— «Шэмрок», — ответил Верещагин. — Ирландский паб здесь, в Новом Свете. Лучшее, что я мог себе позволить.

— В Новом Свете пить пиво?

— На шампанское меня все равно не станет. Дам попрошу отвернуться, — разжалованный полковник снял эластиковые штаны в обтяжку и надел джинсы.

— Это было красивое восхождение, — сказал Востоков. — Нам нужно поговорить.

— Красивые восхождения я привык запивать темным пивом. Пойдемте в “Шэмрок”.



* * *

Местного жителя от туриста в Новом Свете можно было отличить сразу по пересечении порога “Шэмрока”. Очень просто: кого из посетителей ни возьми, тот и урожденный новосветец. Это понятно: 90% населения занято в винном производстве, так что вино им порядком приелось… Или правильнее — припилось? В “Шэмроке” шампанского не подавали принципиально и выбор вин был небольшой. Зато имелось много дешевого и хорошего пива, немного дорогого и хорошего виски и непременная водка. Поэтому в 1980 году, кода все остальные рестораны и бары Нового Света переживали мертвый сезон, “Шэмрок” не то, чтобы процветал — но оставался на плаву.

— Милое заведение, — оценил Востоков. — Стиль выдержан.

— Похоже, Джоши просто пожадничал на нормальную мебель, — вступился за вкус хозяина Верещагин.

Они сели за грубо сколоченный стол, на деревянные колоды — ни дать ни взять, ирландская харчевня.

— Три темного! — крикнул Шэм не весь зал.

— Джаста момент! — так же зычно отозвался нечесанный долговязый мужик из-за стойки.

— Это десять минут, — усмехнулся Верещагин. — Пойду тряхну его. Пить хочется…

— Тогда уже я, кэп. Вас все еще слегонца покачивает.

— Учитывая, что я тебе больше не командир, и даже не офицер в отставке, может вернемся к старому доброму “ты”? — спросил Артем, когда Шэм вернулся.

— Простите, кэп, но я уже привык. Долго переучиваться.

— За жизнь, — они стукнулись кружками.

После подъема на гору жарким августовским вечером прохладное пиво было просто блаженством. И это еще он поднимался по тропе, а не по стене. Хотя, с другой стороны, можно сделать поправку на возраст, на нездоровый образ жизни.

— Это действительно было красиво, капитан… А, черт — полковник…

— Рядовой, — поправил Верещагин. — Отставной козы барабанщик.

— А, да… Кстати, я ваш товарищ по несчастью — неделю назад меня тоже вышибли. Но, как водится в нашем ведомстве — без барабанного боя.

— Два вопроса: как вы меня нашли? И зачем?

— Сначала я поехал к вам домой… Никого не нашел, но расспросил соседей. Они сказали, что вы подались куда-то со скалолазным снаражением. И что о вас справлялся подозрительный парень на мотоцикле. Я слегка забеспокоился и начал думать, куда бы вы могли податься… Потом вспомнил, что вы выросли в Судаке и решил начать оттуда. Скалолазных мест поблизости я не знал, но помнил, что все отвесные скалы смотрят на море, так что можно ехать по приморской трассе и искать… Ну, а когда я увидел на Соколе человека, ползущего по стене а-la Spiderman…

— И зачем столько беспокойства?

— Артем, вы не приняли предупреждение всерьез, а зря… Вас действительно хотят убить.

— Кто?

— Мои московские знакомые. Но не из… главной, а из… конкурирующей фирмы. Они на вас злы. Считают, что вы слишком легко отделались. Другие мои знакомые… не придерживаются таких радикальных взглядов. Но они считают, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Иными словами, помогать они не станут, но если коллеги из конкурирующей фирмы облажаются…

— Понятно. Эй! — Артем отловил за рукав пробегающего официанта. — Паэлья. Всем по порции. Есть хочется.

— Люблю повеселиться… Особенно пожрать, — хмыкнул Шэм. — Зачем гнать лошадей, кебабы уже на подходе.

— Кебабы у Джоши будут готовить до полуночи, а паэлья есть все время.

— В высшей степени забавное заведение, — качнул головой Востоков. — Что вы собираетесь делать, Артем? Не считая паэльи и кебабов, конечно.

— Ничего. Как говорил наш математик в Карасу-Базаре, “Вероятность повторного смертельного исхода равна 0%, вероятность единичного смертельного исхода равна 100%”.

— Это неверный ход. Не слишком полагайтесь на ту штучку, которую таскаете за поясом. Штучка очень крупного калибра, но вы, скорее всего, просто не получите возможности ее достать. Их любимый стиль — несчастные случаи.

— А ты что скажешь, Шэм?

— Это, конечно, не мое собачье дело, но вы бы послушали умного человека, кэп.

— Один раз я его уже послушал…

— И жалеете об этом, Арт? — удивился Востоков.

— Нет. Но если я все еще жив — то не потому что вы так планировали.

— Больше того: если я все еще жив — то тоже не потому, что я так планировал.

— Я не могу верить вам. Когда разведчик начинает меня жалеть, я живо вспоминаю пословицу про волка и кобылу.

— А никто вас и не жалеет. Просто не хочется, чтобы у этих парней из конкурирующей фирмы выгорело. Это личное. Я их не люблю.

— Смешно… Я только сейчас подумал, что в основе большинства моих неприятностей лежит чье-то личное… Нет, надо быть справедливым: меня и спасали тоже по личным причинам.

— Если подумать как следует, Арт, то выйдет, что других причин и не бывает. Человек, который говорит, что действует в общественных, государственных или каких-то там еще интересах, немножко кривит душой. Все мы действуем в интересах личных, просто каждый понимает это по-своему…

— Так что вы ммне посоветуете, Вадим Семенович?

— Уехать. Чем быстрее, тем лучше…

— Не нравится мне этот вариант…

— Вам еще меньше понравится быть мертвым.

— Да хватит меня пугать, сигим-са-фак!… Хорошо, я подумаю…

— Чего тут думать… — пробормотал Шамиль. — Ехать надо.

— А ты бы уехал?

— Да пес его знает… Как за себя говорить? Если бы я отколол номер вроде вашего, я бы, наверное, уехал…

Фред Стюарт

— Хорошо, спасибо за совет… Куда бы еще уехать так, чтоб меня не нашли?

Век

— Говорят, кэп, что в Иностранном легионе даже фамилию не спрашивают. Можно назваться как хочешь.

Посвящаю, как всегда, с любовью жене Джоан
— Шесть лет рабства.

— И французское гражданство, — оторвался от паэльи Востоков.

У итальянцев отличный аппетит, но слишком плохие зубы. Отто Бисмарк
— Остался сущий пустяк — добраться до Франции.

Будь нем, глух и слеп — в покое проживешь сто лет. Сицилийская пословица
— Когда-то, если мне не изменяет память, вы со старшим унтером ездили туда хич-хайком.

В декабре 1910 года или около того изменилась человеческая природа. Вирджиния Вулф
— Все-то вы знаете…

— Есть и другие возможности… Я тут думал о том, как прикрыть свой и ваш зад… И кое-что надумал. Вы не собираетесь писать мемуары, Артем?

Сворачивая с торного пути на новую тропу, никогда не знаешь, куда она приведет. Итальянская пословица
— Пока нет.

— Зря. Писать надо, когда все еще свежо в памяти. Я вот, например, написал. Жаль, что признания не дождусь: это мемуар такого свойства, что кое-кому в Москве, да и здесь, будет очень нехорошо, если его опубликуют. Сначала я хотел сообщить всем заинтересованным лицам, что мемуар будет опубликован в случае моей смерти. Потом раздумал. Шамиль, простите, не могли бы вы на время оставить нас вдвоем?

Пролог

— Я уже сам хотел отойти, — пожал плечами унтер. — Эй, челло! — он встал и направился к стойке. — У меня в кружке пересохло…

Семилетняя княжна Сильвия Мария Пиа Анджелика Тосканелли не имела ни малейшего представления, зачем ее вызвали к игуменье. В монастыре Святой Урсулы девочку считали шалуньей: если она не засыпала на вечерней молитве и не рисовала карикатуры на монахинь, то таскала с кухни печенье; однако в последнее время Сильвия старалась быть как можно более прилежной и внимательной. Близился конец июня, всего через несколько дней отец собирался приехать и забрать Сильвию домой, и ей не хотелось, чтобы жалобы матери Умбертины омрачили долгожданные каникулы. Вот почему, когда сестра Джованна пришла за девочкой на урок географии, Сильвия терялась в догадках, что этот вызов может означать.

— Я начал понимать киношных негодяев, — улыбнулся Востоков. — Когда придумана и прокручена хорошая комбинация, обидно оставаться в тени. Хочется, чтоб тебя признали. Законная гордость творца. По иронии судьбы в нашей профессии знаменитым становится тот, кто терпит поражение… Вас вышибли из армии за то, что сделал я. Да, вы готовы были подстраховать меня в случае неудачи… Но “Красный пароль”-то все же моя работа…

Монастырь Святой Урсулы был основан в шестнадцатом столетии герцогами Медичи, сделавшими к тому же щедрые пожертвования святой обители. Отец отдал туда Сильвию, когда ей исполнилось шесть лет, в 1858 году, и за прошедшие двенадцать месяцев великолепные здания монастыря, его прекрасные сады, раскинувшиеся в холмистой местности к югу от Флоренции, стали для девочки вторым домом. Монахини большей частью были добры к ней, и, хотя порядки в монастыре отличались строгостью, Сильвия и другие воспитанницы находили немало возможностей повеселиться и попроказничать. Все девочки принадлежали к лучшим семействам Флоренции, но лишь немногие могли сравниться в знатности с Сильвией. Ее род, уходивший корнями в одиннадцатый век, дал Италии одного Папу и два десятка кардиналов. Тосканелли не хватало одного — денег, но во Флоренции тех лет богатство казалось скорее подозрительным как принадлежность borghesia, или среднего класса. Конечно, Сильвия никогда не задумывалась о деньгах. Во дворце на улице Сан-Галло и летом на вилле, расположенной среди живописных холмов близ Фьезоле, к северу от Флоренции, Тосканелли вели вполне обеспеченную, даже роскошную жизнь. Им, возможно, не хватало наличных, тем не менее в доме всегда было множество слуг, изобилие еды, вина и свежих фруктов. Князь Филиберто, отец Сильвии, имея всего один экипаж, да и тот с потертой обивкой, оставался самым элегантным мужчиной Флоренции, и, по общему мнению, форма генерала пьемонтского короля Виктора Эммануила II сидела на князе как нельзя лучше.

Он немного помолчал, снимая вилкой и ножом кусок мяса с шампура.

Кроме благородного происхождения, семья Тосканелли обладала еще кое-чем, что невозможно приобрести за деньги, — прекрасной внешностью. Князь Филиберто, высокий франт, считался настоящим образцом офицера, а его жена, княгиня Каролина, — одной из самых красивых женщин Милана. Она погибла в железнодорожной катастрофе, когда Сильвии было только пять лет, и девочка помнила мать смутно, но часто и подолгу рассматривала ее портреты во дворце, восхищаясь светлыми волосами и голубыми глазами княгини. Сама Сильвия, унаследовавшая от отца темные волосы и зеленые глаза, уже в семь лет была так красива, что некоторые сестры монахини начали беспокоиться о ее бессмертной душе, опасаясь, что красота доведет Сильвию до беды.

Их утешало лишь то, что, если не считать озорства и некоторой вспыльчивости, девочка имела добрый нрав. К тому же она обладала острым умом, и мало кто сомневался, что со временем она сделает блестящую партию.

— Я изменил указания, данные моему душеприказчику. Мои мемуары будут опубликованы в случае вашей смерти.

Войдя вместе с сестрой Джованной в спартанский кабинет матери Умбертины, Сильвия с удивлением увидела там свою толстую тетю Матильду. Вообще-то, Матильда доводилась ей не тетей, а кузиной. После смерти Каролины князь Филиберто взял незамужнюю родственницу в дом, поручив ей вести хозяйство и присматривать за Сильвией.

— Тетя Матильда! — воскликнула Сильвия, гадая, почему та надела черную вуаль.

— Сильвия, дорогая деточка!

— Ну, спасибо, Вадим Семенович!

Девочка бросилась навстречу объятиям и поцелуям. Вместо обычного благоухания одеколона или вербены от Матильды исходил запах бренди. К тому же она плакала.

— Что-нибудь случилось?

— Да, в общем, не за что. Это не очень надежная страховка. Хотя бы потому что может появиться кто-то, заинтересованный в их опубликовании. Там византийские интриги не прекращаются ни на секунду… Но все-таки я передам вам ключ. Скажу, где и как эта рукопись хранится. После моей смерти распорядитесь ею по своему усмотрению. Хотите — напечатайте, хотите — оставьте в качестве страховки.

— Дорогая моя, два дня назад, двадцать четвертого, при Сольферино произошло сражение. Наши войска и французы выиграли его, но победа досталась дорогой ценой — столько раненых… ужасные потери…

Мать Умбертина вышла из-за стола и взяла Сильвию за руку. Девочка едва обратила на это внимание.

— Вы говорите о своей смерти так, будто это дело ближайших недель. А вам ведь и пятидесяти нет. Может, вы все-таки лучше прикроете свой зад?

— Твой отец, дорогое дитя, — сказала игуменья, — был великим героем. Когда Италия наконец объединится, он войдет в ее историю как мученик, отдавший жизнь за родину.

Девочке потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать смысл этих слов. Она знала, что французский император Луи Наполеон помогал королю Сардинии прогнать австрийцев из Северной Италии. Это было как-то связано с идеей, так увлекавшей ее отца, — объединением королевств, герцогств и папских территорий итальянского полуострова в одно современное государство.

— Уже поздно. Собственно, поэтому я и изменил свою волю. У меня лейкемия, Арт. Последствия московского гостеприимства. Врачи сказали, в лучшем случае — год… Очень вкусный кебаб…

Неужели ее горячо любимого, чудесного, красивого, страдавшего от вечного безденежья отца больше нет?

Ошеломленная, она даже не заплакала, только пристально посмотрела на тетю Матильду, потом на мать Умбертину и прошептала:

Верещагин ничего не сказал. Соболезнование и сочувствие бессмысленны, коль скоро они бесполезны — так его учили. Он вспомнил, как в окружной больнице умирала от рака горла его мать. Пока она была в сознании и могла говорить, проклинала врачей: если бы те сразу сказали, что ее болезнь смертельна, семье не пришлось бы занимать деньги под залог баркасов, не пришлось бы идти на риск полного разорения… Как видно, с тех пор медицинская этика немного поменяла правила.

— Неправда!

Это был первый из немногих случаев в ее длинной жизни, когда княжна Сильвия Тосканелли отказалась смотреть правде в глаза.

— Я хочу, чтобы вы стали моим голосом, Артемий Павлович. И не только моим — всех нас, кто придумал и осуществил этот заговор. Чернока, Мешкова, Сабашникова… Зная ваш характер, я не думаю, что вы откажетесь.

* * *

— Я не откажусь.

— Масса[1] дать Старому Джебу пятьдесят долларов, — сказал оборванный негр с курчавой белой бородой, — за это Старый Джеб показать масса, где зарыто сокровище.

— Яки. Вы знаете собор святого Николая на мысе Херсонес?

Услышав эти слова, Огастес Декстер, рядовой Третьего Нью-Йоркского полка волонтеров, решил, что черномазый старикашка либо не в себе, либо пьян, либо то и другое вместе.

— Да.

— Что за сокровище? — спросил он, закуривая сигару, найденную в ящике стола в библиотеке разоренного плантаторского дома.

— Настоятель собора, отец Леонид — знает, где рукопись и что с ней делать. Не подставьте старика. Храните эту тайну.

Это было двадцать третьего декабря 1864 года близ Саванны. Двое суток назад войска генерала Шермана, опустошившие Джорджию, взяли Саванну, направляясь маршем к морю. Назначенный курьером благодаря своему умению ездить верхом, Гас Декстер, крепко сбитый сын школьного учителя из Эльмиры, штат Нью-Йорк, возвращался в Саванну из Атланты, куда был послан с конфиденциальными бумагами самим генералом Шерманом. Особых причин для спешки не было, и уставший Гас решил провести ночь на террасе сожженного плантаторского дома. Немало таких домов попадалось на пути в те дни, и Гас, как многие солдаты-янки, был не прочь чем-нибудь в них поживиться. Просто удивительно, что можно иногда найти в таких местах, хотя в этом доме Гас смог разжиться только пересохшей гаванской сигарой. Но клад?! Старик черномазый, должно быть, просто сошел с ума. Гас на всякий случай положил руку на кобуру: от этих негров не знаешь, чего и ждать.

— Обижаете, Вадим Семенович… Что-то Шэм задержался… Один вопрос, полковник. Вы хоть сами-то понимате, что сделали?

— Там алмазный ожерелье, рубиновый сережки и булавка, а в ней брильянт — с куриное яйцо, — сказал Старый Джеб. — Мисс Аннабел зарыл все это в саду в глиняный кувшин на прошлой месяц, перед тем, как уехать с масса во Флорида. Она думать, ее никто не видеть, но Старый Джеб плохо спал и слышал, как ее лопата стучал о камень: бам! Посмотреть в окно и видеть ее! — Старик хихикнул, и Гас утвердился в мысли, что он сумасшедший. «Наверное, лучше быть с ним полюбезнее, — решил молодой человек, — это единственный выход».

— Думаю, мисс Аннабел зарыла свои драгоценности потому, что боялась нас, янки, — сказал он.

— Вопрос не совсем понятен.

— О, больше, чем янки, она боятся индейцы и грабители во Флорида. Она есть самый трусливый леди в Джорджии.

— Значит, ты видел, как она зарывала в саду кувшин. Откуда же ты знаешь, что в нем?

— Вы понимаете, что теперь будет с Советским Союзом?

Вопрос, казалось, удивил старика.

— Я его вырыть и посмотреть! — сказал он, словно это было очевидно. — После того, как они уехать.

— Вот те раз… Неужели идеи Андрея Лучникова и к вам запали в голову?

— Так ты вырыл кувшин, чтобы в него заглянуть, — повторил Гас. — Отлично, но тогда почему же ты не взял эти сказочные сокровища себе? Почему продаешь их мне за пятьдесят долларов? Может, они фальшивые?

— Как это?

— Я не об идеях Лучникова. Лучников такого и в страшном сне увидеть не мог.

— Фальшивые. Не настоящие.

— Ну-ка, ну-ка… любопытно.

— О нет, они настоящий! Мисс Аннабел имел самые лучшие драгоценности в Джорджии. Об этом все знал.

— Тогда почему же ты сам их не взял?

— Шестнадцатая республика, сэр — очень необычная республика. У нее свои законы, своя денежная единица, свои вооруженные силы. Кроме всего прочего, она не то чтобы процветает — все-таки послевоенный экономический кризис — но в сравнении с другими республиками, даже с прибалтийскими, сильно выигрывает. Простые умы могут сделать вывод: post hoc ergo propter hoc. А более сложные, хотя тоже весьма недалекие умы могут на этом сыграть. Или я слишком плохо думаю о советском региональном руководстве, или к ближайшим советским выборам в их парламент — Совет Народных Депутатов, так, кажется? — каждый уездный князек вроде Щербицкого или Шеварднадзе сделает своим лозунгом национальную независимость. Что случится дальше — мне и думать неохота. Предполагаю, что первыми пойдут на раскол Прибалтика и Кавказ. И боюсь, начнется такое, что Крымская кампания покажется пикничком.

Старик был потрясен непонятливостью янки.

— Я? Если я их взять, масса вернуться домой и наказать Старый Джеб. Нет, я никогда не брать этот горшок, да и что Старый Джеб делать с эти драгоценности? Носить их? Продать? Меня посадить за них в тюрьму. Запереть и выбросить ключ. Масса — другое дел. Янки может их взять. Все знают, что янки воры.

— Значит, по-вашему, мы посеяли зубы дракона… Любопытная гипотеза. Я бы охотно побился с вами об заклад, если бы мог дожить до этого момента. Арт, а даже если и так? Вам совершенно не за что любить СССР. Советский Союз сожрал вашего отца. Так или иначе — разрушил вашу жизнь. Если выйдет по-вашему — что ж, вы отплатили с процентами. Разве вы не рады?

Гас Декстер усмехнулся:

— Нет, Вадим Семенович.

— Хороша же у нас репутация. Сказать по правде, Джеб, я думаю, что ты плут с завидным воображением.

— Я не врать! Я доказать! Подождать здесь. Старый Джеб вернуться обратно через десять минут.

Востоков покачал головой.

Прихрамывая, он вышел с террасы и направился в дом. Смеркалось. Гас вынес на террасу две свечи и зажег их. Затем сел на ступени и принялся смотреть, как на небосклон поднимается луна. Подумать только, драгоценности! Клад! Просто смех. Хотя, конечно, на этой безумной войне всякое случается… Гас Декстер, человек здравомыслящий, не склонный к фантазиям и без особого чувства юмора, не устоял тем не менее перед искушением мысленно поиграть в удачливого кладоискателя. Что бы он сделал с найденным сокровищем? Конечно, не повез бы обратно в Эльмиру. Хватит с него этого захолустного городишки! «Повезу клад в Нью-Йорк, — решил Гас, — продам и займусь каким-нибудь выгодным бизнесом, может быть, стану брокером». Он любил читать в газетах обо всяких мошенниках, делавших состояния и разорявшихся на Уолл-стрит. «Или лучше открыть банк? Неплохая идея! Деньги…» Гас Декстер любил держать их в руках, вдыхать их запах, ему нравилось думать о деньгах. «Да, скорее всего банк. Сначала маленький, конечно, но потом банк начнет расти…»

— Вот! Видишь? Старый Джеб не врать.

— Странный вы человек, Артем. Удивительный. Дело даже не в том, что вы совершили или в том, на что вы способны. Вы похожи на кумулятивный заряд: собрав всего себя в одну точку, вы прожигаете броню… Но вы странны и страшны не этим: таких людей, в общем-то, немало. Страшно, что выбираете свою точку только вы сами. Такие люди — это чистый гвоздь в заднице, поэтому я не стану предсказывать вам долгую счастливую жизнь.

Голос негра заставил Гаса подскочить. Старый идиот незаметно подкрался к нему и схватил за руку.

— Смотри! Это — булавка, я тебе о ней говорить.

— Вадим Семенович, позвольте ответную реплику: вы сами недалеко от меня ушли.

Гас взял украшение из заскорузлой черной ладони и поднес к свету. Глаза его расширились. Сыну школьного учителя из Эльмиры нечасто доводилось видеть бриллианты, но даже его неопытный глаз определил, что в огромном прозрачном камне не меньше десяти каратов.

— Ты мне не верить? — хихикнул Старый Джеб. — Весь кувшин твой за пятьдесят федеральный доллар. И Старый Джеб идти в город купить себе хорошая еда и кусочек пудинг…

— Верно. Я смотрю на вас и вижу себя в молодости. Правда, с одной поправкой: вы не интриган. Вы успешно просчитываете интригу, но неспособны ее создать. Испытываете к этому сознательное или подсознательное отвращение. Что удивительно, учитывая ваше социальное происхождение: обычно именно люди из низов не стесняются в средствах, и я не могу их за это осуждать. Проще говоря, у вас больше совести. Качество редкое. Многие порядочны в силу своей слабости: грешили бы, если бы хватало пороху. Но редкая птица — человек, который сознательно держит себя в железной клетке порядочности, выпускает только по необходимости и возвращается обратно.

Гас Декстер был слишком умен, чтобы отказаться от фантастической удачи, которая сама плыла ему в руки. У него оказалось всего тридцать долларов, и, отдав их старику вместе с золотыми часами — подарком отца по случаю вступления в армию, Гас последовал за Старым Джебом в сад, находившийся за домом.

— Тогда в квадрате редкая птица — человек, который при этом еще знает, когда нужно держать себя в клетке, а когда выпускать… Слушайте, Шэма долго нет… Не случилось ли чего.

Возбужденный неожиданно привалившим счастьем, молодой человек и не подумал, что совершает кражу.

Он встал на цыпочки, оглядел уже полный народа шумный зал поверх голов…

Часть I

Франко и Витторио

— Он танцевал вон там с какой-то блондинкой, а теперь куда-то делись оба…

1880

— Артем, я хочу вам напомнить, что ваш друг… э-э… большой ловелас. Может быть, вы найдете сейчас их обоих — и поставите в неловкое положение… Второй вариант — он отправился в клозет…

— Тогда где девка?

Едва он это сказал, как девка вошла — одна, осторожно, бочком…

Глава 1

— Где он? — протолкавшись через толпу, Верещагин схватил ее за руку.

— Кто?

Элис Фэйрчайлд Декстер стояла у окна своей спальни на вилле дель Аква и наблюдала, как огромная оранжевая луна поднималась над холмами Монреале. В ней было что-то магическое, по крайней мере так казалось наделенной живым воображением Элис. Не оттого ли луна имеет здесь красноватый оттенок, думала она, что двадцативековая история Сицилии полна насилия и землю острова много раз орошали кровью удачливые завоеватели — греки, римляне, арабы, норманны, испанцы и всего двадцать лет назад Гарибальди с его знаменитой «Тысячей»? Или этот оттенок ночного светила объясняется лишь особенностями местной атмосферы? Элис склонялась к первому, более романтическому объяснению, на которое настраивала и красота открывавшегося из окна пейзажа: разбитый вокруг виллы английский парк с тонкими силуэтами высоких кипарисов на фоне лунного неба и белевшими среди прудов и фонтанов статуями в стиле барокко был необыкновенно живописен. Да и сама вилла, построенная в девяностых годах восемнадцатого века прапрадедушкой нынешнего князя дель Аквы, производила на американку большое впечатление. Уроженке Нью-Йорка, Элис все здесь казалось необычайно экзотическим, особенно потому, что она помнила о кровавом прошлом Сицилии. Убежденная, что насилие на острове стало достоянием истории, она лишь совсем недавно услышала слово «мафия», вызвавшее в ее взбудораженном воображении образы каких-то опереточных злодеев. Но в парке виллы дель Аква никаких злодеев не оказалось, и Элис в сотый раз возблагодарила судьбу за счастливую встречу с княгиней дель Аква месяц назад в Париже. Если не считать разницы в происхождении, у обеих женщин было много общего. Обе молоды, прекрасны, обе вышли замуж за мужчин много старше себя: двадцатишестилетняя Элис, очаровательная блондинка, шесть лет назад стала женою Огастеса Декстера, сорока одного года, которого уже давно никто не звал Гасом, а двадцативосьмилетняя княгиня Сильвия дель Аква, урожденная княжна Тосканелли, известная всей Европе своей цветущей красотой и грацией, великолепными драгоценностями и туалетами, была второй женой князя Джанкарло дель Аквы, давно разменявшего шестой десяток. Обеим женщинам хотелось иметь детей, но они не имели их, однако если Элис не могла родить из-за физиологического отклонения, то в бездетности княгини виновато было, очевидно, только невезение.

— Парень, который с тобой танцевал!

Элис и Сильвия обладали живым умом, любили искусство и путешествия, интересовались модой. Они встретились на каком-то обеде в Париже и сразу понравились друг другу. Декстеры приехали в Европу, совмещая полезное с приятным: для Огастеса поездка была деловой, цель ее — банковские операции, тогда как его молодая жена большую часть времени отдавала развлечениям. Княгиня же остановилась в Париже, возвращаясь на Сицилию из Санкт-Петербурга, где ее муж представлял нового итальянского короля Умберто I при дворе царя Александра II.

— Т-там! — она ткнула пальцем… — Че ай куд? Их четверо!

На следующий день после знакомства, пока Огастес встречался с парижскими банкирами, Элис и Сильвия вместе позавтракали и отправились за покупками. Потом они посетили Лувр, обошли магазины и книжные развалы на набережной Сены… За какие-нибудь три дня молодые женщины превратились в неразлучных подруг. Элис не понимала, что их сблизило. Может быть, одиночество? Как бы то ни было, американка с радостью приняла приглашение Сильвии провести месяц на вилле ее мужа недалеко от Палермо. Сицилия давно интересовала Элис, кроме того, перспектива провести самую суровую зимнюю пору не на заснеженной Медисон-авеню, а в живительном средиземноморском климате, была, безусловно, очень привлекательной. Как Элис и предполагала, Огастес с готовностью дал свое согласие. Он с нетерпением ждал возвращения на Уолл-стрит; помимо этого, в компании молодой жены он всегда чувствовал себя слегка скованно, и Элис была уверена, что он не станет возражать против нескольких недель холостяцкой жизни, когда у него появится возможность обедать в клубе, без устали обсуждая с друзьями процентные ставки и положение на рынке ценных бумаг. Таким образом, две недели назад Огастес отправился поездом в Гавр, чтобы поспеть на пароход, а Элис и Сильвия, доехав по железной дороге до Ниццы, поднялись на борт яхты князя дель Аквы, чтобы спокойно, без спешки отплыть в Палермо, если повезет с попутным ветром. Когда яхта прибыла на остров, молодых женщин ожидал один из экипажей князя, доставивший их вверх по склону холма в городок Монреале. Затем, проехав еще несколько километров, они добрались до виллы дель Аква в деревушке Сан-Себастьяно.

Они прибыли в начале пятого. Осанистый дворецкий Чезаре провел Элис в отведенные ей покои. Она приняла ванну, поспала и теперь закончила одеваться к обеду.

— А, дьявол… Вадим Семенович, одолжите-ка вашу трость…

Пока что у нее складывались отрадные впечатления и от дома, где она остановилась, и от самой Сицилии. В дверь постучали. Элис, стоявшая у высокого окна, задернутого роскошной кружевной гардиной, обернулась и сказала по-итальянски: «Войдите».

— И не подумаю. Я с вами.

Дверь открылась, и перед Элис предстал самый прелестный мальчик из всех когда-либо виденных ею. Это был подросток лет двенадцати — тринадцати, слишком высокий для своих лет. Одетый в сине-зеленую ливрею, он, как показалось Элис, чувствовал себя в этой одежде довольно неловко.

Драку они услышали почти сразу же по выходе из бара. За ними устремился официант, судя по крепости сложения, исполнявший еще и функции вышибалы:

При темных кудрявых волосах мальчик был белокож, тогда как у многих сицилийцев, особенно жителей западной части острова, в жилах которых текла сарацинская кровь, кожа имела оливковый оттенок. Худой, с тонкими чертами лица и огромными карими глазами, в глубине которых затаился испуг, мальчик был прелестен, как ангел.

— Княгиня, — сказал он замявшись, — просила передать, что гости уже съезжаются.

— А деньги!

Имея способности к языкам, Элис превосходно говорила по-французски и по-итальянски, но у мальчика был такой грубый сицилийский акцент, что она с трудом поняла его слова. Она пересекла просторную комнату и остановилась перед ним. Казалось, он сейчас убежит. Элис улыбнулась, и он немного успокоился.

Востоков не оборачивался: этот парень будет совсем не лишним…

Как тебя зовут? — спросила Элис.

Сгусток темноты в одном из проулков распался на несколько фигур: двое держали третьего за руки, четвертый сзади зажимал ему рот чем-то вроде скрученного жгутом платка, пятый отрабатывал прямые и боковые в корпус.

— Витторио.

У него получилось «Виттуриу», поскольку сицилийцы вместо «о» произносят «у». Он уставился на Элис своими огромными глазами, и она вновь восхитилась его красотой.

Бежать они не собирались: немолодого мужчину с палочкой не приняли в расчет, с вышибалой, видимо, надеялись договориться, а один Верещагин был им не противник. Это они так думали.

— Ты очень красивый юноша, Витторио. — Он промолчал, не отрывая от нее взгляда, и она рассмеялась: — Ты, наверное, никогда не встречал американцев, не так ли?

— Нет, синьора.

— И что ты обо мне думаешь?

Все произошло очень быстро. Тот, чьи руки не были заняты, первым успел развернуться к бегущему Верещагину — и первым получил. Не подпуская противника к себе, Арт хлобыстнул его по глазам пряжкой брючного ремня — любимое оружие уличных хулиганов. Когда он успел снять ремень — Востоков не заметил. Трое державших Шэма бросили его и рванулись в неожиданному противнику. Один тут же упал: Шэм вцепился в его лодыжки. Двое других прижали Верещагина к стене. Он отмахивался ремнем, кулаками, несколько раз попробовал как следует ударить ногой — но двигался слишком медленно: восхождение отняло много сил.

— Я… Я думаю, что синьора очень красивая, — сказал он, сдерживая волнение.

— Спасибо, Витторио! Вижу, тебе не чужда знаменитая сицилийская галантность. А теперь проводи меня, пожалуйста, вниз.

— Лежать! — Востоков, подоспевший на место действия, треснул набалдашником трости по голове того, кто уже пришел в себя после удара по морде. Шамиль вцепился во второго как клещ; попасть тростью ему в пах оказалось более чем просто. Остальные двое, увидев, что баланс сил изменился, прекратили атаки и бросились бежать вниз по улице.

— Да, синьора.

Казалось, он испытал облегчение, что разговор закончен, и это позабавило Элис. Обаянию мальчика трудно было не поддаться. «Боже мой, — подумала она, — в какого сердцееда он превратится через несколько лет!» Витторио придержал дверь, помогая Элис выйти, и направился к мраморной лестнице, находившейся как раз напротив ее покоев. Лестница вела вниз, в огромный вестибюль, с барочной роскошью украшенный архитектором Форцини, освещенный десятками свечей. На высоком потолке ученик Тьеполо[2] изобразил в виде напыщенной аллегории сцену канонизации одного из предков князя, взятками добившегося папского престола: несколько дюжин пухлых ангелочков, кружа среди облаков, возносили на усыпанное звездами небо Папу, который, как показалось Элис, был похож скорее на убийцу. Решив, что это второсортная живопись, американка, однако, не могла не отметить, что свет многочисленных канделябров, а также внушительные размеры лестницы и вестибюля делали фреску очень эффектной! Итальянцы известные мастера декора.

— Деньги!? — засопел подоспевший вышибала.

— Княгиня говорила мне, — сказала Элис, — спускаясь вслед за мальчиком-слугой по лестнице, — что на обеде нас почтит своим присутствием архиепископ Палермо. Это правда?

— Сейчас… Мы еще вернемся… — Верещагин склонился над унтером. — Шэм, ты как?

Элис знала, что европейцы считают зазорным разговаривать со слугами, но при всем своем уважении к церемонному европейскому стилю она была слишком американка, чтобы придерживаться этого правила.

— Да, синьора. Будет кардинал дель Аква.

— Г-горячие п-парни в Новом Свете… — он закашлялся, сплюнул кровью. — Все, я бойкотирую новосветские вина.

— Он младший брат князя?

Казалось, Витторио озадачен и размышляет над ответом.

— Думаю, да, — сказал он наконец.

— Лучше бы ты бойкотировал новосветских девушек… — Артем сгреб за отвороты джинсовой жилетки того, кто получил ремнем. — Ну что, любитель честной драки? Что мне с тобой делать? В полицию сдать? Или проще — сломать тебе вот эту блудливую ручонку?

— А ты, Витторио, живешь в Сан-Себастьяно?

— “Беретту”… — прокашлял Шамиль. — “Беретту” мою…

— Я живу здесь, со слугами, как и мой брат.

— А чем занимается твой брат?

Верещагин вытряхнул из громилы оружие. Видимо, Шэма скрутили очень быстро, если он не успел им воспользоваться. Впрочем, может оно и к лучшему: их учили, что нельзя пугать человека оружием, что его может обнажить только тот, кто готов убить. Кровь могла пролиться очень легко, а она сейчас совсем ни к чему… Ее и так было до хрена.

— Он садовник, синьора.

— А твои родители?

— Лет ми… — хрипел пленник. — Форс… сигим-са-факер… Шайт, кадерлер…

Мальчик и Элис почти спустились вниз, когда Витторио посмотрел на нее.

— Так ты знал, что он форс? — Верещагин отвесил заступнику новосветских девушек оплеуху. — Умышленное нападение на военнослужащего, статья двести девять Гражданского кодекса, три года каторги! Хочешь прогуляться в Арабат?

— Они умерли, синьора.

— Лежать! — Востоков слегка тюкнул второго “пленника” под лопатку, в нервный узел. — Лежать тихо…

Она почувствовала смущение и одновременно жалость к этому ангельски прелестному ребенку. Нет, не ребенку, а юноше. Но и ребенку тоже.

— Шайт с ними, — Шамиль поднялся, держась за ограду. — Пустите его…

— Извини, Витторио, — тихо произнесла она.

— Сори мач, курбаши… Сори мач… — бормотал громила. — Систар… новосветски ханам…

К ним подошел дворецкий Чезаре и поклонился.

— Дерьмо, — Верещагин отпустил его. — Пошел вон. Так сколько мы должны, челло?

— Княгиня в большой гостиной, — сказал он, бросая на Витторио отчужденный взгляд.

— Fourty.

Элис пришло в голову, что мальчика могут наказать за разговор с гостьей, поэтому она улыбнулась дворецкому и сказала:

— Держи, — в руку вышибалы легли пятьдесят тысяч. — Сдачи не надо, доведем до ровного.

— Спасибо, Чезаре. Позвольте сделать вам комплимент: вы замечательно вышколили этого юношу.

Толстое лицо дворецкого расплылось в льстивой улыбке, и он повел хорошенькую молодую американку в желтом шелковом платье через вестибюль к высоким дверям большой гостиной. Открыв их, он объявил: «Синьора Декстер», и Элис вошла в комнату, за которую миссис Астор или миссис Вандербильд выложили бы целое состояние, представься им возможность перенести ее в один из тех особняков в итальянском вкусе, что, как грибы, начали в последнее время расти на Пятой авеню. Что касается виллы, то роскошный интерьер гостиной, хотя и привезенный из недалекого Неаполя, где жил архитектор, казался неотъемлемой частью дома дель Аква. Обильная позолота на стенах и массивные канделябры выглядели там очень к месту. Между высокими окнами стояло с полдюжины зажженных напольных светильников, отражавшихся в натертом до блеска паркете. Княгиня Сильвия встала и подошла к своей американской гостье, чтобы обнять ее.

Они вернулись в “Шэмрок” под молчание всех посетителей. Шамиль тут же свернул в сортир — умыться. Верещагин и Востоков остались у дверей.

— Дорогая, ты прекрасно выглядишь! — воскликнула Сильвия.

— Картина Репина “Не ждали”, — Верещагин сквозь зубы выругался. — Не мы должны были зайти, а те четверо. Тут ставок не делали? Зря. Джоши, ты мог сорвать солидный куш. Я отдал деньги твоему мальчику, вот этому вот. Дай нам еще три бутылки портера, и мы уходим. У тебя очень чистое заведение, но меня почему-то тошнит.

Но Элис с легкой завистью подумала, что ее подруга выглядит намного привлекательнее. Ростом почти в пять футов десять дюймов, княгиня обладала стройной фигурой, тонкой кожей и зелеными глазами, которые римский поэт Габриеле Д\'Аннунцио[3], ведший колонку светских новостей, высокопарно назвал «прозрачными заводями, полными тайны и ума». Вьющиеся каштановые локоны Сильвии, уложенные короной, украшала изящная бриллиантовая диадема. Вызывающее декольте ее пепельно-розового платья, купленного в Париже у месье Ворта, вряд ли удивило бы кого-нибудь во Франции, но могло шокировать консервативных сицилийцев, поэтому к левому плечу Сильвия приколола бриллиантовой брошью в виде звезды кусочек тюля, несколько смягчавшего впечатление. Казалось, от княгини исходил мерцающий свет.

Шамиль вышел из туалета, прижимая к лицу бумажное полотенце.

Поцеловав Элис, она подвела ее к высокому тощему человеку в красной муаровой сутане, который поднялся из золоченого кресла навстречу дамам.

— Альчиде, — обратилась к нему княгиня, — позвольте представить вам мою подругу из Нью-Йорка, миссис Декстер. Элис, это его преосвященство Альчиде, кардинал дель Аква.

— Все яки, господа. Зубы целы. Кэнди, кара кизим, ты разбила мне сердце. Этот жирный ублюдок в дениме — действительно твой брат? Я так и думал, ханни, что у тебя не может быть таких братьев. Челлим, за что же вы нас так не любите?

Князь церкви оглядел американку холодными карими глазами. Элис решила, что ему лет сорок пять, но его лицо с обтянутыми кожей скулами и запавшими глазами могло принадлежать и человеку лет на двадцать старше. «Должно быть, он родился уже пожилым», — подумала Элис. Кардинал протянул ей руку с рубиновым кольцом на пальце. Элис взглянула на нее и сказала: «Ваше преосвященство, я принадлежу к епископальной церкви, поэтому не знаю, как следует вас приветствовать». Альчиде дель Аква холодно улыбнулся:

— А за что вас любить? — подали голос из толпы. — За то что танками перефачили виноградники? Или за то что конфисковали баркасы и траулеры для какой-то своей вонючей надобности?

— Может быть, душа Мартина Лютера будет меньше страдать, если одна из его последовательниц поцелует кардинальское кольцо?

Элис не понравились ни эти слова, ни сам чопорный аристократ. Но когда в Риме… Гадая, что сказал бы преподобный Комптон, если бы увидел свою прихожанку за совершением католического ритуала, она преклонила колени и поцеловала рубиновое кольцо.

— Или за то что пошли на хер шелл-плэнты? Я пятнадцать лет морочился с этими устрицами!

За всем этим из темноты наблюдал через окно молодой человек с застывшим, словно маска, лицом. Он стоял на террасе, и благодаря высоким окнам ничто из происходившего в гостиной не укрылось от его внимания. Он видел, как княгиня, представив американку тучному мэру Палермо, графу Склафани, и его еще более тучной жене, пригласила гостей в смежную комнату, где был накрыт стол. Пройдя вдоль длинной террасы с каменной балюстрадой, молодой человек занял новую позицию, позволявшую наблюдать, как гости рассаживаются вокруг стола. Юноша уже много раз видел эту столовую: обитые зеленым шелком высокие стены, золотые рамы портретов членов семьи дель Аква, в разной степени отмеченных красотой и умом, каминная доска резного каррарского мрамора, стулья с высокими спинками, за которыми стояли лакеи, длинный буфет, ломившийся от серебра, сверкавший стол с двумя великолепными канделябрами — вставленные в них тонкие свечи были отгорожены изящными экранами. Если бы молодой человек был хоть сколько-нибудь образован, он увидел бы в открывшейся его взору картине древний символ феодального угнетения, от которого веками страдал его род. Но Франко Спада не только никогда не слышал о Марксе или Энгельсе, но и не считал княгиню дель Аква угнетательницей. В глазах девятнадцатилетнего садовника она была скорее ключом от тюрьмы, к которой пожизненно приговорила его судьба.

— Или за то что бензин подорожал?

Однако сейчас задача Франко ограничивалась только наблюдением.

— А как мой брат воспринял ваш отказ провести вторую зиму в Санкт-Петербурге? — обратился к княгине кардинал, сидевший справа от нее.

— Или за то что раздолбали электростанцию и завод все это время стоял? Ты будешь кормить моих детей, форс?

— Джанкарло сам предложил мне уехать, — ответила Сильвия. — Я так болела прошлой зимой… Вы не можете себе представить, как ужасны зимы в Санкт-Петербурге! Солнце встает не раньше десяти, холодно, снег… Настоящее мучение. Бедный Джанкарло! Согласившись на этот злополучный пост, он стал настоящим мучеником, но король обещал ему в будущем назначение в Париж. Нечего и говорить, что в Париже нам будет гораздо лучше.

— Но царь устраивает великолепные увеселения, не правда ли? — спросил граф Склафани, который сидел справа от княгини, бросая разочарованные взгляды на черепаший суп. Княгиня предпочитала французскую кухню, и мэр Палермо затосковал по своим любимым макаронам.

— Ваше пиво, господа — вышибала протянул Верещагину три бутылки.

— Иначе и быть не может, ведь царь — первый в мире богач, хозяин Зимнего дворца — одного из красивейших на свете. Но жизнь в Санкт-Петербурге полна такого напряжения…

— Из-за нигилистов? — вступила в разговор Элис, сидевшая рядом с графом Склафани.

— Большое спасибо, — Артем сжал горлышки бутылок между пальцами. — Береги своих клиентов, Джоши. Это очень хорошие и добрые люди.

— Да, царь проводит свои дни в постоянном страхе, и его страх передается другим. Все в Санкт-Петербурге живут в ожидании чего-то ужасного, но никто не знает, чего именно.

— Я слышала, — сказала графиня Склафани, украсившая прическу черным пером, которое странно гармонировало с ее небольшими усиками, — что у царя есть любовница. — Лицо графини выражало неодобрение, хотя глаза светились любопытством.

Они вышли на улицу. Востоков отпер дверцу своей машины.

— Любовница? — рассмеялась Сильвия. — Да она практически его жена! Княгиня Долгорукая — самая могущественная женщина в России.

— Это ужасно! — поджала губы графиня. — Как можно ожидать исправления нравов низших классов, когда монархи ведут себя столь неподобающим образом?

— Бармен вас узнал?

— Вероятно, — сказал его преосвященство, отпивая шампанского «Дон Периньон», которое так любила княгиня, — ждать исправления нравов низших классов вообще не следует.

— Вряд ли… Я не был здесь одиннадцать лет.

Это циничное замечание задело Элис за живое.

— В Америке, — возразила она, — трудящиеся обладают достаточно высокой нравственностью.

— Подбросить вас домой?

— Неужели все они достойны такой оценки?

— Нет, спасибо. Мы, наверное, поедем ко мне… Шамиль, ты же не откажешься у меня переночевать?

— Возможно, не все, но подавляющее большинство рабочих — благопристойные, богобоязненные и трудолюбивые люди.

— Дорогая миссис Декстер, — произнес его преосвященство, дотрагиваясь до своих тонких губ вышитой льняной салфеткой, — сейчас Америка на первом месте по производительности, но я уверен: придет время — и она станет первой жертвой нравственного упадка.

— Лучше у вас, чем в казарме, — согласился Шэм. — До свидания, чиф. Нет слов, как приятно было познакомиться.

Франко Спада посчитал, что видел достаточно. Спустившись с террасы, юноша пошел по залитому лунным светом парку. Он принял решение.

Завтра он выполнит свой план.

Востоковский “Фольксваген” исчез за поворотом на Судак.



— Покажи левую руку, — неожиданно сказал Верещагин.

Падре Нардо, или дон Джанмария, как его звали односельчане, служил приходским священником в Сан-Себастьяно. Маленькая церковь с оштукатуренными и побеленными стенами была построена в семнадцатом веке на оставшемся после землетрясения фундаменте здания, сооруженного еще норманнами. Возводить в Сан-Себастьяно более просторную церковь не было нужды по двум причинам: во-первых, селение было небольшое, а во-вторых, совсем рядом, в Монреале, находился великолепный собор двенадцатого столетия, знаменитый своими мозаиками, византийскими интерьерами и норманнской архитектурой. Монреальский епископ обладал ничуть не меньшим влиянием и могуществом, чем епископ Палермо, и, хотя Монреале был совсем небольшим городком, на Сицилии говорили: «Cu na Palermu e\'un viri Muriali, si vinni sceccu sinni torna argnali», что можно приблизительно перевести как «осел тот, кто поедет в Палермо и не увидит Монреале». Но как бы ни был мал Монреале, в сравнении с Сан-Себастьяно он казался Голиафом рядом с Давидом.

— Слушаюсь, — Шэм вытянул левую руку вперед.

Тем не менее каждое селение, каждый городок должен иметь свой храм. И дон Джанмария уже пятнадцать лет служил приходским священником в крошечной церкви Сан-Себастьяно, аккуратно регистрируя сведения о рождениях, конфирмациях, браках и смертях его обитателей, что и составляло местную историческую хронику.

— Где твой “ай-ди”?

У односельчан дон Джанмария пользовался уважением, несмотря на свое всем известное пристрастие к вину. Частенько он бывал в таком состоянии, что едва мог довести до конца мессу. Особенно ему нравилась не крепкая красно-коричневая марсала, чересчур сладкая, на его вкус, а сухое зеленовато-желтое алькамо, которое делали из винограда, произрастающего на холмах за Трапани. Любовь падре к горячительным виноградным напиткам ясно показывали его громадное брюхо и двойной подбородок.

Этим поздним январским вечером святой отец сидел перед камином и, прихлебывая любимое алькамо, пытался сосредоточиться на чтении неапольской газеты недельной давности, когда послышался стук в дверь. Падре поглядел на вычурные часы, стоявшие на каминной доске, — подарок епископа Монреальского к сорокалетию. Они показывали уже половину двенадцатого. Кто бы мог прийти так поздно? Сан-Себастьяно состоял всего из одной улицы и площади, и населявшие его крестьяне, экономя свечи и керосин, едва темнело отправлялись спать.

— В кармане…

Дон Джанмария с трудом поднялся со стула, задвинул стакан и графинчик с вином за толстую Библию и направился к деревянной двери своего домика.

— Весь вечер был там?