— И в чем это будет выражаться?

— А будет смещение в сторону неблагоприятного. И даже у порядочного и благополучного человека при каждом следующем узле выбора будет гораздо больше нехороших вариантов… И в конце концов вообще могут оказаться только неблагоприятные, в конечном итоге.

— В общем, как ни крути, в итоге во всех вариантах реальности он окажется несчастным, или хуже того, скверным человеком?

— Вот именно. Это если не \"чистить\".

— Понятно. Уважай труд уборщиц, как ты выразилась… Кстати, я тебя хотела спросить, как ты вышла на Rif-а?

— Познакомилась в сети.

— А как тебя зовут по реалу?

— Ирина…

— Как и меня… — написала я, и тут руки мои соскользнули с клавиатуры, и я откинулась на спинку вращающегося стула. Тарелка с недоеденной картошкой опасно стояла на самом краю стола и грозила в любой момент оказаться на полу.

Не может быть. Это совпадение.

Но аська уже сигналила: Кошка-Ирина что-то хотела добавить к своему имени.

— Догадалась уже? — кинула она мне.

Я, может быть, и догадалась, но все еще надеялась, что моя догадка — это просто бред, который часто посещает людей во время ночных бдений в Интернете.

— Да ладно. Ты так хорошо, двумя-тремя штрихами, обрисовала НАШУ ситуацию. Про инвариант… Про бабочек.

— Ты хочешь сказать, что ты и есть инвариант?

— Ты сама догадалась, и не говори, что нет… Не поверю, — пришло сообщение из непонятной дали, из другой ветви реальности.

— Постой… Ты где физически?

Пучок смайлов:

— Ты и правда думаешь, что я — фигура в белом над сетью дорог, по которым бредете вы все?

Еще пучок смайлов. Надо сказать, проницательно: именно так я себе это и представляла. Впрочем, если она и есть я, то она прекрасно может знать, как и что я себе представляю. Вернее, я и есть она… Она первична, как материя в марксистко-ленинской философии. Я же вторична, как марксистское сознание, намертво определенное бытием.

О Господи, какой бред… мы обе свихнулись. Играем в интеллектуальную игру, две дуры. Небось, сидит какая-нибудь девица или уже тетка в пустой комнате (в холодильнике мыш повесился, не мышь, а именно мыш, он добытчик, мужик, глава семьи, ему кормить детей, а нечем, вот он и повесился с горя; в кухонном шкафу — только счета за Интернет вместо продуктов питания). А она и изображает из себя властелина реальности, Исток Дорог!

И я, у которой в холодильнике, правда, еще завалялось два яйца и пакетик майонеза (что мыша, собственно, тоже не порадует), ей подыгрываю и ведусь на ее мистификацию.

— Нет, подруга, — пришло из непонятной дали. — В холодильнике у меня лежат несколько салатов, паштет, йогурт и апельсиновый сок. Надо же чем-то питаться! Мышам мужского пола ничего не угрожает. Я вполне довольна и счастлива, и я, естественно, твоя ровесница, тут уж вариантов нет…

— Ты читаешь чужие мысли?!

— Боже упаси. Я отслеживаю свои собственные. Ты и есть я…

— Тихо-тихо. Не надо так нервно реагировать…

— А как мне еще реагировать, мать твою!

— Не забывай, мать у нас была одна. И в моей реальности, кстати, родителей тоже нет. Ведь они умерли еще до того, как я научилась регулировать всю эту бодягу.

— Значит, ты не всегда это умела? — немного начала успокаиваться я. — А я когда появилась? После того, как ты научилась?

— Помнишь, как я… как ты… Ну, короче помнишь этот дурацкий дом отдыха, \"Солнечный\"? Помнишь реальность смерти?

— Ты тоже помнишь это?

— Ну а как же? Это же была и я тоже… Мы обе были там, и мы тогда были одним. Мы закрыли эту реальность, ты это прекрасно помнишь. Ты вспоминала об этом вчера вечером, — и я тоже.

— А потом?

— А потом получилось раздвоение. Ты — самый ранний отделившийся вариант после того события. Фактически мы с тобой — одного поколения.

— Как же я отделилась?

— Ты не пошла устраиваться в аспирантуру. Ты не пошла — а я пошла.

— Ты, получается, бабочка, которая из меня вышла?

— Нет, я — я… теперь я инвариант. Но тогда да, тогда я была первой бабочкой, вышедшей из тебя. Потом их было много. Я наблюдала за вами. Одна за другой вы… мы… они… уходили в большой мир, а ты оставалась как пустая оболочка… Я была всеми нами… вами… ими… Была и остаюсь, естественно.

— Погоди…

Я просмотрела начало нашего диалога и скопировала две реплики: \"Значит, некоторые варианты реальности ты просто убиваешь? И некоторых \"тебя\" не стает?\" — \"Да, неудачных, несчастных, больных и одиноких \"меня\" просто не стает. Я их не терплю.\"

— Вот этого не понимаю, — продолжала печатать я. — Я вполне подхожу под определение несчастных, больных, одиноких \"тебя\" — однако же ты меня не… \"убила\". Это как понимать?

— А, вот что! Ну… во-первых, ты даже не представляешь, какие были бы по-настоящему несчастные, больные, одинокие \"я\" или, если хочешь, \"ты\" — если бы я их не убивала. А во-вторых… я как раз хочу попросить у тебя прощения. За то, что тебя оставила.

— Ничего себе! Оставила… Как о несостоявшемся аборте!

— Ну, это почти так и есть. Но тут имеются некоторые обстоятельства. Я не могла не оставить тебя.

— Это почему же?

— Потому что… На самом деле ты не самый плохой и несчастный вариант. Ты — просто нейтральный вариант.

— Да?! А сама пробовала? Так жить?

Пучок смайлов:

— Ты так и не поняла? Я не только пробовала, я и сейчас так живу. В качестве тебя. Это же я живу…

— Да, но я живу только так, а ты живешь, кроме этой жизни, какие-то там еще… красивые и радостные… Там, наверно, у тебя есть любимые мужчины, дети, творчество, наука, что там еще у тебя? Гавайи…

— Не Гавайи, но вариант, где я живу в Швейцарии, действительно есть.

— Отлично! Швейцария! Никто не спросил меня вообще, может быть, я тоже хочу в Швейцарию? Или на Гавайи? Нет, мне вы отвели только эти лужи, грязь, темное окно на девятом этаже, когда я возвращаюсь с работы… Мило!

— Это — равновесие реальности…

— Что еще выдумали?!

— Нельзя иметь только благоприятные, абсолютно счастливые варианты. Реальность начнет… Ну, не могу это никак назвать, кроме традиционного слова \"глючить\". Начнет приводить сама себя в равновесие. Посыплются, просто-таки попрут неблагоприятные \"ветки\", так, что только успевай подчищать.

— И ты кинула ей в жертву меня? Как сапоги медведю, когда он за тобой гонится?

— Это… это было наименьшее зло. Твой вариант нейтрален…

— Кому нейтрален, а кому как…

— Ты — нижний допустимый предел благополучия… или верхний — неблагополучия для моей реальности. То, что я отсекла реально — это был кошмар. Ты — не кошмар.

— Я — это кошмар. Ты не можешь понять… У меня никогда не будет детей.

— У других, которых я отсекла, дети были бы, но они потеряли бы их очень рано. Что хуже?

— Иди ты со своим принципом меньшего зла…

— Знаешь, я-то к тебе совсем с другим.

— С чем это? Вот не думала я, что я такая сволочь… оказывается. Ведь ты — это вроде как я… И надо же, как я могу обращаться с человеком! Заставлять его жить невыносимую жизнь!

— Постой, подруга. Я? Я заставляю тебя жить такую жизнь? Ты что-то путаешь… Я просто оставила твой вариант в реальности, не убила его, и все. Все твои выборы ты сделала сама. Ты не пошла в аспирантуру, ты не пошла на курсы, ты не позвонила той женщине, которая хотела помочь тебе с работой, ты не пошла в ту компанию, куда тебя звала Танька, ты не пошла на свидание с Вадимом, ты не поехала в отпуск в Питер, ты не пошла тогда в поход, помнишь? Ты только и делала, что НЕ шла, НЕ поступала, НЕ делала, НЕ ездила, НЕ звонила, НЕ читала, НЕ смотрела, НЕ писала, НЕ, НЕ и НЕ. А все остальные варианты — они отслаивались от тебя, когда ты НЕ делала этого. Они, как раз, все это делали. И, как ты выражаешься, \"улетали, как бабочки, в светлую радостную жизнь, оставляя тебя как пустую оболочку\". Я лишь не убирала оболочку.

— Ну и что теперь? Я ведь, такая, зачем-то тебе нужна в твоей реальности? Чтобы равновесие мной такой поддерживать? Ты же меня не убила… и теперь не убьешь?

— Теперь — убью, — пришло из таинственного зазеркалья.



Я молчала. Не знала, что ответить, — молча таращилась в экран.

— Ау! — окликнула меня Ирина-Кошка, мой инвариант и вершительница моей судьбы. — Завтра снова тебе позвонит Вадим, и, по своему старому алгоритму, ты не должна была бы пойти с ним на свидание. Но я вмешиваюсь сейчас в твою жизнь и говорю: пойди. Тупо возьми и пойди. Увидишь, что будет потом…

— А… в чем убийство?

— Я убью Айрин-неудачницу. Айрин, в жизни которой ничего не происходит, кроме содержательных диалогов в Интернете.

— А как же равновесие? Ради которого ты держала в своей реальности вариант неудачницы?

— Это мои проблемы. Буду рубить неблагоприятные ответвления до последней капли крови…

— Выходит варианта неудачницы не будет совсем?

— Совсем не будет. Хотя это, повторяю, был не совсем вариант неудачницы, просто — никакой. Вариант оболочки.

— А что же будет с оболочкой?

— Она превратится в бабочку. Не \"из нее выйдет бабочка\", — а она сама станет бабочкой.

— Ничего себе? А… за что?

— Ни за что. Просто… хочу, чтобы \"никто не ушел обиженным\".

— Н-да… А условия?

— Без условий. Завтра идешь на встречу с Вадимом, дальше события понесутся, я тебе не скажу, как, но тебе очень понравится. И все, твоя жизнь меняется. Единственное, что тебе будет нужно делать, но в этом ты и сама заинтересована: как увидишь нехорошую стрелку… ну, ответвление в неблагоприятный вариант, — закрывай, или \"толкай поезд мимо стрелки\", как ты умеешь. Как тогда, в доме отдыха. Сил на это у тебя точно хватит.

— А ты?

— А я? Какая тебе разница? Завтра ты будешь еще помнить меня, а послезавтра я покажусь тебе просто сетевым глюком, а там и…

— Но ты где-то будешь?..

— Буду что?

Пучок смайлов.

— Вообще. Быть.

— Конечно. Я буду жить жизнями своих вариантов.

— А где ты и как живешь сама?

— Смотри личную инфу.

— Там написано \"мертва наполовину\".

— Ну, можно и так сказать. А можно сказать и не так…



Тут произошел дисконнект. Чертыхаясь, я быстро нажала кнопку \"соединение\", и пока модем урчал и выл, пока заново грузилась аська, я лихорадочно доедала картошку, а когда все загрузилось, я поняла, что Кошки Шрё уже нет в онлайне. Из офлайна мигало ее последнее сообщение:

— Удачи тебе, Айрин. Я буду очень рада, когда у тебя все сложится хорошо! Мы больше не увидимся, точнее, ты не увидишь меня. Иногда ты будешь ловить мои мысли и чувства, ведь мы взаимосвязаны, — но будешь воспринимать их как свои собственные. Да и какая разница? Счастливо! И не забывай время от времени чистить реальность от неблагоприятных веток. Уважайте труд уборщиц!

Далее следовал пучок смайлов.



* * *



Сегодня суббота. В три часа мне действительно, после двухлетнего перерыва (ох и обидела я его тогда, два года назад, когда отказалась встретиться с ним!) позвонил Вадим, попросил меня о новом свидании. Я пойду во что бы то ни стало, хотя пока не вижу в этом никакого смысла. А дальше — посмотрим.





Крупный план

Возвращение звездных королей



НОВАЯ КОСМИЧЕСКАЯ ОПЕРА: Антология. АЗБУКА-КЛАССИКА











Космическая опера всегда сопутствовала научной фантастике, роскошно обрамляя ее идеи, привлекая нарочито мужественных и подчеркнуто женственных персонажей, занимая читателей каскадом приключений на просторах Галактики. Она пережила времена небывалого расцвета и тягостного упадка, но на рубеже веков переродилась и даровала своим поклонникам диковинные, яркие произведения. Эта объемная антология — своего рода история становления «новой космической оперы».

Составитель «Новой космической оперы», авторитетный Дэвид Хартвелл, взял на себя труд представить читателю историю субжанра с момента его появления и до дня сегодняшнего. Коллекция включает произведения, относящиеся к последним десятилетиям, когда космическая опера пережила кризис и освоила новые высоты (не за горами и появление тома, посвященного зарождению и расцвету классической космооперы). Увесистый томик состоит из трех разделов, которые посвящены классическим рассказам времен упадка жанра и его последующего возрождения, а также произведениям, представляющим будущее space opera.



Как и любой сборник, ставящий своей целью дать широкий спектр темы, антология не лишена произведений слабых, проходных. К таковым можно причислить рассказ Кэтрин Азаро — любовную историю, романтичную и изобретательную в части фантастического антуража, но провальную из-за злоупотребления сверхспособностями героини. Новелла Скотта Вестерфельда живописует взаимоотношения Искина и 15-летней девушки. Оригинальных идей и изобретательного сюжета здесь нет, поэтому центром рассказа стала демонстрация эротических сцен. Сара Зеттел в «Подвиге шута» небрежно описывает стандартную ситуацию о выходе Искина из-под контроля…

И все-таки подавляющее большинство авторов антологии демонстрируют высокий уровень. Особо стоит отметить рассказ Пола Макоули «Внимая ангелу», примыкающий к трилогии о Слиянии и повествующий о возвращении звездолета из экспедиции, которая длилась несколько миллионов лет. В повести «Изгой» Дональда Кингсбери, самом крупном произведении сборника, описывается жизненный путь представителя инопланетной расы кзинов — от котенка до взрослой особи. По детальности описания инопланетной цивилизации произведение напоминает цикл Барри Лонгиера о войне людей и драков, однако на поверку оказывается более бескомпромиссным. Рассказы двух Майклов, Муркока и Канделя, закономерно подводят итог классической космоопере: первый пародирует «высокий штиль» произведений Ли Брекетт и (традиционно для Муркока) насыщен отсылками к другим литературным произведениям, в частности, циклу о Тарзане Берроуза; второй буквальным образом трактует понятие «космическая опера» и разворачивает перед читателем веселое действо в «пяти актах» с ремарками («Они исполняют энергичный дуэт на тему морали. «Компромисс недопустим», — поет он, а она отвечает: «Случаи бывают разные»).



Парадоксально, но именно эти произведения лучше всего иллюстрируют определяющие жанровые признаки космической оперы: масштабность в построении сюжетов и приоритет приключенческой линии над научной составляющей — при том, что действие происходит в мире, основанном и порожденном несомненно наукой.

Вообще же определиться с жанровой принадлежностью произведений не так просто (попробуйте-ка дать ответ, что преобладает в сюжете — идеи или приключения). Сам составитель признает, что включил в антологию работы, не относящиеся непосредственно к space opera, но оказавшие на нее сильное влияние. К числу таких текстов, прежде всего, следует отнести рассказы Бенфорда и Ле Гуин, экспериментирующие, соответственно, в естественнонаучной и гуманитарной сферах.

Впрочем, как водится, с течением времени само понятие космической оперы претерпело существенные изменения. Заключительный раздел антологии носит громкое название «Новейшая волна» и включает рассказы, представляющие наш, новый век и современное положение дел в жанре. Говоря об этих произведениях, уместно вспомнить слова Джона Клюта, который характеризовал романы Вернора Винджа как «лучшую космическую оперу», написанную со времен Смита, — хотя тогда и Вселенная была попроще».

Действительно, сочинения представителей «новой космической оперы» на порядок сложнее предшественников. Свою роль в этом сыграли и изменившиеся жизненные реалии, и возможности современной науки, и инъекции в космооперу достижений других жанров.

Так, в рассказе Чарлза Стросса «Медвежий капкан», примыкающем к недавно переведенной дилогии об Эхнатоне (романы «Небо сингулярности» и «Железный рассвет»), очевидна инсталляция киберпанка. «Медвежий капкан» описывает постсингулярное будущее человечества, используя давнюю концепцию Вернора Винджа и инструментарий писателей-киберпанков. В результате мы видим мир, где привычные нам реалии искажены, смещены, собраны в невероятных конфигурациях и ускорены, насколько позволяет «пропускная способность канала».

Джон Райт в «Гостевом законе», напротив, смешивает космооперу с архаичным рыцарским романом. Феодальные отношения в антураже космических кораблей производят должное впечатление, а появление странствующего рыцаря, поборника справедливости, эффектно дополняет картину.



Рассказ Тони Дэниеля «Грист» наглядно демонстрирует спектр возможностей новой космооперы. Изобретательно сконструированный мир, в котором люди объединены в БАЛы — большие агрегации личностей, где планеты связаны кабельной сетью, а Бог и человек существуют в одном теле, оказывается на пороге войны. Автор вообще не скупится на выдумку. Большая часть действия происходит на Чирье — помойке для планет внутренней системы, а одно из действующих лиц — хорек в теле женщины. К Дэниелю стоит присмотреться. «Грист», пожалуй, лучшее произведение антологии.

Авторов космической оперы нового столетия неслучайно сравнивают с «новыми странными», пересмотревшими и расширившими каноны жанра. Уточнить их позиции и намерения можно по приведенным составителем прямым высказываниям и цитатам. Эта особенность сборника обнажает не только сопряжение космической оперы и научной фантастики, но и противопоставление британских и американских фантастов.

Кажущийся единым корпус текстов разделен политическим разломом. Британские авторы космической оперы (Макоули, Маклеод, Бэнкс, Бакстер, Стросс) придерживаются левых взглядов, в то время как их заокеанские коллеги во главе с Бенфордом и Нивеном, по выражению Макоули, «воспевают гегемонию американской капиталистической демократии».

Отрадно, что отменно составленный сборник содержит заметные и знаковые произведения новой space opera и позволяет узнать не только о галактических, но и о бушующих литературных сражениях.

Сергей ШИКАРЕВ









Критика

Рецензии

Чарльз СТРОСС

ЖЕЛЕЗНЫЙ РАССВЕТ

Москва: ACT, 2009. — 410 с.

Пер. с англ. О. Колесникова, А.Синицына, М. Черняева. (Серия «Science fiction»). 3000 экз.

Ч.Стросс из того молодого племени фантастов, что выросли и легко обжились в мире победившего киберпанка с его блогами и сетевыми коммуникациями. Немудрено, что в его творчестве в равной степени клокочут информация, факты и образы, подогреваемые высоким темпом действия.

«Железный рассвет», второй роман из цикла об Эхнатоне — могущественном искусственном разуме, рассеявшем человечество по Вселенной. О поневоле колонизированных мирах повествовалось еще в романе «Небо сингулярности», откуда в новую книгу перекочевали и некоторые герои.

Однако в отличие от первой книги, в ироническом ключе показавшей информационно-революционную ситуацию на отдельно взятой планете, «Железный рассвет» более традиционен.

Зато роман существенно приобрел в масштабе: тут и красочно описанный управляемый взрыв звезды, и уничтожение планетарной системы Новой Москвы с несколькими миллионами жителей, и угроза бомбардировки Нового Дрездена, и религиозно-экспансионистский заговор расы РеМастированных, а еще заговор внутри заговора. Разумеется, все сюжетные перипетии завершатся относительным хеппи-эндом: убийство еще 800 миллионов человек будет предотвращено, враги разоблачены, а заодно сделан намек на продолжение.

Роман привлекателен не только событийной канвой, но и фоном, на котором разворачивается сюжет. Картины постпостиндустриального и сверхинформационного общества Строссу удаются. Именно в этих эпизодах и становится очевидной сложность адекватного перевода плотного, насыщенного терминами текста.

Если извлечь эти фрагменты будущего, достаточно чуждые, а порой и нелепые, читателю останется лишь залихватское приключение в космических декорациях, сдобренное фирменным юмором Стросса.

Сергей Максимов









Джон МИНИ

ПЕСНЬ ПРАХА

Москва: ACT, 2009. — 446 с.

Пер. с англ. С.Минкипа. (Серия «Science fiction»). 3000 экз.

Отрыв от науки дорого обошелся НФ. Отсутствие даже самых примитивных представлений о научном мышлении приводит к тому, что под брендом «НФ» в настоящее время выходят воистину невообразимые вещи. Например, роман британца Д. Мини, где описана экономика параллельного мира, базирующаяся на использовании энергии душ покойников, заключенных в «некрореакторы», а в полиции служат зомби и говорящие волки. И вся эта фантасмагория преподносится без какого-либо внятного объяснения.

Впрочем, беда даже не в этом. Если отвлечься от антуражных побрякушек из арсенала плохого хоррора, то перед нами банальнейший нуар-детектив, маскирующийся под НФ. Главный герой, лейтенант Донал Риордан, служащий в полиции города Тристополис, расследует загадочные убийства и похищения тел нескольких известных певцов. Как и положено, ему мешают враги и глупое начальство, а помогают верные коллеги и любимая женщина-зомби (по совместительству — еще и начальник опергруппы по борьбе с деятельностью черных магов). С неменьшим успехом Риордан мог заниматься похожим расследованием не в параллельном мире, а в реальных США или Англии 20-50-х годов. Причем без всяких потерь для детективного сюжета. И без надуманной некропарферналии, которая при чтении лишь раздражает. К тому же в романе вообще нет того, что присутствовало в книгах Д.Хэммета или Д.Х.Чейза — уверенно пробуждаемого автором сочувствия к героям. Персонажам «Песни праха» — как живым, так и мертвым — не симпатизируешь. Отождествлять себя с главным героем желания не возникает. Поэтому и за приключениями Риордана наблюдаешь отстраненно и с легкой зевотой.

В финале следствие закончено лишь частично, далеко не все злодеи понесли наказание. Явный намек на продолжение? Так и есть — сиквел «Темная кровь» вышел на языке оригинала еще в 2008 году. Только стоит ли его переводить на русский? Не уверен.

Глеб Елисеев







Андрей ЛАЗАРЧУК

АБОРИГЕН

Москва: ЭКСМО, 2009. — 352с. (Серия «Русская фантастика»). 9100 эка.



Земля контролирует планету Эстебан и кровно заинтересована в получении пыльцы «орхидеи Ван Слипа», понижающей аллергенную активность колонизируемых планет. В обмен аборигены, чьи нравы напоминают американских поселенцев, получают энергоносители и лекарства.

В декорациях, знакомых по Хайнлайну и Герберту, эстебанцы противостоят технологическому превосходству землян и стремятся к независимости.

По сегодняшним временам такие продуманные политические и социальные построения в отечественной НФ — редкость.

В традиционной для Лазарчука манере читатель вовлекается в роман по пунктиру (пусть и не такому информационно насыщенному, как в романах времен «турбореализма»), который автор сложил из описания мироустройства в планетарном масштабе и происходящих с героями локальных событий. И лишь по мере приближения к финалу сюжетные линии складываются в единую картину, разъясняя смысл происходящего.

За бодрым сюжетом, не раз пускающим по ложному, обрывающемуся следу, на второй план уходят явные отсылки к недавнему прошлому и настоящему нашей страны (в разрушении Стены, разделявшей территории аборигенов и землян, легко угадывается намек на падение «железного занавеса»). Такой подход объясняет и скомканный вроде бы финал, завершающий красочное описание гонки аборигенов к Башне за призом — местом в будущих органах государственного управления. Неожиданный поступок добравшегося до финиша главного героя символично и недвусмысленно устанавливает приоритет местных норм и обычаев над инициативами землян, предотвращая смену жесткой блокады на «мягкий» контроль и управление со стороны коллаборационистской администрации и напоминая, что цель былого сопротивления — не власть, а свобода. Идея значительная и по важности преобладающая над сюжетными построениями. Роман, может, и не этапный, но определенно заметный.



Сергей Шикарев







Александр ТЕРЕХОВ

КАМЕННЫЙ МОСТ

Москва: Аст-Астрель, 2009. — 832 с. 5000 экз.

Литература основного потока с удовольствием вторгается на территорию фантастики, присваивая ее художественные средства, но пытаясь при том сохранить реноме: «К фантастам не имею отношения…». С этой точки зрения книге Александра Терехова трудно отыскать адекватное определение. Что это: мистическая проза? экзистенциальный роман? ультра-фикшн? Текст сделан в насыщенной стилистике мейнстрима, однако в качестве сюжетного двигателя имеет фантастическое допущение. Странная организация занимается расследованием одного убийства, произошедшего шестьдесят лет назад в Москве на Каменном мосту. Следователи при определенных обстоятельствах могут допрашивать мертвецов, да и сами-то не вполне живые люди…

Лучшее в романе Терехова — рассказ о том, что представляла собой жизнь политической элиты 30-х — 50-х годов. Как она ради силы, власти, «служения бессмертию» отказалась от всего человеческого в себе, как слово было исторгнуто из ее уст и она онемела, причем оставалась немой, даже когда писала пустые, из штампов составленные мемуары. И как это человеческое, сопротивляющееся железному «бессмертию» все-таки прорастало, брало свое — в «лишних» фразах, «лишних» поступках, в опасной свободе детей, не понимающих, что и какой ценой досталось отцам. Терехов, мешая будни следовательской группы и экскурсы в прошлое, дает читателю материал для размышлений на тему: любовь стоит дорого, а вянет быстро; отказ от любви стоит еще дороже — чем тогда заполнить время, оставшееся до смерти? Выбирать все равно придется.

А теперь о минусах. Роман неоправданно велик. Высокий объем авторизированных отступлений при ослабленной логике развития сюжета превращает книгу, начавшуюся завлекательно, в страшную тягомотину. Роману не помешали бы редакторские ножницы. Автор ваял книгу целых одиннадцать лет? Что ж, быть может, последние два-три года он мог бы с большим успехом писать что-нибудь другое.

Дмитрий Володихин







Евгений ВОЙСКУНСКИЙ

ПОЛВЕКА ЛЮБВИ

Москва: Текст, 2009. — 893 с. 1000 экз.

Наверное, каждый писатель мечтает написать свою личную Главную Книгу. Да не каждый имеет право на нее. Тут нужна биография. У патриарха русской фантастики и маринистики Евгения Львовича Войскунского биография столь насыщенна, наполнена такими удивительными событиями и фантастическими персонажами, обогрета такой Любовью, что не написать свою Главную Книгу он просто не мог.

Это даже не автобиография, а полноценный художественный роман, в котором есть сюжет, характеры, любовная линия, приключения. «Действие» книги охватывает целую эпоху — с конца 1930-х до конца 1980-х, когда завершилась история не только целой страны, закончилась эпоха в жизни самого писателя: уход из фантастики и потеря самого близкого человека — жены Лидии, главной опоры на протяжении полувека. Трогательная и чистая история любви Е.Войскунского и его жены — самые художественно сильные страницы произведения, по существу это смысловой стержень романа, на который нанизываются сюжеты бурной жизни. А это и бакинская юность 30-х, и довоенный Ленинград, и, конечно, война, которую писатель прошел офицером-моряком: Балтика, защита полуострова Ханко, блокада Ленинграда… У книги есть редкостное свойство: то трудное время писатель отражает даже без намека на злость, ненависть, нет тут и ерничанья над эпохой. Да разве ж можно издеваться над эпохой, частью которой ты сам был! Наверное, все дело в том, что Войскунскому очень везло на прекрасных людей. Их в книге много — от одноклассника Леонида Зорина до Арсения Тарковского, Михаила Дудина, братьев Стругацких.

В романе не так уж много страниц посвящено собственно фантастике (большинство «фантастических» фрагментов было опубликовано в «Если»), но интересующийся историей советской НФ найдет тут немало интересного. Однако самым увлекательным в книге остается другое: удивительная жизнь фантаста вне фантастики.

Евгений Харитонов







Вехи

Вл. Гаков

Леденящая утопия











Приставку «анти», более привычную, как только речь заходит о знаменитом романе английского писателя Олдоса Хаксли, 115-летие со дня рождения которого мы отмечаем в этом месяце, опущена намеренно. Как и всякое великое произведение литературы, тем более литературы фантастической, роман «О дивный новый мир», «преподнесет еще сюрпризы», как пророчески предрек герой другого великого фантастического романа.



Вот и в наши дни, когда абсолютное большинство, кажется, окончательно (причем многие — вполне осознанно) готово променять свободу на пресловутую «стабильность», роман, написанный почти восемьдесят лет назад, приобретает неожиданную актуальность. И сегодня на отрицающей приставке «анти» в случае с этой неоднозначной книгой может настаивать лишь незначительное меньшинство читателей. Личности, для которых творение Хаксли представляет собой материализованный кошмар, а мысль о том, что всеобщая стабильность и покой достижимы только на кладбище, является самоочевидной, — такие личности постепенно вытесняются в маргиналы. Для большинства же это несомненно утопия — мир желанный, прекрасный безо всякой иронии. И ежели пока неосуществимый, то дайте срок — еще несколько рывков прогресса, и тогда!..



И тогда наступит дивный новый мир. Воистину прекрасный — если по первоисточнику (шекспировской «Буре»): «Сколь прекрасен этот новый мир, в котором есть такие люди!». Но действительно ли прекрасен? Наверное, не случайно великолепный переводчик Осия Сорока в итоге остановился на более двусмысленном прилагательном «дивный». Да и можно ли назвать людьми жителей этой странной Утопии?

Суть этого провокационного романа можно выразить одним-единственным вопросом: много ли человеку нужно? И еще более провоцирующим ответом: хватит просто счастья. Вопрос о цене за это счастье всерьез даже не обсуждается — да никакой не жалко! Тут вспоминается даже не горьковская максима советского детства («Человек создан для счастья, как птица для полета»), но и заученная нами много позже финальная фраза-крик из «Пикника на обочине»: «Счастья для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженным».



Это ж так просто. Посему — анафема на тех, кто находит извращенное удовольствие в том, чтобы усложнять все и вся!

Однако прошедший век заставил навсегда распрощаться со многими иллюзиями. И главная среди них — иллюзия простоты.

Первым, вероятно, задумался над «элементарным» вопросом платы за счастье Олдос Хаксли. Выводы, к которым привели его раздумья, элементарными никак не назовешь. Человечество бьется над коварной задачкой без малого век, а решение все никак не дается в руки. Ведь в формулировке Хаксли «проклятый вопрос современности» звучит примерно так: стоит ли счастье свободы?



Будет ли счастлив человек, если принесут ему это счастье на блюдечке с голубой каемочкой? Устранив все мыслимые неприятности — социальную несправедливость, войны и бедность, несчастную любовь, болезни, даже страх смерти… Взамен же придется отказаться от сущей малости — свободы располагать собой по собственному усмотрению. Случайной свободы рождения. Свободы выбрать ту жизнь, какую для себя пожелал (и сотворил себе сам). Свободы любить — пусть и трагично, и безответно. Свободы интеллектуальной, творческой, социальной, религиозной.



Знакомые строчки из «Фауста»: «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них идет на бой», — связывают две великие цели человеческого существования соединительным союзом «и», а не альтернативой выбора. Но как быть, если чаще приходится выбирать что-то одно? Именно эту дьявольскую альтернативу и поставил, как мне представляется, перед читателем автор романа «О дивный новый мир». А приблизился ли Хаксли к ее решению — это как посмотреть. И когда посмотреть.

Сегодня, повторяю, большинство смотрит на выводы английского писателя совсем по-иному, нежели первые послевоенные читатели. Я впервые прочитал роман в семидесятых в оригинале. И позже, из-под полы — на скверном русском, в каком-то из томиков «тамиздата». Несколько глав каким-то чудом пробились к нам — на страницы журнала «Интернациональная литература» — еще в 1935-м, но к началу эпохи застоя с чудесами оперативно разобрались, и крамольные экземпляры журнала были надежно упрятаны в спецхранах (вместе с английскими оригиналами).



Тогда для отдельных прогрессивно мыслящих критиков, имевших допуски в оные спецхраны и рискнувших поднять голос «за Хаксли», все было яснее ясного. Роман Хаксли — великая антиутопия XX века, стоит в одном ряду с еще реже упоминаемыми Замятиным и Оруэллом. Не было вопросов и у орды критиков «правильных», идущих в ногу: «антисоветский пасквиль». Хотя последнее было даже не несправедливо — просто смешно, достаточно непредвзято прочитать роман.

Как и помянутые к слову антиутопии Замятина и Оруэлла, роман Хаксли также в полной мере испил чашу несправедливости, недомыслия, предубеждения. Хотя из знаменитой троицы Хаксли единственный не торопился с осуждением своей схемы мироустройства («антиутопия» — это ведь как приговор!). Английский писатель предпочел пофилософствовать над придуманной им дьявольской альтернативой. До которой, кстати, не додумался и сам великий провокатор из поэмы Гёте!



Русский (хотя и не до конца советский) писатель Евгений Замятин боролся с определенными представлениями соотечественников, с их социальными утопическими взглядами. Англичанину Джорджу Оруэллу, замкнувшему великую триаду, было не до теоретических дебатов — он зримо увидел в недалеком будущем политическую реальность, которая ужасала именно своей реалистичностью. Его соотечественник Олдос Хаксли сохранил верность холодной интеллектуальной сатире, выработанному с годами философскому скепсису. Его борьба протекала в сфере чистых идей. Он сражался с утопией философской.



Действительно, а что если ценой ограничения свободы будет счастье — всем, даром? И возможно ли оно — без свободы?

Как для ученого-теоретика, для Хаксли не существовало иных критериев истины, кроме логики и внутренней красоты выведенных уравнений. Политические идеи, вера в Бога, в социальный прогресс или в Человека с большой буквы — все это было не для него. Его философское неверие, которое, к счастью, редко изливалось сметающим все на своем пути нигилизмом, — только ирония, изящная сатира, никакой патетики, никакого педалирования! — в конечном счете обязательно должно было привести к появлению такой книги, как роман «О дивный новый мир».



Вероятно, это был эталонный агностик, сомневавшийся во всем, будь то наука, политика, исторический опыт. Хаксли не верил ни в Бога, ни в черта — как не верил и в то, что обоих не существует. Для истинного ученого подобный скепсис — необходимое, но недостаточное условие (хотя и построения физика-теоретика базируются на неких исходных аксиомах, не требующих доказательств). Но в общественной жизни подобный агностицизм чрезвычайно опасен. Как минимум, дискомфортен для тех, кто его исповедует.

* * *

Олдос Леонард Хаксли родился 26 июля 1894 года. Детство будущего писателя прошло в условиях, можно сказать, тепличных. По крайней мере, на первый взгляд. Блестящее образование в Итоне, рафинированная интеллигентная семья. Внук знаменитого естествоиспытателя-дарвиниста Томаса Хаксли (фамилию которого у нас по традиции пишут иначе — Гексли), сын состоятельного издателя, внучатый племянник известного поэта и литературного критика Мэтью Арнольда… Так и хочется сказать «аристократ», имея в виду не сословное деление, а в большей мере аристократизм духа. Незаурядной личностью, органично чуждой плебсу, толпе, он был несомненно.



В литературу его привел, как ни странно, физический недуг. В шестнадцатилетнем возрасте юношу, всерьез собиравшегося стать врачом, самого настигла тяжелая болезнь глаз. Он всю оставшуюся жизнь провел под угрозой полной потери зрения — в очках с чудовищными линзами. С наукой было покончено, и молодой Хаксли направил стопы по другой семейной дорожке. Он начал писать и быстро понял, в чем его настоящее призвание. И его Голгофа.

Невозможно представить себе британскую интеллектуальную жизнь 1920-х годов без Олдоса Хаксли. И невозможно, вероятно, назвать натуру более спорную — хотя и адекватную «свингующим двадцатым». Его романы критики поругивали, но идеи и беспощадное «раздевающее» остроумие признавали даже те, кого одно имя писателя приводило в состояние раздражения. Да и как ему не поддаться, когда этот жуткий шутник позволял себе издевательские насмешки над всем набором увлечений тогдашней интеллектуальной лондонской элиты! Над рационализмом и мистицизмом, культом духовности и «низменным» Фрейдом. Для него поистине не было ничего святого, а в этом случае, как заметил польский мастер афоризмов Станислав Ежи Лец, «оскорбятся даже атеисты»!



Как и его соотечественник Оруэлл, Хаксли был настоящим интеллигентом (если не настаивать на том, что интеллигенция — это исключительно российский феномен). Во всяком случае, оба английских писателя обладали таким «родовым» качеством интеллигента, как сдержанная неприязнь к обожествлению кого и чего бы то ни было. Чувство самоиронии, критической дистанции — в том числе по отношению к самому себе — Хаксли, несомненно, было присуще.

Многие взгляды Хаксли в посвященных ему работах либо старательно замалчиваются, либо, напротив, сознательно преувеличиваются и утрируются. Кто-то посчитал, что английский романист-интеллектуал с симпатией относился к национал-социализму; другие обвиняли Хаксли чуть ли не в расизме и ксенофобии. Что-то определенно было, но, к счастью, так и осталось штрихами, досадными пятнами на портрете человека, в общем, светлого. У всякой значительной личности таких «пятнышек» хватает. Хаксли и сам был человеком сложным, и роман свой писал не для тех, кто жаждет простых ответов.



В литературе он прожил почти полвека и много всего написал — тут и романы, и стихи, и пьесы, а также эссе, биографии, путевые дневники, философские сочинения и то, что сегодня назвали бы публицистикой. Писал Хаксли как заведенный, отказывая себе в отпусках и выходных, и делал свое дело методично, аккуратно, без особого надрыва. Он не сжег себя в короткой жизни-вспышке, как Эдгар По или тот же Оруэлл, и дотянул почти до семидесяти. Да и умер не в результате нервного истощения, не надорвавшись, а от болезни, безразличной к типу личности, — от рака.



Он рано узнал, что обречен. Но даже глядя в лицо смерти, постарался отнестись к ней философски. Как ко всему в жизни.

Поздние его книги признаны откровенно неудачными — это относится и к скучной утопии «Остров» (1961), и к одному из первых в мировой литературе сценариев «постатомного» будущего — роману (фактически, киносценарию) «Обезьяна и сущность», вышедшему вскоре после войны и Хиросимы — в 1948-м. Более успешными среди определенной части читающей публики оказались публицистические книги Хаксли, посвященные мистическим исканиям и наркотическим откровениям смертельно больного писателя. Мескалин, получаемый из южного кактуса пейота (или пейотля), он попробовал раньше Кастанеды, а затем перешел на героин и ЛСД. К наркотикам Хаксли пристрастился не от праздной лени — во-первых, они позволяли хоть ненадолго, но снять физическую боль, а кроме того, ему было просто любопытно! Его поздние книги, посвященные наркотическим путешествиям за грань доступного, вызывали скандалы. Однако мало кто сподобился прочитать их как путевые дневники писателя, никогда не ленившегося открывать для себя неизведанное.



В последнее свое путешествие — без возврата — Олдос Хаксли отправился в ноябрьские дни 1963 года. Писали, что обреченный больной принял смертельную дозу ЛСД, чтобы прекратить мучения. На самом деле он всего лишь попросил жену дать ему дозу обычную, саму по себе не фатальную. Как бы то ни было, эту смерть почти не заметили, потому что мировые СМИ были полны разбором обстоятельств другой кончины — убили президента Кеннеди…



* * *

Ранние книги Хаксли — романы «Желтый Кром» (1920), «Шутовской хоровод» (1923) и «Контрапункт» (1928) — по сей день считаются высокими образцами английской сатиры и философской прозы. И, конечно, не забыто его главное творение — утопия-антиутопия, название которой, не без издевки заимствованное у Шекспира, с легкой руки Хаксли приобрело широкую известность.



Между прочим, задумал свой роман Олдос Хаксли как художественную полемику с великим соотечественником — тогдашним гуру интеллектуалов Гербертом Уэллсом. Хаксли по своему обыкновению планировал дать резкий, но вместе с тем корректный, как и подобает в споре британских джентльменов, ответ утопическим грезам Уэллса на тему «люди как боги». Однако в процессе работы, как отмечал сам Хаксли, «первоначальный замысел пародии быстро вышел из-под контроля».

То, что задумывалась пародия, сомнений не вызывает. В книге немало персонажей с «говорящими» именами — Ленин (которого в нашем переводе благоразумно превратили в Линайну), Бернард Маркс и «доктор Шоу», Бенито Гувер, Гельмгольц Уотсон, Морган Ротшильд, Герберт Бакунин, Жан-Жак Хабибулла. А еще некто по фамилии Уэллс — а как же иначе! Провоцирующих масок в этом шутовском хороводе выше крыши, а вот герои странным образом отсутствуют. Их вполне заменяют столь же провоцирующие, будоражащие, шокирующие идеи.

Пересказывать роман сегодня нет необходимости. Тем из любителей фантастики, кто его не читал, можно только посочувствовать. Но напомнить главный вопрос, которым задался автор, как раз в наши дни — актуальнее некуда. Сформулировать его можно так: до каких пределов мы согласны пожертвовать нашей индивидуальностью ради комфорта и благополучия?



Позже Хаксли напишет: «Одной из многих причин одичания и трагизма человеческого существования является тот факт, что социальная организация для человека одновременно и необходима, и фатальна. Люди всегда создавали такие организующие начала для собственного удобства, чтобы потом с той же последовательностью оказываться жертвами этих своих доморощенных монстров».

Многие государства и социальные системы могли бы при желании узнать себя в изображенном обществе, как в зеркале — и узнавали. Однако точно известно, что замысел «технологической утопии» зародился в голове Хаксли после поездки в США. О том говорят и многие детали, самая яркая из них — летосчисление «после Форда». В оригинале AF (after Ford) — вместо латинского AD — Anno Domini (от Рождества Христова). «В конце концов, — замечает Брайан Олдисс, которого трудно заподозрить в особых симпатиях к социализму, — это 632 год от Рождества Фордова, а не Ленинского».



Итак, главное, по мысли строителей очередной утопии — это гарантировать всем без исключения счастье. Что важно — счастье, понимаемое как комфорт. Иными словами — стабильность, здоровье, абсолютную и изначальную удовлетворенность своим местом в жизни, бездумное и безбедное потребление, распространяемое не только на вещи, но и на эмоции, на чувства, на секс… Достичь этой кажущейся невозможной гармонии поможет всесильная наука — недаром названа утопия «технологической». Конкретно — помочь выводить будущих жителей Утопии в специальных колбах, после чего изрядно промыть им мозги, изначально «определив» в ту или иную конкретную касту. В романе Хаксли это зомбирование проводится посредством гипнопедии. И всего-то!

«Весь секрет счастья и добродетели: люби то, что тебе предначертано. Все воспитание тела и мозга как раз и имеет целью привить людям любовь к их неизбежной социальной судьбе… Они вырастут, неся в себе то, что психологи когда-то называли «инстинктивным» отвращением к природе. Рефлекс, привитый на всю жизнь. Мы их навсегда обезопасим от книг и ботаники». Слова директора одной из таких «колыбелей счастья» поразительно перекликаются с более поздними идеями психологов-бихевиористов — те были убеждены, что натаскиванием методом «стимул — реакция», известным по опытам с крысами, можно добиться правильного поведения и человеческих особей. После чего общество обретает искомые стабильность и покой. При этом энтузиастов «модификации поведения», похоже, совсем не волновала корректность перенесения «крысиного» опыта на человеческий социум. Тем более они отмахивались от главного вопроса: а кому будет доверено управлять этим процессом выращивания «новой общности людей» для «дивного нового мира»?



У Хаксли процессом «рулит» Мустафа Монд, Постоянный Главноуправитель Западной Европы, один из десяти Главноуправителей мира. Именно он терпеливо разъясняет Дикарю из американской резервации принципы устройства Утопии, а также то, как человечество дошло до жизни такой. Как всякий управитель, он знает больше своих «управляемых». Мустафа Монд способен оценить тонкую мысль, смелую идею, революционный проект, но во всех случаях бестрепетно выносит свое цензорское «нет», оправдываясь высшими интересами общества. Управителю позволено держать в сейфе запрещенную литературу — Шекспира, Библию. И это даже не обычный цинизм вождя, проистекающий от полной безнаказанности, — скорее, результат самовнушения. Ведь не только «управитель утопии», но и автор романа далек от однозначного осуждения дивного нового мира. Жители-то утопии счастливы? Счастливы! Или на худой конец считают себя таковыми.





«Дивный новый мир» по Хаксли, как известно, родился в результате коренной переоценки западным обществом своих основополагающих ценностей. Первым делом, вслед за божеством Фордом, общество пришло к выводу, что история — это «полная и, главное, вредная чушь». Далее, оно отказалось от социального института семьи — в постфордовом мире слова «мать», «отец», «родители» суть синонимы непристойностям: «Господь наш Форд — или Фрейд, как он по неисповедимой некоей причине именовал себя, трактуя о психологических проблемах, — господь наш Фрейд первым раскрыл гибельные опасности семейной жизни». И наконец, с магистрального пути человечества были решительно отброшены такие мешавшие всеобщему счастью завалы, как искусство и наука. «Эту цену нам приходится платить за стабильность… Мы пожертвовали высоким искусством. Мы науку держим в шорах. Конечно, истина от этого страдает. Но счастье процветает. А даром ничто не дается. За счастье приходится платить».



Вот и подвел нас автор к сакраментальному вопросу, сформулированному выше. Итак, многочисленные «отказы» человечества на пути к утопии — всего лишь плата за счастье. И как же — стоит оно свободы?

Для нас, ранних читателей Хаксли, ответ был очевиден. Как очевиден он для одного-единственного человека в романе — Дикаря, выросшего не в Инкубатории, а в индейской резервации, где люди продолжали появляться на свет по старинке. Дикарь помнит свою мать, он в восторге от Шекспира, поэтому от предложенного ему «дивным новым миром» строго отмеренного счастья в пробирке простодушного Дикаря тошнит. Буквально… Человеку в этой антисептической утопии — не жизнь; к этому выводу писатель приходит так же логично, хладнокровно и убедительно, как до того он выстраивал свой мир «всечеловеческого счастья без свободы». Но единственный человек (не гомункулус, произведенный в колбе) в романе — Дикарь. Изгой, маргинал. И от этой констатации тоже отдает холодком.



До конца жизни Олдос Хаксли так и не разобрался со сформулированной им же жуткой альтернативой: рациональный мир тоталитарного подавления — или примитивная дикость. Есть ли третий путь — здоровое и одновременно свободное цивилизованное общество, — он для себя так и не выяснил. А мы?

Во всяком случае Дикарь так и не смог построить свою собственную микроутопию посреди ненавистной ему всеобщей. И тогда он воспользовался последним правом свободного человека — добровольно ушел из жизни, от насильственного счастья. Подобный бунт, считает автор, не интеллектуальное извращение и не умственный заскок. Да и откуда они у Дикаря! Это инстинктивный протест разумного существа против неведомых благодетелей, которые все решают за него. Отказ от рая, в который загоняют насильно. «Не хочу я удобств. Я хочу Бога, поэзию, настоящую опасность, хочу свободу, и добро, и грех». В этом, на первый взгляд, сумбурном предсмертном крике души свита, однако, безукоризненная логическая цепочка. Начат список пожеланий отказом от удобств, а заканчивается — добром и грехом. Пусть уж лучше они — связанные воедино, как исстари, и неотделимые от нашего естества, — чем лабораторное стерилизованное «счастье» в пробирке.