно. — Дженни пожала плечами. — У нас не хватало тем для программы, мы искали материал о людях, которые приезжают из-за рубежа и используют местную рабочую силу, создавая новые рабочие места, и кто-то, кажется Джонни Тэкк, упомянул твое имя. На самом деле это я благодарна тебе, что ты так быстро согласилась.
- Теперь я вижу: за те годы, что прошли с момента нашей последней встречи, ты здорово выросла, но при этом осталась все такой же молодой и задорной!
Неизвестно, чего бы он еще наплел, если бы в нашу беседу не вмешалась мудрая рука провидения или что-то в этом духе. В общем, в комнате раздалось странное, совершенно непонятное мне треньканье, я принялась вертеть головой в поисках его источника, а в Венькиной широкопалой ладони, словно по волшебству, возник черный брусок мобильного телефона, который он приложил к уху, буркнув:
Элли, продолжая сосредоточенно рыться в косметичке, покачала головой.
- Слушаю!
— Никогда не отказываюсь от возможности лишний раз показаться на публике, это одно из негласных правил для людей, имеющих свой бизнес. Конечно, упоминание на телевидении или радио может быть разным, можно рассказывать об успехе, а можно и о провале. Прежде чем скрыться в ванной, она вспомнила: — Не будешь возражать, если я позвоню Чарли? Обычно я всегда звоню в это время.
Пока он болтал по мобильнику, я предавалась размышлениям о той белиберде, которой Венька умудрился унавозить мои мозги за достаточно небольшой, отрезок времени. Конечно, думала я, Веньку с этим его \"заманчивым\" предложением Следовало бы спустить с лестницы, а потом хорошо проветрить квартиру, если бы не одно \"но\". Если бы Пашков, сладкими сказками о коем усердно потчевал меня Венька Литвинец, не был тем самым комсомольским вожаком из газетной вырезки, завалившейся за подкладку ветровки Наташи Русаковой, судьба которой занимала меня по сей день. Разумеется, этот самый газетный клочок ничего не доказывал и ничего не объяснял, он был всего лишь смутной надеждой на робкий лучик света в непроглядной пятнадцатилетней темноте, поглотившей мою вечно юную подружку.
Венька закончил свой треп по телефону и выжидающе уставился на меня:
— Зачем ты спрашиваешь? — Дженни махнула тонкой изящной рукой в направлении телефона. — До сих пор не пойму, почему Чарли и я все еще не знакомы? Между прочим, дорогая… — Дженни сделала паузу, — сегодня у нас в гостях Джон Парнелл, американский писатель. Ты наверняка читала его книги. Я просто проглатываю каждый его бестселлер и с нетерпением жду, когда выйдет следующий… Его отец друг Роберта. — И с этими словами она наконец исчезла за дверью.
- Ну что, по рукам?
Джон Парнелл… Джон Парнелл… Звучит словно звон колокольчика, думала Элли, подставляя лицо под теплые струи воды. Наливая в ладонь шампунь, источающий тонкий аромат жасмина, и намыливая голову, она все еще бормотала это имя. Возможно она что-то читала, возможно… Но с тех пор как у нее постоянно ощущался недостаток свободного времени, надо признаться, она читала мало, пожалуй в основном… балансовые документы. Но она помнит, как-то поздно вечером смотрела по телевизору фильм… крепко сколоченный детектив, какое-то убийство и расследование… Джон Парнелл… Возможно она обратила внимание на это имя, промелькнувшее в титрах… Тогда, слишком взбудораженная, чтобы заснуть, она даже злилась, что, поддавшись соблазну, начала смотреть этот детектив. Конечно она не могла не согласиться, что он был сделан достаточно занимательно, иначе почему она не могла оторваться от экрана? Легла спать гораздо позже обычного, хотя сон был именно тем, что ей было необходимо в то время.
Я колебалась, вполне отдавая себе отчет, что если когда-нибудь и ввяжусь в эту авантюру, то только из-за Наташки. Вот только большой вопрос: смогу ли я таким образом разузнать о ней что-нибудь новое? Газетная вырезка - очень тонкая ниточка, но другой-то нет и уже, наверное, не будет.
Вытирая голову мягким полотенцем, она вышла из-под душа, прошла в спальню и, взяв телефонную трубку, начала набирать свой домашний номер. Через секунду она уже говорила с Чарли.
— Чарли, дорогая, — ее голос всегда мягкий и мелодичный, отличался на этот раз еще большей нежностью, — ты не поверишь, как я соскучилась по тебе.
- Так по рукам или нет? - настаивал неугомонный Венька, уже потиравший руки. - Я же вижу, вижу, ты уже почти созрела! Капуля, решайся, золотая моя. Учти, у нас мало времени. Завтра Пашков получает в избирательной комиссии свидетельство о регистрации, и мы, засучив рукава, приступаем к работе, в которой у тебя, между прочим, будет очень ответственный участок.
Мне понравилось, как он запросто рассуждал о том, что я стану способствовать успеху кандидата Пашкова, когда я даже согласия на это не дала!
— Неплохо.
- Ну, Капа, Капуля, быстрей, не тяни душу! - Венька посмотрел на свои наручные часы: не могу сказать точно - \"Ролекс\" не \"Ролекс\", но по внешнему виду уж точно не \"Полет\".
Окинув свое отражение критическим взглядом, Элли повернулась с улыбкой удовлетворения. В последнее время вечерние приемы с трудом вписывались в ее расписание, и она почти утратила привычку совершать над собой усилие, отметила Элли про себя скорее с улыбкой, чем с жалостью. Результат этих усилий сам по себе мало занимал ее, но еще меньше она думала о том впечатлении, которое произведет на других.
- Я подумаю, - буркнула я и отвела взгляд в сторону.
- Уже дело! - безропотно согласился Венька, который, похоже, до сих пор сомневался в успехе своего предприятия. - Это уже серьезный разговор, а то заладила: политика такая, политика сякая. - С этими словами он наконец очистил мой диван, одернул модный удлиненный пиджак, делающий его удивительно похожим на обрубок, и сладко потянулся. - Только, знаешь, на раздумья мы тебе много времени не дадим, окончательный ответ должен быть уже послезавтра. Сама понимаешь, время поджимает!
Однако сегодня ради Дженни она обязана была сделать все, что в ее силах. Было бы непростительно, если бы многообещающий дизайнер разочаровал хозяйку дома. Не говоря о друге Дженни, Роберте ван Тьеге, с которым ей предстояло сегодня познакомиться.
- Ладно, - выдавши я, - послезавтра так послезавтра. - И полюбопытствовала:
Элли была посвящена в большую часть их истории, она знала, как Дженни вскоре после первой случайной встречи сошлась с этим богатым предпринимателем. Они не скрывали своих отношений, и когда Элли однажды намекнула, что это кончится женитьбой, Дженни просто вскипела от негодования, настаивая на существующем соглашении, которое превосходно устраивало их обоих.
- Скажи лучше, с чего это вас моя кандидатура так заинтересовала? После недавнего скандала, что ли?
- Не без того, - уклончиво заметил Венька. - Твоя популярность губернского масштаба, конечно, сыграла определенную роль, но вообще-то решающим фактором стало наше с тобой знакомство.
— Знаешь, — объясняла она, — Роберт был женат дважды, и оба раза неудачно, а я вообще никогда не планировала никаких продолжительных отношений. Ни до того как я встретила Роберта, ни сейчас. Так что я с ним скорее против моих собственных принципов. — Она усмехнулась, слегка покраснев. — Но, видишь ли, я люблю этого парня. Ты меня понимаешь?
- По блату, значит, сосватал? - хмыкнула я.
— Да. — Элли не придала значения боли, неожиданно пронзившей сердце. — Конечно, понимаю. — Кто может понять лучше, чем она, Элли Осборн, подумалось ей.
- Ага! - радостно блеснул маслеными глазками Венька и заторопился:
- Ну мне пора, у меня через полчаса встреча в избирательной комиссии.
— И кроме того, — быстро продолжила Дженни, — у меня моя карьера, у него его бизнес. Мы предоставляем друг другу полную свободу, никогда не задаем лишних вопросов, и, что удивительно, нам удается сохранить абсолютное доверие. Несмотря на то, что я знаю, что ему приходится встречаться с массой очаровательных женщин, многие из которых не прочь завязать с ним более близкие отношения, мне даже в голову не приходит усомниться в его верности!
Я проводила его в прихожую - не из радушности, конечно, а чтобы запереть за ним дверь - и, покусывая губы, вернулась в комнату. Выглянула в окно и пронаблюдала любопытную сценку Венькиной загрузки в блестящий черный лимузин респектабельного вида. Мелькнула запоздалая мысль: а в каком ранге сам Венька при этом замечательном кандидате, подпираемом солидным московским капиталом? А впрочем, какая разница? Ясно же, что по жизни он типичный проходимец и конъюнктурщик, а люди этой профессии никогда не остаются без работы.
Глава 3
Дженни повезло. Вздохнув про себя, Элли нанесла последние штрихи макияжа. Она думала о счастливой судьбе подруги без капли ревности. Богатая, красивая, имеющая рядом одного из самых преуспевающих представителей делового мира. Ее телевизионная карьера с успехом росла по обеим сторонам Тихого океана… Кто мог отрицать, что судьба улыбнулась Дженни Сиу? И что самое удивительное, успех нисколько не вскружил ей голову, как и те громадные деньги, которые она зарабатывала на телевидении.
От Наташки у меня остались всего лишь три фотографии, из них две любительские, не очень четкие, к тому же слегка потускневшие от времени. Третья была сделана в фотоателье. Помню, как мы с Наташкой отправились туда вместе - две семнадцатилетние подружки, одна хорошенькая, другая так себе, долго прихорашивались перед зеркалом, старательно позировали, а потом обменялись снимками, снабдив их трогательно-глупыми пожеланиями. Теперь я уже забыла, что тогда написала на обороте собственной фотографии, только думаю, что-нибудь с вывертом, а вот Наташкино обращение ко мне было наивно и бесхитростно, как и она сама: \"На память Капе - лучшему человеку на свете\". И почерк такой круглый, детский. Страшно подумать, что это было так давно и что с тех пор все изменилось до неузнаваемости, кроме ясного Наташкиного личика, лучистых глаз и ее запредельной искренности.
Вполне довольная результатом своих усилий Элли, отступив от зеркала, еще раз взглянула на свое отражение и с облегчением убедилась, что ее внешность удовлетворит самый придирчивый глаз.
Я рассматривала фотографии, разложив их перед собой на столе, как делала это и прежде, когда на меня накатывало острое чувство вины. В такие минуты мне кажется, что я упустила нечто важное из того последнего августовского вечера. Я словно отматываю назад пленку памяти и в очередной раз вижу Наташку, исчезающую в подворотне нашего дома, точно в бездонном темном колодце. Навсегда... Навсегда! Черт, я знаю, в чем моя вина, ведь я так устроила нашу дружбу, что она была совершенно не похожа на отношения, привычные для девушек нашего возраста. Почему мы не сплетничали, не делились своими маленькими девчоночьими секретами, не рассказывали друг другу о мальчиках, которые нам нравились? Не потому ли, что мне на этом фронте похвастать было нечем, а она, такая красивая и привлекательная, просто-напросто щадила мое самолюбие? Потом уже следователь, к которому попало Наташино дело, не мог поверить, что мы были подружками. У него не укладывалось в голове, как я могла не знать, был ли у Наташи парень.
\"Что за подружки такие? - недоумевал он, раздраженно пожимая плечами. Что же, ты ее никогда об этом не спрашивала?\"
И туалет выбран безошибочно. Классика всегда хороша, всегда элегантна, а главное, всегда уместна. Она вполне серьезно прикинула, что смогла бы надеть этот выходной наряд и через двадцать лет: свободные брюки цвета темной сливы, переливчатый натуральный шелк которых выгодно подчеркивал стройность длинных ног, и легкая, летящая туника, отделанная по вырезу и манжетам атласной тесьмой. Потрясающе, думала Элли, оглядывая себя в зеркале, просто великолепно! И никак не могла понять, почему почаще не надевала этот туалет.
Да, не спрашивала, не спрашивала! Хотя уже догадывалась, что в ее жизни происходило нечто важное: по глазам, по непонятным недомолвкам, по тому, как она задумывалась и уходила в себя. Меня до сих пор не покидает ощущение, что, откажись я тогда от своих принципов невмешательства в чужую жизнь и спроси, она бы мне все рассказала. Так нет же, я хотела быть мудрой и прогрессивной и боялась показаться любопытной и навязчивой, а потому предлагала ей все решить самой, за что и мучилась теперь.
После некоторых раздумий, она оставила волосы распущенными, их шелковый каскад удачно обрамлял лицо, а мелкая французская завивка так нравилась ей… Но при такой прическе макияж должен быть более чем сдержанный. Элли коснулась губ помадой цвета сливы. И глаза… Она всегда считала, что это самое привлекательное на ее лишенном особой красоты лице, и, призвав все свое искусство, подвела глаза черным, тем самым подчеркнув их серебристо-серый полупрозрачный перламутр и ослепительную белизну белков.
- Все, хватит запоздалых раскаяний, - сказала я себе и убрала фотографии на прежнее место, все, кроме одной, той самой, сделанной в ателье, потому что я кое-что для себя решила. Нашла в столе чистый конверт и вложила в него снимок, а потом пододвинула к себе телефон и набрала номер фотокора вечерней газеты, в которой я работала до того, как перешла на пышные хлеба \"Губернского вестника\", вышедшие мне в итоге боком. Фотокора звали Валентином, и он был не только хорошим парнем, но и настоящим профессионалом, а последнее для меня очень даже немаловажно.
И в последний раз коснувшись щеточкой уже накрашенных ресниц, прыснула чуть-чуть парфюма на запястье и за ухо… Это все. Она готова. Почти готова, подумала Элли, и автоматически потянувшись за кольцом с маленьким бриллиантом, надела его на палец левой руки, бок о бок с простым золотым кольцом.
Мне повезло - Валентин был на месте и собственноручно снял трубку после третьего гудка. И мне как будто бы обрадовался.
- Капитолина, ты, что ли? Что-то я тебя по голосу не узнал, разбогатеешь не забудь поделиться.
- Поделюсь, - пообещала я и поинтересовалась:
Стоя рядом с другими гостями на балконе, где Роберт показывал самые примечательные точки города, Элли с трудом могла удержаться от сравнения, и явно не в его пользу… Дженни, такая изящная, обворожительная, наделенная природной грацией, и Роберт… Да, красивым его не назовешь, низкого роста, коренастый, с мускулистыми, непомерно широкими плечами профессионального боксера, хотя нельзя было не заметить, что его сила и богатство привлекают внимание женщин.
- Валентин, у тебя очень много работы?
- Улавливаю в твоем тоне обычно несвойственные тебе застенчивые нотки, хмыкнул он. - Что, хочешь меня подрядить?
Безупречные манеры, одежда — все было именно так, как она ожидала, но тяжелые черты, проницательный взгляд скрытых за затемненными стеклами глаз… Она знала, что между ним и Дженни разница лет в двенадцать, но он выглядел на добрых двадцать лет старше. Между тем, несмотря на свое разочарование, Элли обнаружила, что он странным образом располагает к себе, она даже не заметила, как уже наслаждалась присущим ему тонким чувством юмора, который отличался жесткостью и самоиронией. Это было почти шокирующее впечатление: столь преуспевающий бизнесмен, по крайней мере по ее представлениям, смотрит на жизнь с такой поразительной легкостью.
Я замялась:
- Да... То есть не совсем так. У меня есть просьба, небольшая в принципе, все зависит от того, как у тебя со временем...
Затем ее внимание переключилось. Дженни объявила о приходе нового гостя, до Элли долетели раскаты звонкого смеха, которые заставили ее поднять глаза, но ей поначалу удалось лишь разглядеть, что новый гость в легком летнем костюме темно-серого цвета и кремовой рубашке и что Дженни улыбается ему, при этом ее лицо светится от удовольствия.
- Да говори сразу, чего надо, - буркнул Валентин, и я услышала отдаленные голоса, видно, к нему кто-то зашел.
Она явно пыталась привлечь внимание Роберта, который, позволив себе не заметить этого, направился прямо к окну через обширное пространство гостиной. Возникла короткая пауза, все гости молча наблюдали за его передвижением. Тишину внезапно нарушил Пит, стройный, спортивного сложения австралиец, который представился как деловой партнер мистера ван Тьега.
- Мне нужно переснять одну старую фотографию, - выложила я. - Можешь это сделать для меня побыстрее?
- Только для тебя, - заявил он.
— Неправда ли, Роберт — своеобразная личность?
- Когда к тебе можно заехать? - осведомилась я на всякий случай.
Глаза Элли все еще были прикованы к группе около окна, она пыталась рассмотреть нового гостя, который, по-видимому, и был тот самый американский писатель, но безуспешно — экзотические растения в больших кадках частично закрывали его.
- Да я сегодня буду торчать в редакции часов до восьми, халтурку одну надо сделать, - признался Валентин.
- Тогда я загляну к тебе часиков этак.., ну, скажем, в половине седьмого. Лады?
— Что? — переспросила она, неохотно поворачиваясь к Питу, который продолжил, кивнув в сторону своей хорошенькой юной жены.
- Лады, - беззаботно отозвался Валентин и положил трубку.
— Бабс впервые видит его. Что ты думаешь о нем, дорогая?
То, что Валентин собирался припоздниться, меня вполне устраивало. Сейчас мне меньше всего хотелось ловить на себе косые взгляды и с кем-либо объясняться, а потому я здорово надеялась, что к восемнадцати тридцати в коридоре \"Вечерки\" я уже никого не встречу, кроме уборщицы, которой вряд ли захочется расспрашивать меня о планах на будущее.
— Роберт именно то, что ты сказал. Но, пожалуй, нужно определенное время, чтобы разобраться в нем получше.
***
— Как и в его отношении к женщинам… — Подняв бокал, Питер сделал большой глоток, как бы подчеркивая свою симпатию к Дженни.
Валентин взял в руки Наташину фотографию и повернул к себе настольную лампу.
- Хорошее лицо, - отметил он профессионально. - А снимок - барахло, ракурс неважный, и свет тоже. Какой сапожник фотографировал?
Элли обменялась изумленным взглядом с Бабс, которая изобразила на своем лице гримасу недоумения и поспешила сменить тему.
- В фотоателье, - выдохнула я, вешая пальто на вбитый в стену крюк.
- Тогда понятно, - изрек Валентин, - в этих заведениях такие специалисты работают, что я уже ничему не удивляюсь. А девочка красивая. Родственница какая-нибудь? Племянница, наверное?
— Вы приехали из Англии по делам, Элли?
Я невольно затаила дыхание. Подумать только, Наташку уже принимают за мою племянницу. Впрочем, чему тут поражаться, если я уже почти в два раза старше той Наташки, что до сих пор беззаботно улыбается с фотографии.
Элли провела рукой по железным перилам балюстрады, рассеянно наблюдая огни кораблей, виднеющиеся в заливе.
Потом Валентин спросил:
- Она что, умерла?
— Да. У меня небольшая дизайнерская компания: вязаная одежда. Я улаживала детали с одной из гонконгских фирм, которая намерена изготавливать мои вещи. Теперь собираюсь домой, но прервала путешествие, чтобы навестить Дженни и Роберта.
- Что? - Я вздрогнула. - С чего ты взял?
— Вы используете австралийскую шерсть? — Интерес Пита был чисто коммерческий.
- Да просто... - Валентин пожал плечами. - У меня было несколько таких заказов. Ты же знаешь, на нашу зарплату не проживешь.
— Не обращайте на него внимания, Элли, просто его отец разводит овец.
— Прошу меня извинить. — С улыбкой отвернувшись от пейзажа, Элли, опираясь спиной о перила, подставила лицо теплому вечернему ветерку. — Но мы гордимся тем, что используем только английскую пряжу, которую специально изготавливают для нас, добавляя к шерсти некоторое количество шелка. Но если когда-нибудь у меня возникнет необходимость в использовании австралийской шерсти, я вспомню о вашем отце… На самом деле у меня есть собственные связи с Австралией, и я…
Я сразу полезла за кошельком, а Валентин протестующе выставил руку вперед:
Слова замерли у нее на губах. В этот момент Дженни, Роберт и их гость отошли от окна. Он был выше того, что принято называть среднего роста, этот новый гость, и удивительно загорелый. В этом мужчине было нечто такое, что заставило ее затаить дыхание и изо всей силы схватиться за железные перила балкона, потому что земля начала уходить из-под ног.
- Еще чего выдумала! Ты что, решила, будто я намекаю? Не возьму я с тебя ни копейки, да и работы тут с гулькин нос.
— Вы говорили, Элли… — напомнила Бабс.
Я перестала дергаться, только попросила:
— Я… — Какую-то долю секунды она смотрела на молоденькую женщину, не в состоянии припомнить направление разговора. Ее сердце глухо стучало в груди… — Да… А что, собственно, я говорила, Бабс? О шерсти, кажется? В Англии такое разнообразие пород, что в состоянии удовлетворить самый повышенный спрос, — пробормотала Элли.
- Ты с этой фотографией, пожалуйста, поаккуратнее. Она у меня последняя.
Она слышала свой голос, лепечущий что-то еще в течение нескольких секунд, но ее ум был поглощен другой задачей.
- Да я при тебе все сделаю, если ты так переживаешь, - сказал Валентин и, поднявшись со стула, взял с полки фотоаппарат. - У меня как раз осталась парочка-троечка кадров на сегодняшней пленке - снимал сегодня школьную олимпиаду, - а мне ее все равно проявлять...
Неохотно оторвав взгляд от той, другой группы, она отсутствующе улыбалась своим собеседникам, стремясь выбросить ужасное предположение из головы. В ней бушевала такая отчаянная борьба, такое непостижимое чувство, словно давно минувшее прошлое пробудилось, чтобы овладеть ею, события, которые она предпочитала похоронить в своей памяти, воскресли из небытия…
- Можешь считать меня нахалкой, но я не возражаю. - Я откинулась на спинку старенького кресла, в котором и прежде, когда еще работала в \"Вечерке\", любила сиживать, наблюдая, как Валентин возится со своими снимками. Обычно это случалось после того, как я в очередной раз \"возмущала спокойствие\", то бишь в редакцию приходила телега по поводу моей писанины, на которую редактору приходилось реагировать. Валентин был одним из тех немногочисленных, если не сказать редких, людей, к которым я всегда относилась с неизменным уважением и симпатией. Спокойный, несуетный... Короче, к таким, как он, можно без опасений поворачиваться спиной, зная, что они не скажут тебе вслед какой-нибудь гадости. Вот и теперь он ни о чем меня не расспрашивал и не лез в душу без мыла с притворным сочувствием, за что я была ему безмерно благодарна.
— Элли, я говорила тебе, что мы ждем Джона Парнелла, — послышался голос Дженни. — Теперь я рада представить его тебе.