— Ух ты, здорово! — сказал Саша. — Так он что же у тебя, полярник?

— Да, он гидрограф. Ему в Арктике бывать приходилось и в Антарктиде.

— Теперь ясно, почему у тебя шкура медвежья висит, — сказал Коля.

Настя засмеялась:

— А вот как раз и не ясно! Эту несчастную шкуру папа привёз… Знаете откуда? Из Ташкента!

— Из Ташкента?!

— Да, да, именно оттуда! Он ездил в прошлом году по турпутёвке в Узбекистан. И вот приезжает домой — в одной руке чемоданчик, в другой мешок такой большущий. Ну, думаю, сейчас оттуда дыни и гранаты посыплются. А он мешок развязывает и вынимает эту шкуру. «Во, — говорит, — на базаре купил! Крупно повезло. А иначе кто ж поверит, что у моей дочери отец полярник». Он вообще у меня страшный выдумщик. Однажды — как раз перед Восьмым марта — пошёл товарища навестить. И пропал. А мы с мамой дома сидим. Сердитые. Я не выдержала, звоню ему по телефону, говорю: «Папа, у тебя совесть есть?» А он: «Лечу, Настёна, лечу! Через полчаса буду дома». Проходит полчаса, и вдруг в окно стук раздаётся. Мы с мамой ничего не понимаем, смотрим и видим: за окном папа, улыбается и руками машет. Будто летит. В одной руке торт, в другой — огромный букет гвоздик. Можете себе представить, что с нами было. Как-никак четвёртый этаж. Потом выяснилось, что он уговорил шофёра подъёмной машины поднять его до окна. Знаете, есть такие машины, у которых стрела выдвигается.

— Ты бы нам хоть фотографию своего папы показала, — попросил Коля. — А то мы так долго его искали, что он нам сниться начал.

— Так вот же она, на серванте стоит, — сказала Настя.

С фотографии на ребят приветливо смотрел бородатый человек в большой меховой шапке и в полушубке. В руках он держал огромный, надутый гелием радиозонд, вот-вот готовый подняться в небо. А вокруг простиралась бескрайняя снежная равнина.

— Так у твоего папы, оказывается, и борода ещё есть? — удивился Коля. — А мы думали, усы…

— Нет, — засмеялась Настя, — борода у него только на Севере. Дома мама не разрешает.

— Кстати, Настя, — сказал Саша, — мы с Коляном так и не поняли: на фотографии в машине ты сидишь или не ты?

— Я. Получилось только плохо. Вы, наверное, думаете, что это я так, для форса сижу. Вовсе нет. Меня папа учит машиной управлять. На мопеде-то я давно научилась. Ещё когда мы на Камчатке жили.

«Ишь ты! Ишь ты!» — послышалось вдруг из клетки. Попугай, важно молчавший всё это время, вдруг решил подать голос.

— Ну наконец! — засмеялся Коля. — Что же ты, чучело, молчал. Мы с Ляпой так давно мечтали это услышать.

— С Ляпой? С какой Ляпой? — спросила Настя.

— Да ну их всех! — махнул рукой Саша. — Понимаешь, моя фамилия Оляпкин. Я им как людям объясняю, что оляпка — это птица такая. Маленькая, вроде воробья. А они… — Тут Саша почему-то смутился и замолчал.

— Дураки они, — решительно сказала Настя. — А вот я буду звать тебя Саша. Между прочим, моего папу так зовут.

После этих слов Саша смутился ещё больше и покраснел. А Коля поднял брови и хотел было что-то возразить. Но к своему удивлению, вдруг понял, что сказать ему нечего.

Он подошёл к письменному столу, на котором стоял раскрытый «дипломат» Павла Андреевича, взял томик Лермонтова и осторожно перелистал пожелтевшие страницы.

Глава 21. Радуга

Два томика Лермонтова, таким чудесным образом соединившиеся через много-много лет, теперь покойно лежали на коленях Павла Андреевича. Дрожащими пальцами старик поглаживал плотные, тиснёные корешки и тихо говорил:

— Да, да, Коленька, ты прав. На юге ей будет лучше.

Потом Павел Андреевич встал, подошёл к полкам и принялся вынимать какие-то книги.

— А библиотеку приключений вы сегодня же возьмите. Хватит ей тут пылиться, — говорил он.

— Зачем? — сказал Коля. — Мы ведь и так их у вас берём. Приходим и берём. Разве плохо?

— Нет, хорошо, конечно, — растерянно произнёс старик. — Но я… Я хотел подарить.

— Считайте, что вы их подарили. А стоять они пусть будут у вас.

Растроганный старик с нежностью посмотрел на Колю и, откашлявшись, словно у него першило в горле, сказал:

— Да, но где же Саша с Настей. Пора бы им прийти.

— Придут, куда они денутся. Я вот только не понимаю: зачем за ней заходить? Ляпе это, кстати, и не по дороге совсем.

Павел Андреевич улыбнулся, но ничего не сказал. В дверях послышался звонок, и в квартиру вошли Саша и Настя.

Коля, насупившись, посмотрел на друга и сказал:

— Где это тебя так обкорнали?

— Да вот, в парикмахерскую зашёл, — смущённо ответил Саша.

— «Зашёл»! — сказала Настя. — Я его, можно сказать, силой затащила. Ну разве можно ходить с такими космами. Длинные волосы и не модно теперь.

Коля присвистнул, покачал головой и промолчал.

— Вот что, друзья, — сказал Павел Андреевич. — Пойдёмте-ка лучше гулять. Хватит нам тут глотать книжную пыль. Как-никак весна на дворе.



Да, на улице была весна. Недавно прошёл тёплый короткий дождь, прибив пыль на асфальте, в небе суетливо кружили ласточки, а воздух был такой чистый и прозрачный, что его хотелось нюхать. Точно так же, как мы нюхаем цветы и травы.

Старик и ребята вышли на гранитную набережную в том месте, где она выходила в открытый залив. На ниточке горизонта, словно боевой шлем русского витязя, виднелся купол кронштадтского собора. Из устья Невы в залив плавно выползали белые треугольники яхт. А в небе надо всем этим висела огромная, неподвижная радуга.

Ребята сбежали по ступенькам вниз и, присев на корточки, опустили ладони в студёную невскую воду. А когда они снова посмотрели на небо, радуга уже исчезла.

Рассказы

При свече

— И чего тебе взбрело в голову притащить Полкана в школу?! Как маленький, честное слово!

— Да ладно ты, не гуди. И так тошно, — вяло отмахнулся Генка. — Кто же мог подумать, что он к Ирине в портфель заберется.

Полкан — это маленький рыжий хомячок, которого Генкина тетка недавно подарила ему на день рождения. Тетка почему-то никак не может понять, что Генка давно вырос и что дарить ему сахарных петушков на палочке и плюшевых медвежат несколько поздновато. Вот и на этот раз она принесла хомяка, с которыми так любят возиться в детских садах. А Генка давно мечтал иметь собаку, большую и лохматую. Поэтому он, не долго думая, и назвал маленького зверька древним собачьим именем.

И вот сегодня, когда Генка зачем-то притащил хомяка в школу, тот взял и сбежал от него на уроке ботаники. Пока Генка ползал под партой, пытаясь найти беглеца, я вдруг с ужасом увидел, как Полкан ловко вскарабкался по ножке учительского стула и юркнул в портфель Ирины Васильевны.

— Генка, — зашипел я, таща из-под парты друга, — он к Ирине в портфель залез!

Генка обалдело на меня посмотрел и прошептал:

— Что же делать?

В ответ я только пожал плечами. И действительно, не говорить же в самом деле: «Ирина Васильевна, у вас в портфеле хомяк сидит».

Развязка наступила быстро. Ирина Васильевна закончила объяснять новый материал, чихнула и полезла в портфель за платочком. Мы с Генкой замерли, ожидая самого худшего. Но учительница проявила завидное хладнокровие. Лишь на секунду она задержала руку в портфеле, чуть изменившись в лице. Потом спокойно достала оттуда Полкана и произнесла ледяным голосом:

— Кто принёс в класс хомяка?

Ребята было засмеялись, но сразу вдруг притихли и замолчали. Генка обречённо встал.

— Прекрасно, — сказала Ирина Васильевна и нехорошо улыбнулась. — У меня такое впечатление, Петров, что ты деградируешь прямо на глазах.

— Почему это деградирую, я не деградирую… — забубнил Генка себе под нос.

— Нет, деградируешь, — жёстко повторила Ирина Васильевна страшноватое слово. — Чем иначе объяснить твоё поведение. Вместо того, чтобы думать, как исправить свои двойки, ты приносишь в класс животных. Ну вот что. Хватит! Завтра же приведи своих родителей в школу. Или нет, я сама, слышишь, сама сегодня вечером к вам зайду. А сейчас можешь забрать своего грызуна. — И она протянула напуганного хомяка ещё более напуганному Генке…

И вот теперь мы сидели в Генкиной квартире и гадали, кто придёт раньше: учительница или родители?

— А когда твои должны быть? — спросил я.

— Мама-то поздно придёт, — ответил Генка. — У неё сегодня курсы. А вот папа — не знаю. Наверное, вовремя… Эх, началось бы сейчас землетрясение! Или хоть бы свет в квартире, что ли погас. Придёт Ирина — света нет, родителей нет, ну она и уйдет.

— А что толку, — сказал я. — Уйдёт, а завтра снова придет.

— Ну, завтра… Кто там знает, что завтра будет.

— Глупо, — сказал я.

— Нет, не глупо, — упрямо повторил Генка. — Света не будет, родителей пока нет…

— Ну, заладил, как пономарь. Вот мне папа недавно одну интересную штуку рассказывал. Раньше, давно, при царе ещё, преступников не только на каторгу отправляли, но и ко всяким телесным наказаниям приговаривали. Так вот, писатель Достоевский вспоминает такие случаи, когда каторжники перед самой экзекуцией из тюрьмы бежали или еще какое-нибудь преступление делали. Прямо там, в тюрьме. Пусть, значит, снова следствие будет, суд будет, только чтобы оттянуть эту самую экзекуцию.

— Зачем это ты мне всё говоришь? — с подозрением спросил Генка.

— А затем, — сказал я, — что ты мне этих самых каторжников напоминаешь.

— Да отстань ты со своими каторжниками! — разозлился Генка. — Подумал бы лучше, как выкрутиться.

— А чего тут думать, — сказал я. — Хочешь, чтобы свет в квартире погас? Пожалуйста. Вывинти пробки — и все дела.

— Гений! — сказал Генка и просиял. — Фарадей! Так мы и сделаем. Света нет, родителей нет, она и уйдёт. Ну чего ей без света сидеть.

Я понял, что Генка вбил себе в голову эту дурацкую идею и что никакими силами её теперь оттуда не вышибешь.

Через десять секунд света в квартире не было.

— Темно-то как, — сказал Генка.

— Темно, — согласился я.

— Это хорошо, — сказал Генка. — В такой темнотище долго не усидишь.

И тут раздался стук в дверь. В тёмной квартире он почему-то прозвучал особенно громко и тревожно. Генка, робея, пошел открывать, а я остался в комнате.

— Дома родители? — услышал я металлический голос Ирины Васильевны.

— Н-нету, — заикаясь ответил Генка. — С работы вот ещё не пришли.

— Ничего, я подожду. Я никуда не тороплюсь. И включи же наконец свет!

— И свету нету, — сказал Генка. — Прямо сейчас взял вдруг и погас. Пробки, наверное, перегорели. Или это… напряжение куда-нибудь упало.

— Неважно, — прервала Генкино бормотание Ирина Васильевна. — Разговаривать можно и в темноте. Я не в шахматы пришла играть. Проводи меня. И дай хоть руку, что ли! Ничего ж не видно.

В дверях комнаты появились смутные силуэты учительницы и Генки.

Ирина Васильевна села на диван, а Генка остался стоять.

Наступило молчание.

И тут я понял, в каком дурацком положении я оказался. Я сидел на стуле в совершенно тёмном углу комнаты, и учительница совершенно не подозревала о моём присутствии. Мне стало совсем неловко, и я, чтобы как-то дать о себе знать, легонечко так начал покашливать.

— Ой, что это! — испуганно вскрикнула Ирина Васильевна. — Тут ещё кто-то?!

— Это я, Ирина Васильевна, — сказал я. — Я тут в углу, на стуле.

— Господи, Лапин! Как ты меня напугал. Гена, да найди же хоть свечку Какую-нибудь! Нельзя же так!

— Свечку? Сейчас посмотрю. Была вроде где-то. — И Генка поплёлся в другую комнату. Наверное, до него стало доходить, что его глупая затея с пробками провалилась.

Через минуту он вернулся с зажжённой свечой.

— Теперь подставку какую-нибудь возьми или блюдце, — сказала Ирина Васильевна. — Воск же будет капать.

— Генка, — сказал я, — у вас подсвечник, кажется, был. Помнишь, ты им ещё орехи колол.

Генка залез на стул, достал со шкафа старый бронзовый подсвечник и вставил в него свечу. По комнате забегали красноватые причудливые тени.

Ирина Васильевна сидела молча, неотрывно глядя на маленький живой язычок пламени, и лицо её вдруг показалось мне каким-то другим, незнакомым. И уже совсем неожиданно она сказала:

— Новый год скоро. Сейчас на улице я видела, как люди ёлки несли.

— Это верно, — сказал Генка, ободрённый таким началом. — У нас тут ёлочный базар недалеко.

— А вот в Италии, — сказал я, тоже осмелев, — есть такой очень интересный обычай. Там под Новый год люди выбрасывают на улицу всякие старые, ненужные вещи. Прямо из окон бросают.

— Это ещё зачем? — спросил Генка.

— Ну, как бы жизнь хотят новую начать. А все старое, плохое — за борт.

— Хороший обычай, — сказал Генка. — Если бы у нас был такой, я бы в первую очередь свой дневник выбросил.

Мы засмеялись, а потом Ирина Васильевна сказала:

— Когда я была примерно в вашем возрасте, мы жили на Васильевском острове в большущей коммунальной квартире. И почти в каждой семье были дети. Ну и, конечно, под Новый год каждая семья покупала ёлку и сначала оставляла её в прихожей, у входной двери. Там иногда по девять-десять ёлок стояло. И как же здорово пахло этими ёлками в квартире! Я, бывало, из школы приду, встану в прихожей, стою и нюхаю. А теперь, когда муж ёлку домой приносит, я только и думаю о том, сколько после нее мусора будет.

Ирина Васильевна замолчала, а мы с Генкой сидели разинув рты и ничего не понимали. А потом Ирина Васильевна взяла со стола подсвечник и внимательно его оглядела. Огонёк свечи задрожал, и все предметы в комнате будто зашевелились, задвигались.

— А колоть орехи подсвечником не стоит, — сказала она. — Посмотрите, какая вещь-то красивая. И слово хорошее: ПОД-СВЕЧНИК. Звучит, по-моему, гораздо лучше, чем, скажем, «люминесцентная лампа».

— Ясное дело, лучше, — сказал Генка, и даже в полумраке я видел, как сияла его физиономия. — И понятное к тому же: ставь, значит, его под свечу — и все дела. А то читаю в одной книжке: граф схватил канделябр и ударил незнакомца по голове. Что, думаю, за канделябр такой. Кочерга, что ли? Оказывается, обыкновенный подсвечник.

Ирина Васильевна весело засмеялась, и в этот момент хлопнула входная дверь.

— Генка! — послышался голос Николая Ивановича. — Почему такая темнотища? Света, что ли, нет?

— Пап, ты? А к нам вот Ирина Васильевна пришла, — невпопад ответил Генка и почему-то добавил: — В гости.

— Очень приятно, — сказал Николай Иванович. — Сейчас, одну минуту. Я только со светом разберусь.

Я услышал, как чиркнула спичка и через секунду послышался растерянный голос Генкиного папы:

— Но, товарищи… Тут же нет пробок?!

Наступила нехорошая пауза. А потом Николай Иванович произнёс голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

— Геннадий! Где пробки?!

Генка молчал, и я был уверен, что сейчас он, как те каторжники из романа Достоевского, дунул бы куда-нибудь подальше. А землетрясение или цунами подошло бы как нельзя кстати. Одним словом, назревал скандал.

И в этот щекотливый момент Ирина Васильевна вдруг вышла в коридор и спокойно так сказала:

— Николай Иванович, не надо. Не ищите пробки. У нас тут свечка горит. Давайте так, при свече посидим.

Прогульщики

Обычно по дороге в школу я захожу за Генкой. Генкины родители уходят рано, и, если за ним не зайти, он обязательно опоздает.

— Холодно на улице? — спросил Генка, открывая мне дверь.

— Тепло, — сказал я. — А ты что, так без штанов в школу и пойдёшь? Скорей давай, а то уже без двадцати.

— Сейчас, я быстро, — сказал Генка и сел на табуретку. — Значит, говоришь, тепло. А сколько градусов, не слышал?

— Сто градусов, — начал я злиться. — Оденешься ты наконец или нет!

Генка встал, просунул одну ногу в штанину и снова сел.

— Слушай, Серёга, давай сегодня прогуляем, а? Мне брат говорил: плох тот студент, который не прогуливает.

— Так мы же не студенты?

— Тем более. Ну, ты сам посуди: сколько можно учиться? По субботам и то учимся. А ведь взрослые отдыхают. Справедливо? А сейчас дома никого, мама только в пять придет, папа — еще позже. Эх, повеселимся! Кидай портфель в угол!

— Вот ещё. Зачем же портфелем кидаться, — сказал я и аккуратно поставил его на тумбочку.

Так мы начали прогуливать.

— Чаю хочешь? — спросил Генка. — С пирогом.

— Не, спасибо, — сказал я. — Я только позавтракал.

— А квасу? Из холодильничка.

— Квасу можно.

Мы выпили по большой кружке, и Генка сказал:

— Гляди, девять уже натикало. Русский начался. А мы сидим тут себе и квасок попиваем. Хорошо, верно?

— Верно. Только я вчера, как назло, все упражнения по русскому сделал. И правила выучил.

— Я тоже, — вздохнул Генка. — Ну, ничего. Мы ж не знали, что прогуливать будем. Давай лучше телевизор смотреть. Глянь в программку, чего там показывают.

— «АСУ» в действии», — прочитал я.

— Что-то интересное, — сказал Генка. — Про Японию, наверное.

Но передача оказалась совсем не про Японию, а про всякие заводы и автоматы.

— Хорошая штука — телевизор, — сказал Генка. — Хочешь — смотри, не нравится — выключи. А сидели бы сейчас на русском — не выключишь. Вот было бы здорово, если б в школе можно было уроки выключать. Или переключать на другие. Сидишь, к примеру, на математике. Вера Николаевна говорит чего-то, на доске пишет. А ты сидишь и ничего не понимаешь. Тоска! Дай-ка, думаешь, на историю переключусь. А то и совсем выключусь и в столовку пойду…

— Размечтался, — сказал я. — Как бы нас с тобой в самом деле… того… не выключили.

— Да не бойся, Серёга. Выкрутимся. Хочешь еще квасу?

— Нет, больше не хочется. Пойдём лучше на улицу, погуляем.

— Ты что, нельзя! Нас сразу кто-нибудь увидит. Давай-ка лучше я тебя вареньем угощу. Клубничным. Такая вкусная штука!

И только Генка встал, чтобы варенье принести, как зазвонил телефон. Я рядом сидел и хотел уже трубку снять, но Генка как бросится на меня — за руку схватил и на диван повалил.

— Ты что, с ума сошёл! Ведь дома никого нет!

Проклятый телефон звонил долго. А мы, как загипнотизированные, сидели и молча слушали. Наконец телефон замолчал.

— И чего звонят? — сказал Генка. — Знают ведь, что дома никого нет.

— Ошиблись, может, — сказал я.

— Ну конечно, — обрадовался Генка. — Наверняка ошиблись. Вот ведь люди бестолковые. Не могут правильно номер набрать. Раззвонились тут, понимаешь.

Генка пошел на кухню и принес варенье.

— Ты только понюхай, — открыл он банку. — Чувствуешь, как пахнет?!

Я понюхал — и только собрался ложку в банку запустить, как снова грянул звонок. Теперь уже в дверь. Я так и застыл с открытым ртом. Генка вытаращил глаза.

— Кто бы это мог быть? — зашептал он.

— Не знаю, — прошептал я.

Так мы просидели несколько минут. Наконец Генка сказал:

— Ушли, наверное. И кто это шастает, не понимаю. Ведь дома никого нет.

— Хватит, — сказал я. — Не могу больше здесь сидеть. Ты как хочешь, а я пошел на улицу. Сидишь тут как в мышеловке.

— Да ты не нервничай, Серёга. Ошиблись, наверное, опять. Лопай варенье. Кваску могу подлить. Холодненького.

— Отстань ты от меня со своим кваском! — не выдержал я. — Говори: идёшь со мной или нет?

— Ну ладно, пойдём. Может, проскочим незаметно.

Мы осторожно вышли на лестницу и стали спускаться. Внизу хлопнула парадная дверь и послышались шаги.

— Назад! — зашипел Генка, и в один миг мы снова были у дверей его квартиры. Генка лихорадочно зашарил по карманам и даже зачем-то заглянул под коврик. Но ключа не было.

— Забыл, кажется, — растерянно сказал он.

Шаги приближались.

Наверное, если б в спорте было соревнование «Бег по лестнице вверх», то мы бы с Генкой сразу стали чемпионами. В один миг мы взлетели на последний шестой этаж и долго не могли отдышаться.

— Ничего, Серёга, — говорил Генка, — прорвёмся как-нибудь.

— «Прорвёмся», «прорвёмся», — обозлился я. — Сидели бы сейчас спокойно в школе, а не на этой грязной лестнице.

— Почему же грязной? — возразил Генка. — Тут довольно чисто. Ремонт вот недавно…

Но я так на него глянул, что он сразу замолчал.

— А сейчас, наверное, уже математика идёт, — грустно вздохнул я. — А ведь я и математику сделал. Задачка вот только не получилась.

— А у меня получилась, — сказал Генка.

— Не заливай. Я Витьке Самолётову звонил. У него тоже не получилась. А уж Самолётов — сам знаешь.

— Да честно говорю, решил, — засуетился Генка. — Гляди, как я делал.

Генка отломил от стены кусок штукатурки и принялся писать на полу. Когда вся площадка была исписана Генкиными каракулями, он сказал:

— Видишь, получается девять процентов. Как в ответе.

— Действительно, девять, — удивился я. — Слушай, так ты же гений! Самолётов не решил, никто в классе не решил… Как это тебя осенило?

— Не знаю, — засмущался Генка. — Само как-то…

Я взял кусок штукатурки и вывел на полу жирную и кривую пятёрку.

И тут мы услышали, что кто-то поднимается по лестнице. Не долго думая, мы проскользнули на чердак. Благо, что дверь оказалась открытой. В щелку мы увидели, как на площадке появилась дворничиха. Она посмотрела на исписанный штукатуркой пол, окунула швабру в ведро — и через секунду Генкина задачка исчезла вместе с пятёркой.

Сеанс гипноза

После уроков к нам в класс вошла пионервожатая Галя и громовым голосом объявила:

— Всем, кто занят в концерте, остаться сегодня на репетицию!

Остался почти весь класс. К дверям пошли только мы с Генкой да Славка Брындин. Славке капали в глаза какое-то лекарство, и ему не разрешалось читать. На этот счёт у него даже была справка, которую он всё время таскал с собой. Если на уроке литературы учительница спрашивала его, кто написал «Дети подземелья», он тут же говорил: «Я не могу. У меня справка». И сразу лез в портфель за своей драгоценной бумажкой.

— Петров и Лапин, — обратилась к нам Галя, когда мы были у двери. — Вы бы хоть басню, что ли, выучили, одну на двоих. Не всё же время в «балду» играть.

— Нам нельзя, у нас справка, — пробурчал Генка, и мы вышли в коридор.

— Басню, ещё чего, — ворчал Генка. — Делать нам больше нечего. Уж если мы захотим выступить, так такой номер отколем — все ахнут.

Когда мы оделись и вышли на улицу, Генка хлопнул себя по лбу и сказал:

— А что. Может, и вправду отколем?!

— Что отколем? — не понял я.

— Номер. У меня мысль. Что, если устроить сеанс гипноза? Представляешь фурорчик?! Это вам не матросский танец «Яблочко».

— А ты что, гипнотизировать умеешь?

— Не умею.

— Кого же ты тогда гипнотизировать будешь? Табуретку, что ли?

— Зачем табуретку. Тебя.

— Ну сказал! Кто же нам поверит. Все знают, что мы друзья.

— А мы тебя замаскируем. Под девчонку. Ведь штука в том, что на концерт собираются пригласить сто двенадцатую школу. Соображаешь? Наши будут думать, что ты из сто двенадцатой, а ихние — что ты из нашей. Устроим такое — о-го-го!

— Дудки. Не буду я под девчонку маскироваться. Чтоб я платье напяливал. Ни за что!

— Не надо никакого платья. Свитер и джинсы. Все девчонки теперь так ходят. На ноги кеды. А на голову я тебе такой паричок достану — пальчики оближешь. У меня же тётка в театре работает.

— Всё равно не буду, — упрямо сказал я.

— Дурачок, ну чего ты ломаешься. Это же искусство! Актёрам кого только не приходится играть. Я сам видел по телевизору, один ужасно известный артист играл лошадь.

— Да, так то лошадь…

— Вот же упрямый человек! Да я бы сам девчонку сыграл, но меня все сразу по ушам узнают.

Я посмотрел на оттопыренные Генкины уши и почему-то согласился. Мы договорились встретиться у него на другой день.

Вечером следующего дня я был у него.

— Гляди, какой паричок оторвал, — сказал Генка.

Паричок, прямо скажу, был мерзкий. Рыжий, с крысиной косичкой.

— Слушай, — сказал я, — а помодней нельзя было что-нибудь достать? Доисторический какой-то парик.

— Вот человек! — взвился Генка. — То бил себя в грудь и говорил, что не будет под девчонку маскироваться. А теперь, видишь, помодней ему подавай. Ну какая тебе разница! Ты что, замуж выходишь?!

Я не стал больше спорить, надел парик и посмотрел в зеркало. Зрелище было ужасное.

— Великолепно! — кричал Генка, бегая вокруг меня. — Просто великолепно! Родная мама не узнает.

— Думаешь? — усомнился я. — А вдруг всё-таки узнают. Будет тогда фурор.

— Вот что, — сказал Генка. — Мы тебе ещё очки наденем. Чтоб уж наверняка.

Он нашёл старые бабушкины очки и надел их мне на нос. Очки были очень сильные, и когда я посмотрел в зеркало, то различил только какую-то рыжую очкастую голову.

— Ну, старик, — сказал Генка, — теперь и я тебя не узнаю. А вообще, если хочешь, можно ещё бородавку под носом нарисовать.

От бородавки я отказался.

— Теперь, — сказал Генка, — слушай мой план. Я выхожу на сцену и спрашиваю, кто хочет загипнотизироваться. Ты поднимаешься ко мне и садишься на стул. Я тебя вроде как усыпляю, а ты вроде как во сне выполняешь всякие мои команды. Вот в принципе и всё. Успех гарантирую.

— Слушай, — сказал я. — А вдруг после меня ещё кто-нибудь гипнотизироваться захочет?

— Ерунда. Скажу, что потратил на тебя очень много умственной энергии и что пока больше не могу. В общем, решено. Завтра я говорю вожатой, что буду выступать.

На другой день Генка подошёл к Гале и сказал:

— Галя, ты была права. Всё время играть в «балду» нельзя. Так что я решил выступать.

Галя с подозрением посмотрела на Генку.

— Я прочту басню, — продолжал Генка. — «Мартышка и очки».

— Ну хорошо, — сказала Галя. — Но смотри, Петров, не подведи. Я ставлю твой номер четвёртым.

И вот наступил день концерта. Галя, отвечавшая за проведение концерта, как метеор летала по всей школе. Она разыскивала запоздавших артистов, всё время звонила куда-то по телефону и, наверное, раз десять спрашивала у Генки, не передумал ли он и не забыл ли слова. После третьего номера она вышла на сцену и объявила, что сейчас Геннадий Петров прочтёт басню Крылова «Мартышка и очки». Тут же её позвали, и она исчезла из зала по какому-то срочному делу. Генка поднялся на сцену и каким-то дурным голосом произнёс:

— Сеанс массового гипноза! Желающих прошу подняться ко мне.

По залу пронёсся ропот, и сразу куча желающих бросилась к сцене. Я кинулся вперёд и, растолкав локтями массу желающих, первым очутился около Генки.

— Очень хорошо, — сказал Генка. — Садись, девочка, вот стулик. Сейчас мы погрузим тебя в здоровый гипнотический сон. Не бойся. Гипноз — вещь полезная.

«Ну, болтун!» — подумал я.

Генка растопырил ладони и, крутя ими около моего носа, принялся бубнить:

— Спите… спите. Вам ужасно хочется спать, вы ужасно устали. У вас смыкаются глаза, вы зеваете, вы не спали три ночи подряд…

Я разинул рот, будто и вправду зевая, опустил голову на грудь и свесил руки. Генка ещё немного побубнил и сказал, обращаясь к залу:

— Ну вот. Наша подопытная спит глубоким сном.

Он похлопал меня по плечу и довольно чувствительно ущипнул за ухо, что было совершенно лишним.

— А теперь, — продолжал Генка, — наша подопытная будет выполнять команды.

«И откуда он это дурацкое слово «подопытная» раскопал», — с раздражением подумал я.

Между тем Генка покрутил ладонями у моей головы и сказал замогильным голосом:

— Встаньте и идите.

Я встал, медленно, как привидение, побрёл вперёд и чуть было не свалился со сцены из-за проклятых очков. Генка едва успел схватить меня за свитер.

— Вот видите, — сказал он. — Она ничего не соображает. Она крепко спит.

«Сам ты ничего не соображаешь, — уже со злостью подумал я. — Не мог очки послабее найти».

В зале уже слышались смешки. Генка вошёл в раж. Он снова усадил меня на стул и сказал:

— А сейчас мы зададим нашей подопытной несколько вопросов. И хотя она спит глубоким сном, она будет отвечать.

У меня внутри всё прямо закипело. Какие вопросы?! Ни о каких вопросах мы не договаривались. «Ну, ладно же, — со злорадством подумал я. — Я тебе покажу вопросы!»

— Для начала, — продолжал Генка, — скажите нам, подопытная, как вас зовут.

— Травиата, — ответил я басом.

— Прекрасно, — сказал Генка, ничуть не смутившись. — Скажите, Травиата: сколько будет шестью четыре?

— Сто, — сказал я.

— Вот видите, — сказал Генка, — гипноз помог нам выяснить, что наша подопытная слаба в математике.

— По географии спроси! — крикнул кто-то из зала.

— Можно по географии, — сказал Генка, вдохновлённый успехом. — Скажите, какая самая длинная река в мире.

— Карповка, — сказал я.

— А кто написал «Хаджи-Мурат»?

— Робинзон Крузо.

— Ну вот, — сказал совершенно довольный Генка. — Мы выяснили, что наша подопытная, оказывается, круглая двоечница. А такая с виду прилежная девочка. Хоть и рыженькая. Вот что значит гипноз.

Больше я терпеть не мог. Я вскочил со стула и крикнул:

— А ты круглый болван! Сам в одной диктовке по двадцать ошибок делаешь! И забирай свой мерзкий парик!

Я сдёрнул с головы ненавистные рыжие кудри и швырнул их в Генку. Эффект был потрясающий. Зал буквально ревел от хохота, и от аплодисментов дрожали стёкла. А когда мы с Генкой, злые друг на друга, уже спрыгивали со сцены, в зал вбежала Галя. Довольная, что кругом смех и аплодисменты, она вспорхнула на сцену и бодро сказала:

— Итак, вы прослушали басню Крылова «Мартышка и очки». А теперь выступит…

Но кто выступит теперь, было уже невозможно расслышать из-за рёва и хохота.

Ищу человека

Я размахнулся и уже хотел бросить, но Генка вовремя успел схватить меня за руку: прямо под нами, из-под моста, почти неслышно вылетел корпус крылатого «Метеора». Мы подождали, пока корабль проплывёт, и я снова приготовился бросать. Вдруг совсем близко раздался резкий милицейский свисток. Мы обернулись. С другой стороны моста быстрыми шагами к нам приближался милиционер.

— Бежим! — крикнул Генка.

Отдышались мы только тогда, когда уже были далеко от моста.

— Вот уж никак не думал, что бросить бутылку в реку — целая проблема, — сказал Генка.

— Знаешь, — сказал я, — тут недалеко на набережной есть спуск к воде. Там и кинем.

Через минуту мы были у самой воды. Нева отсюда казалась ещё шире и полноводнее.

— Теперь ты бросай, — сказал я, передавая Генке бутылку. — Давай только сургуч проверим.