Я продолжаю:
– Сейчас Степа сказал золотые слова – душа просит. Точнее бы сказать, организм. И чем дальше, тем сильнее он просить начинает. И все сложнее с ним справиться. Все это мы сегодня увидим. Если, конечно, Степа от демонстрации не откажется. Серьезно, ты намерен работать?
– До победного конца! Из зала кричат:
– А утром продолжение будет? Про опохмелку?
– Нет, – говорю. – У нас лекция про алкоголь, а не про алкоголизм.
– Несправедливо! – кричат дружки. – Человек ведь завтра мучиться будет!!!
Девчонки кричат:
– Пусть мучается. Для науки. Один раз можно!
– Какой там один! Он каждый день пьяный! При нем можно целый институт держать антиалкогольный!
Но мужики несогласные:
– Слышь, лектор! Ты не все давай. Сто грамм оставь на утро!
Смотрю, моя лекция не туда пошла. Аудитория больше Степе сочувствует, чем мне. Хоть совсем закрывай эту антиводочную пропаганду. И никак моя беседа с опохмелки стронуться не может.
– Эй, – кричу, – когда вы тут сами гуляете, не больно-то вы про завтра думаете. А тут вдруг забеспокоились!
– Потому что обычно мы просто пьем. А здесь по науке. А по науке опохмеляться обязательно. Чтобы сердце не остановилось.
Я постарался разговор в другую сторону повернуть:
– Согласен. Может, действительно пьянство у нас как-то не так поставлено. (Спасибо Розову – главному говорильщику.) Не так организовано, как бесплатное лечение, например. То есть, не продумано. Может, нужно в городе позволить пенсионерам в подвалах пиво продавать и сосиски, как в Болгарии. Чтобы люди не в подворотне собирались побеседовать, а в кафе.
– А что? Давно пора. И от пенсионеров польза будет.
– А в домино там можно будет играть?
– Конечно.
– А в карты?
– Не знаю. Это же только предложение мое.
– А не знаешь, и говорить нечего, – вставляет Степа. – Наливай.
– Наливаю. Но сейчас речь не о том. Не о будущем. А о том, что у нас, заводских, ни одно собрание без выпивки не обходится. А ведь есть такие компании, где и без пьянства интересно. Я два раза попадал. Спор у них за столом такой стоял, что не до водки! Это аспиранты были, кибернетики.
– Ага… Понятно… У них денег нету…
– Вот они и спорят…
– Где деньги достать…
– Чтобы выпить. Тут Степа заговорил:
– Ты что, забыл? Давай наливай.
– Подожди, Степа, лекция только началась. Не опережай события.
– Да плевал я на твою лекцию! Нечего из меня мартышку делать! Наливай, твою мать!
Я к зрителям:
– Мне срочно ассистент нужен из желающих. Одному мне со Степой не справиться. Кто хочет?
Никто не хотел. И какая-то тревожность повисла в воздухе. Тут меня злость стала одолевать. В этих ситуациях ни за что не надо поддаваться событиям. Как только почуют, что ты в растерянности, начнут на тебя давить со страшной силой. Не зря американцы в инструкции по борьбе с наркоманами рекомендуют ночным прохожим: «Никогда не идите боязливо. Не имейте вид жертвы. А то вы можете действительно ею стать. Пусть боятся вас».
– Подожди, – говорю, – Степочка. Ты нам нервы тянул, и не раз. Теперь мы тебе потянем, раз вызвался в демонстрации участвовать, работай. Отрабатывай выпивку. А просто наклюкаться без меня можешь. Продолжаем лекцию… После большой дозы выпитого у человека замедляется реакция, появляются или благодушие, или повышенная агрессивность. Вот как сейчас у Степы. Язык у него заплетается. Ну-ка, Степа, попробуй сказать больше пятнадцати слов подряд.
– Да он и не знает столько!
– Сказали тоже! Он и двадцать знает.
– Матерных.
– Только связать не может.
– А пусть он стихотворение прочтет.
– Прочтешь, Степа?
– Отчего не прочитать. Есть такое стихотворение:
Вышли звери из трамвая,Глядь, на улице пивная.Огонек в пивной горитИ зверей туда манит.Вот зашли, заняли столик.Самый главный алкоголик —Престарелый лев морской —Говорит друзьям с тоской:«Как напьюсь, всегда тоскую».Лев в ответ: «Катись ты к…
Дальше читать?
Здесь не время тосковать!Веселись, е-ена мать».
Дальше читать?
– Нет, не надо. Ты что-нибудь безматерное прочти.
Кажется, весы стали в мою сторону склоняться.
– Ну что, Степа, прочтешь ты что-нибудь для науки?
– Для науки, – говорит он зло, – я хотел бы кому-нибудь что-нибудь начистить. И начищу.
Видит Бог, не хотел я этого делать. Но пришлось. Налил я ему сто грамм и говорю:
– Агрессивность у подопытного Степы возросла. Соображаемость уменьшилась. Он просто рвется в бой. Угрожает представителям науки. Поэтому я предлагаю всем перейти в спортивный зал.
Там, по договоренности с учителем физкультуры, маты были на пол брошены и боксерские перчатки висели на гвоздике.
Как люди никогда не забывают окопы и атаки, так и я, наверное, никогда не забуду этот низкий деревенский, выкрашенный синим спортивный зал.
Все мои слушатели втянулись туда змеей и встали по стенкам.
– Итак, – сказал я, обращаясь к аудитории, – заключительная часть лекции – три раунда по три минуты: демонстрация агрессивности подопытного и потери координации. Между прочим, я не так уж и рвусь в бой. Если будут желающие заменить меня, милости прошу.
– И не вздумайте, – сказал им Степа. Желающих не было. Все ждали, что будет. Я протянул Степе перчатки.
– Ну, кто в боксе понимает? Вышло несколько учеников.
– Ты будешь его секундантом. А ты будешь моим. А судьей у нас будет Иван.
Мы надели перчатки. От Степы так и веяло ненавистью. Ножик бы ему, ножичек или цепь велосипедную.
«Ну, гад! Держись!» – это он так на меня смотрел.
Кроме Ивана, я на всякий случай устроил еще трех судей за столом. В том числе Майку Гаврилову. И поехало.
В первую же секунду собрался Степа и вмазал мне, чуть щеку не оторвал. Жилистый парень. И пьет, и курит уж сколько лет, а силы в нем на двоих десятиклассников хватит. И злобы в нем сколько хочешь, и подлости! Вот он – краса подворотни, гордость глухого переулка в разрезе и во всех проекциях.
Я пока в драку не лез. Все отбивался и уходил. Да только трудно это. Он, собака, чувствует, что я его не бью, и все нахальнее идет. Все наглее. И все труднее мне себя на грани игры удержать. Потому что он уже и локтем норовит ударить, и коленкой при случае. И вообще звереет. Сейчас кусаться начнет.
В перерыве я слышу, Степе что-то нашептывают. А он еле вздохнуть может. Вот-вот захлебнется от отсутствия воздуха. И специально для него перерыв затягивают. Пора кончать.
И точно. Отдохнул морячок и снова зверем на меня кинулся. И опять коленкой норовит ударить и головой по лицу. Пару раз я от него даже влетел в зрителей. Впрочем, может, это нарочно.
Потом я спокойно прицелился и в нужный момент выпад ему навстречу сделал. Когда он на меня бросился. То есть оба мы со всех своих молодых сил бедного Степу треснули. И лег мой демонстрируемый. А что ему оставалось делать? Чудес не бывает. Против науки бессилен даже самый горячий энтузиазм.
Тут и солнце зашло за тучи, и темно и мрачно стало в синем сельском спортивном зале…
Через час я вещи сложил – и на станцию. Понял я, что мои отношения со Степой добром не кончатся.
И верно, как мне рассказала потом Майка Гаврилова, он в этот вечер изрядный дебош учинил. С дракой, с битьем оконных переплетов и другими драматическими моментами.
А еще через несколько дней я выговор получил и лишение премии за самовольный отъезд.
Стали профкомовцы Степин дебош разбирать и выяснили, что это я его подпоил. А сам он никогда в жизни про водку не слыхивал. Так, догадывался, что она есть и что компрессы из нее делают. А чтобы в рот – ни-ни! Ох, не люблю я этих матросиков.
ГЛАВА N + 8
(Как я в цирк ходил)
– Я понимаю, – сказала бабушка, – в таких условиях трудно быть любимцем коллектива.
И тут зазвонил телефон.
– Алло. Мне нужен Иван Бултых.
– Я вас слушаю.
– Это Кичалова. Мне очень неприятно с вами разговаривать, но, по служебному положению, я обязана это делать. Значит, завтра в четыре часа…
Я не дал ей договорить. Мой ернический механизм сработал быстрее пули. Я закричал:
– Марина Викторовна! Что вы говорите!
Вы же просто меня убиваете!!! Это особенно обидно слышать от вас. От человека, который всегда по-доброму относился ко мне, с хорошо скрытой симпатией!!! Она даже оторопела:
– Я к вам хорошо относилась?! Кто же это вам сказал?!
– Наши, наши сказали. Наши люди, Марина Викторовна, а они знают все!
– Да ничего подобного.
– Марина Викторовна, а я из-за вас в Циркконцерт поступил! Думал, где вы, там и правда! И вместо этого!..
Она поняла, что я просто ерничаю.
– Вам лечиться надобно. В общем, завтра в четыре часа в месткоме предварительный разбор дела. Я вас предупредила.
– Марина Викторовна! Я вам там назначаю свидание. Вы меня легко узнаете. Я буду самый застенчивый!!!
Ту-ту-ту-ту…
Почему, не знаю, но всегда преследует меня желание человека рассмешить. Еду я в автобусе, за городом. Сидит кондукторша, мрачная такая. Я ей деньги протягиваю.
– Девушка, дайте билетик. Если можно, получше, пожалуйста…
Она смотрит недоверчиво. А я поясняю так задушевно:
– Мне для больного. У них там с билетами зарез…
Или врач в поликлинике мне советует:
– В это ухо вам надо по вечерам ватку класть со спиртом или с водкой. Понятно?
– А в другое, – соглашаюсь я, – надо маленький бутербродик с колбасой.
Началось все в детстве. Вот, помню, во дворе у нас дворник со шлангом деревья поливает. Тут в дворницкой звонок. Зовут его к телефону. (Время тогда было тревожное, полное шпионов и диверсантов. И дворники, и другие плечистые люди с ними боролись. Немудрено, что тогда в каждой дворницкой был телефон. Особенно, если дворницкая стояла на правительственной трассе.) Значит, зовут его к телефону. Он кран закрутил и со шлангом в кабинет к себе входит, разговаривает: «Да, да, да, – говорит, – будет исполнено». И тут меня черт под руку толкает. Я к этому крантику – шасть и отворачиваю. В дворницкой ужас просто! Вода молотит по сторонам, как из брандспойта бьет, и все, кто там есть, один за одним на улицу вымываются:
– Караул! Диверсия!
А меня уже и след простыл. Не видел я этой радости. Бегом, бегом, через пустырь к Москве-реке, одежду на голову и вплавь на тот берег: поймают – убьют. Так зачем же я делал все?
И сейчас я порой думаю, а вот пойду я по улице, увижу, что дворник со шлангом в дворницкую к телефону идет – отверну я кран или нет? Отважусь или не отважусь – вот в чем вопрос. Наверное, нет. Сейчас бегаю не так быстро.
И все мне советовали в цирк идти. «Там тебе самое место». И пошел я в цирк. А вернее, в Циркконцерт. Пришел – и сразу к директору.
В списке заинтересованных лиц с указанием занимаемых постов, полезности и вредности для нашего дела, который я предоставил бабушке, про него было написано:
«Коликов Николай Николаевич. Лет 54. Образование высшее экономическое. Характер в общем-то доброжелательный. Категорически не любит принимать никаких решений. Все должно образоваться или рассосаться само собой. Вне работы – обычный компанейский человек. На работе – идеальный чиновник всех времен и народов – хорошо отлаженный передаточный механизм, шестерня. Давят сверху – передает давление вниз: мелочь внизу крутится. Давит снизу мелочь вроде меня – передает ее энергию вверх, чтобы начальство принимало решение. Десятый директор Циркконцерта. Все остальные держались здесь не больше года. Больно бойкое место».
Пришел я – и сразу к директору:
– Здравствуйте. Хочу к вам на работу поступить.
– Кем?
– Клоуном. Коверным.
– Какое у вас образование? Цирковое училище кончали? Эстрадную студию?
– Нет. Заочный авиационный, по автоматике.
– Может, вы к нам инженером пойдете? У нас аппаратура огромная и электрика сложная.
– Инженером не хочу.
– А что вы умеете делать?
– Как что? – спрашиваю.
– Умеете жонглировать? Стойку делать на руках? По проволоке ходить?
– Я людей смешить умею.
– В компании все умеют.
– Я могу и не в компании. В кабинете еще один товарищ сидел, мрачный такой, на бульдога похожий…
Мосалов Антон Савельевич. 56 лет. Главный режиссер. Образование среднее специальное. Стаж работы в цирке 15 лет. Пришел из армейской самодеятельности. Очень хозяйственный прикладной человек. Один из главных моих сторонников, если они вообще у меня возможны.
Вдруг он говорит:
– Если человек тридцати лет, с высшим образованием, инженер, утверждает, что он умеет смешить людей, я склонен ему верить. Давайте опыт проведем. Позовем сюда Сидорова – завхоза нашего. Иван Корнеевич в цирке у нас двадцать лет служит, а ни разу не улыбнулся даже. И пусть товарищ его рассмешит. Если сумеет, годится он в клоуны.
Директор согласился. Я тоже. Послали за Сидоровым. И еще народ прибежал смотреть, как я Сидорова смешить буду. Ждем.
Входит Сидоров. В синем халате. Ручищи огромные. В руках молоток, в зубах гвозди.
– Звали?
– Звали.
– Чего?
– Вот чего. Я, Иван Корнеевич, из всесоюзного журнала. Самого главного. Корреспондент. Нам на обложку снимок нужен «Под куполом цирка». Чтобы один силач восемь человек держал. Понятно? Он кивнул.
– Так вот. А ваш силач нижний подвел: и с женой скандалит, и сын у него запущенный – вчера в школе стекло разбил. Нельзя такому человеку на всесоюзную обложку. Не тянет он. Дирекция рекомендует на вас остановиться.
Иван Корнеевич оторопел.
– Будете вы, Иван Корнеевич, нижним силачом. Ну, как?
Он стал гвозди изо рта вытаскивать.
– И не спорьте, – говорю, – вы – лучший производственник. И в цирке дольше всех. И профсоюзная организация за вас горой. Так что все уже решено. Осталось только детали обсудить. Костюм у вас есть?
Иван Корнеевич тем временем гвозди вытащил.
– Нет у меня. Не приходилось.
– Значит, руководство обеспечит. Вам лучше какой: двубортный, вечерний, спецовочку или традиционное трико?
– Спецовочка сподручнее.
– Все ясно. Требования справедливые. Будет спецовка синяя с блестками в виде водопроводных гаек. Ничего? Дирекция берется?
– Берется. А что ж?
– Теперь, Иван Корнеевич, насчет восьми человек. Не мало ли для всесоюзной обложки? Может, до пятнадцати довести? За счет досаафовских активистов? И название есть хорошее, свежее – «ДОСААФ на высоте!»
Иван Корнеевич задумался. Я тоже.
– Хотя нет, – говорю. – Пятнадцать человек многовато – проволока не выдержит.
– Какая проволока? – насторожился Иван Корнеевич.
– Как какая? Под куполом. По которой вы с народом пойдете. Досаафовских активистов будете нести. Зря мы, что ли, вам спецовку заказывали?
– Пятнадцать человек она точно не выдержит! – вмешался директор. То ли в игру включился, то ли в нем свой Иван Корнеевич сидел.
– Не беда! – говорит Мосалов. – Мы ее втрое сплетем. Станет как рельса.
– Верно. Будете по ней еще тачку с песком везти. Но не это меня сейчас беспокоит. Как у вас, Иван Корнеевич, насчет галош?
– Каких таких галош?
– Обыкновенных, резиновых. По проволоке надо будет в галошах идти. Мы по ней ток пустим, чтобы светилась она на всю страну.
– Добудем галоши, – говорит Мосалов. – А Иван Корнеевич нас не подведет. Он у нас надежный производственник.
– Тогда по рукам. Значит, пару дней на репетиции, а потом я к вам с аппаратурой и с корреспондентами из-за рубежа. Все посторонние дела отложить!
– Как отложить? – говорит Иван Корнеевич. – А тес? У меня тес для помоста не пилимши. Кто ж его делать будет?
– Да? – спросил директор.
– Как это? Да этот – нижний акробат. С моральным обликом не нашим. Его на производство кинем.
– Его? – закричал Иван Корнеевич. – Да чтобы я этому бугаю свою циркулярку доверил?! Он же ее запорет. Да я потом буду двадцать дней по цирку зубья собирать! А что техника безопасности скажет? Ой, насмешили меня! Никогда в жизни я так не хохотал. Из-за какой-то обложки хотели новую пилу погубить! – повернулся и вышел.
Мрачный человек говорит тогда:
– Ну что. Выполнил он условия – Иван Корнеевич сам сказал – насмешили.
Директор не согласен:
– Это он только сказал – насмешил. А сам не засмеялся. Вот если бы он захохотал да зубы показал. Дело другое.
Тут я закипятился:
– Давайте еще раз вашего Сидорова. Не может быть, чтобы я человека развеселить не мог.
Вернули Сидорова.
– Иван Корнеевич, еще одно дело к вам есть. Нас часто ругают за то, что мы от жизни оторваны. Что ничего у нас о производстве в программе нет. О рабочем классе. Давайте это исправлять.
Иван Корнеевич насторожился. Что это сегодня все на него навалились?
– Давайте.
– Будете все-таки вы у нас выступать. Вынесите на арену станок трубозагибочный. Можете?
– Могу.
– Зажмете его в трубу. Сумеете?
– Сумею.
– И на глазах у всех станете трубу загибать. Или резьбу нарезать дюймовую.
Сидоров смотрит на меня настороженно. Не поймет – то ли шутка, то ли серьезный разговор. Но кругом вроде начальство.
– Почему дюймовую? У нас и метчиков таких нет.
– Значит, метрическую. Или мелкую. Это не важно. Дадим вам халат нейлоновый с блестками. А? Представляете: прическу сделаем «сэссон»! Музыка. Арена желтая, станок сверкает. Кругом прожектора! Женщины с цветами! Ваш халат переливается! Станок ревет! А под конец вы стойку на станке на одной руке делаете. Ноги у вас в стороны, а в зубах гаечный ключ! Как косточка!
Тут Иван Корнеевич как прыснет, даже гвóздики из него выскочили. Видно, представил себя со стороны на фоне женщин, ноги кверху, а в зубах гаечный ключ.
– Да ну вас! Делать вам нечего, только голову морочите.
И ушел. Мрачный человек говорит:
– А что? Это идея! Смешной номер получится, если клоун на сцене будет резьбу нарезать или дрова колоть. И кланяться, и на бис дрова в поленницу укладывать.
Они стали с директором это обсуждать.
– А мне-то как быть? Берете меня?
– Берем, берем, – отвечают. – Только нам ваша помощь понадобится. На нас в управлении кричать начнут, что мы инженеров в шуты переманиваем. Вам и их смешить придется. Сможете?
– А как же? Такого случая в жизни не было, чтобы я человека рассмешить не смог. Кроме моей бабушки.
– А почему?
– У нее зубы от смеха выскакивают. И под диван. Ищи потом.
– Ну, а как же вы их в управлении будете смешить?
– Я им загадку загадаю детскую.
– Какую же?
– Рыбка маленькая, а хвост большой, что это?
Они задумались.
– Ну и что это?
– Очередь за тюлькой.
Тут и мрачный человек дернулся. И у него зубы чуть не выскочили.
Ну, точно, как у моей бабушки! Им с ней встречаться нельзя. Перепутать могут.
После моего визита в цирк главный режиссер Мосалов Антон Савельевич взялся мне помочь.
Не могу сказать, чтобы он был человеком очень славным. Очень жестким человеком он был. В широких народных массах про таких говорят – смесь бульдога с мотоциклом. И своего он не упускал никогда. Но была в нем искорка божья – мыслить умел нестандартно и любил всякие отклонения от стереотипа, как в искусстве, так и в личной жизни.
Он пригласил меня к себе домой. Почему-то мы сидели на кухне. Он говорил:
– Наша организация гастрольная. Мы прокатываем готовых актеров. Поэтому взять… вас… тебя… на работу не имеем права. Но раз в году мы объявляем набор в нашу организацию. Берем людей с готовыми номерами, заменить стариков и сбежавших. В это время есть возможность проскочить. И получить хорошую ставку. Просматривает номера авторитетная комиссия с представителями из министерства. Все решается сразу. И мой совет тебе… вам… давай на ты – немедленно заняться подготовкой номера и его обкаткой…
…Я отправлю тебя к своему приятелю Дзюровскому. Он писатель, юморист. Бывший эстрадный автор. Просто так делать эстрадный номер его вряд ли заставишь. Это работа слишком трудоемкая и непочетная. Но мне, я думаю, он не откажет. Да и ты на него насядь. Может, что и выйдет.
Дальше он скупо и жестко мне все растолковал. Даже прирожденный актер должен привыкнуть работать на публике. Нужно перешагнуть через какой-то психологический барьер. Сделать этот шаг помогает опыт. Опять же начинать лучше на детях. Взрослые считают естественным состояние рассказывания и показывания чего-то детям. А далее удачный детский номер легко переносится на взрослую аудиторию. Так как взрослые – те же дети. Это его, Мосалова, теория, а может быть, даже диссертация. Я должен буду подтверждать ее на практике. Но гарантий нет. Так как юмор – край нехоженый, и все, что писали теоретики, или неверно для практического руководства, или мгновенно устаревает.
Вот так-то! А я-то думал, что все это шуточки.
– Производство юмора, – продолжал он, – это профессиональная работа. Но этой профессии никто не учит. А если учат, то на пальцах – преподают теорию в цирковом училище, а практике, умению создавать юмористические ситуации – фиг, не учит никто. Здесь главное препятствие – боязнь совершить ошибку, боязнь предстать в смешном виде. Очень трудно ее преодолеть при совершении поступка. И вот тебе мой совет. Сейчас надвигается лето, поезжай в пионерский лагерь вожатым. И работай там с детьми. Смеши их, развлекай, весели. Ты не будешь бояться сделать ошибку, потому что это дети. И ты научишься преодолению, научишься вытаскивать юмор из любой ситуации. Все задатки у тебя для этого есть. Сделаешь?
– Сделаю.
– Осенью тебя возьмем в наладчики аппаратуры, чтобы ты всю цирковую механику знал. И еще, клоуну репертуар нужен. Найди способ познакомиться с Дзюровским. Это наш автор. Без него еще ни один человек в настоящие люди не вышел.
ГЛАВА N + 9
(Дзюровский и эстрадные номера)
Когда я после совета Мосалова стал звонить Дзюровскому, он с первого же раза извинился и предупредил, что со временем у него плохо. И надо будет без обид несколько дней к нему пробиваться. Звонить каждый раз с утра и ждать свободного вечера.
Свободный вечер выдался после шестого звонка. Он попросил меня закупить бутылок десять пива и идти.
Дверь открыл он сам, и был он весь зеленый. Быстро взял пиво, налил стакан, выпил и мгновенно изменился лицом в лучшую сторону.
– Доработался до спазм, – сказал он. – Какой-то сумрак в голове. Или пиво, или водка помогают, или в футбол поиграть. Ну, все. Теперь отлегло. Давайте беседовать.
– Давайте. А то давайте в футбол играть.
– Это мысль. Мне это нравится. Сейчас мы устроим матч.
Юморист достал старую одежду для себя, а мне притащил кеды. Переодеваясь, он говорил:
– Антон Савельевич вас очень рекомендовал. Но я не уверен, что вам понравится то, что я предложу. Сможете ли вы это оценить. Кое-кому я предлагал – не поняли.
– Я толковый.
– Дело не в толковости. А в том, что юмор – профессия. И как врачам, так же и здесь: надо абсолютно доверять профессионалам. Или самому быть таковым.
– Согласен.
– Уже хорошо. Тогда прослушайте маленькую лекцию. Я вхожу в пятерку лучших эстрадных авторов. Мною создано много номеров, построенных не просто на тексте, а на форме, на приеме. Некоторые из них забыты, некоторые закатаны до дыр, но в свое время все были открытиями. Например, номер с музыкальной шарманкой. Вот она.
Он взял с полки детскую музыкальную шкатулку с ручкой.
– Крутишь за ручку, и сыплется мелодия.
Он покрутил. Послышалась мелодия:
– Эх, яблочко, куда ты ко… эх, яблочко, куда ты ко…
– Не хватает одной ноты. Чуть-чуть недоделано. Я, как купил ее, так сразу и номер изобрел. Выходил актер к микрофону и начинал играть: «Эх, яблочко, куда ты ко… Эх, яблочко, куда ты ко…» Люди понимают, в чем дело, и начинают улыбаться. Он поет: «И кто же это изобре..? Наверно, крупный инжене…» То есть под такой аккомпанемент хорошо петь о недоделках, халтуре:
А может, это просто бра..?Да нет, наклейка первый со…А может, выпустил дура..?Да нет, Московский совнархо…Эх, яблочко, куда ты ко..?
– Ёмкая штука, – сказал я. А он продолжил:
– Один колхозный агроно…Он взял деревья всех сорто…Скрестил по методу Лысе…И сад колхозный облысе…
Понимаете? И таких номеров я придумал много. – Дзюровский говорил, одевался и звонил по телефону, собирая футболистов на площадку за мебельным магазином. И давал мне пояснения: – У нас смешные футболисты – один грузчик, три аспиранта, помощник министра, писатель, студент, инженер с сыном и доктор двух наук, то есть дважды доктор Виталька Юрашев. Все слои населения представлены.
– Кроме крестьян.
– Это еще неизвестно. У нас есть один человек, Черный Ящик, который за все время не сказал ни слова. Подошел и встал на ворота. С тех пор приходит каждый четверг. Даже не знаем точно, как его зовут. Вот он может оказаться кем угодно: крестьянином или космонавтом. А Виталька Юрашев, хоть и толстый, бегает, как лось, и забивает больше всех голов. Возьмите его на себя.
Мы вышли на улицу и пошли к мебельному. По дороге юморист говорил:
– Своим лучшим номером я считаю сказку, придуманную с залом. Я выхожу к ребятам (на взрослых страшно) и предлагаю им тут же на глазах сочинить сказочную историю. Они соглашаются. Дальше выходит приблизительно так:
«В одной деревне, ребята, жил-был…»
«Мальчик!»
«Девочка!»
«Старик со своей старухой.»
«Хорошо. И было ему сколько лет?»
«30… 60… 90!»
«Кто больше?»
«Тысяча лет!»
«А старухе?»
«Две тысячи!»
«Значит, выдержанная старуха была? Крепкая?»
«Точно!»
И так дальше по этой схеме: «Однажды пошел старик в лес. А в лесу жила злая-презлая… волчица… Баба-Яга… собака. Она говорит старику: „Сейчас я тебя съем“. А он в ответ: „Не ешь меня. Я принесу взамен себя что-нибудь съедобное. Я принесу тебе…“» Кричат: «Свою старуху». Я их урезониваю: «Что это вы какие кровожадные? Нет, не свою старуху я принесу, а что-нибудь другое, вкусное. Ну, хотя бы колбасу».
Вообще, такая сказка может завести куда угодно. В одном пионерском лагере мне ребята все какого-то Дмитриевского подсовывали. «И пошел Иван-царевич во дворец, а там сидит… Дмитриевский». Или: «И собрались все чудища вместе: Соловей-разбойник, Кощей Бессмертный, Баба-Яга, кот Баюн – и прилетел к ним из дальних краев сам Дмитриевский». Потом я узнал, что это был начальник лагеря. Он человек был разумный и не психовал. Но дурака дети бы и не подсунули.
Я ни в чем не возражал великому юмористу. Чем больше я буду с ним соглашаться, тем лучше ему покажусь. К тому же он говорил интересно и о вещах, мне практически незнакомых. Я только поддакивал.
Постепенно подходили футболисты и началась игра. Толстый Виталька Юрашев действительно играл неплохо. В его игре была система, на которую он нацеливал свою команду. Обычно он стоял в защите и, когда противники катились на него, ждал, чтобы мяч направили слабому игроку. Как правило, от таких игроков мяч хоть на полметра, но отскакивает, не прилипает к ноге. Доктор кидался на него, цапал мяч и летел вперед навстречу нападающему клину. Пока все затормозят да развернутся, он уже далеко впереди, да не один, а со студентом-молодцом на подхвате.
Я все это растолковал Дзюровскому, и мы применили контртактику. Стояли в защите. Глухо. Потом Дзюровский на Витальку шел, а я ждал, пока он кинет мяч студенту-молодцу. И уже сам соколом к тем воротам кидался.
Тогда Виталька новую тактику применил. Поставил Черный Ящик у наших ворот и через все поле ему пасовал. Народ горячий, все носятся, про Черный Ящик забывают. А Черный Ящик – человек холодный, как машина, стоит и ждет себе. Потом так безэмоционально по воротам бух – и штука.
Тогда мы другую контровую тактику изобрели… И так до двенадцати. И счет у нас был, как у дворовой ребятни: пятнадцать-двадцать один в пользу их. А потом еще одна игра «до гола» – один ноль в пользу нас. Короче, ничья.
После этого на площадке за лифтом мы по бутылке пива выпили, поговорили пять минут со всеми и снова к Дзюровскому пошли. Лекцию дослушивать. Великий юморист продолжал:
– А вот какой номер я считаю самым интересным за последнее время и хочу вам порекомендовать. Его придумал один киевский автор – Чиповецкий. Прочтите его письмо.
В этом письме меня касалось следующее: «…пьеса называется „Клоунада для детсада“… Тебе сейчас перескажу сюжет. В ней действуют заяц Федя и крокодил Гога. (Заметь, не Гена.) И клоун Борис. (Это тот самый больной актер.)
Так вот. Заяц Федя очень умный и веселый. Он делает зарядку, поет, точнее читает по слогам. У него своя собственная соска в виде морковки. Еще он показывает фокусы – достает у клоуна Бориса из-за пазухи и карманов вещи, игрушки, даже деньги. А худой крокодил Гога скучный и мрачный. Он не умеет читать и только любит зайцев. Особенно Федю. Но Феде это плохо, потому что все, что крокодилы любят, они съедают. И вот, когда Борис зазевался, крокодил проглотил зайца. То есть заяц исчез. С помощью ребят Борис догадывается, что Федя, видимо, внутри Гоги. Сам Гога гордо молчалив. Борис не теряется: берет две телефонные трубки и предлагает одну проглотить крокодилу. Таким образом, можно разговаривать с Федей. Тот сообщает, что, в общем-то, жить у Гоги в животе можно, но только там темно и скучно. Федя просит прислать ему электрическую лампочку. Гога не возражает, и лампочка запускается в живот. Теперь светло и видно, что у Гоги в животе страшный беспорядок и даже подмести нечем… Борис посылает Феде игрушки, предлагает желающим детям отправиться к Гоге в живот, поиграть с Федей.
Наконец Федя начинает бунтовать и просится в детский сад к ребятам. Гогу чуть не переворачивает от этого. Однако выпустить Федю он не может. Для этого надо его, Гогу, рассмешить. Тогда его пасть от хохота раскроется, и Федя сможет выйти. Борис предлагает ребятам устроить веселый концерт перед пастью Гоги. И дети начинают искренне выступать и смешить крокодила. Они становятся на четвереньки, на голову, показывают языки, читают стихи, танцуют, ездят на велосипедах. Но Гога, поскольку скудоумен, рассмеялся от совсем не смешной причины. Увидел красный нос или как ели бублик… Вот и все…»
– Ну как? – спросил Великий Юморист.
– Нужно переварить.
– Хорошо. Подумайте. И учтите, что один актер с двумя куклами делает чудо. Он не сам выступает перед детьми, а делает так, что выступает весь детский сад. Целиком. Ведь можно и воспитателей привлечь. Больше ничего вам и Савельичу предложить не могу. Это лучшее. И в случае отказа моя совесть чиста. А теперь давайте пить чай и просто беседовать.
В этот день я уже совсем серьезно начал понимать, что производство юмора – такой же вид человеческой деятельности, как и производство радиоприемников. Может быть, лишь менее управляемое и более интересное.
ГЛАВА N + 10
(В отпуск на всю жизнь)
Дальше мои поступательные в цирк события развивались так. Не знаю, откуда Антон Савельевич знал про пионерский лагерь, но совет он дал точнейший. И именно работа с детьми сделала меня настоящим клоуном.
В лагерь я попал просто. Насел на комитет комсомола. А они после курсов для поступающих школьников сильно меня уважали. Поговорил с Дмитриевым, что мне нужен отдых, а то шлепнусь от перегрузки. И, в конце концов, отправили меня в лагерь радистом и руководителем радиокружка за те же деньги.
По вечерам я ходил в младший отряд и беседовал с ребятами. Они мне загадывали загадки, рассказывали анекдоты, а я на них реагировал.
Я сделал большую куклу, бегемота, и назвал его Робертом. После крокодила Гены работать с крокодилом, глотающим зайцев, стало невозможно. А глупый и бестолковый бегемот мог глотать кого хочешь. Причем, не переваривая. Заяц мог сидеть в животе у глотателя сколь угодно долго.
Зайца звали Тузик. Это был сторожевой заяц. Он мог объекты охранять. Склады, там, или магазины. И если появлялись воришки или диверсанты, сторожевой Тузик немедленно кидался к начальству или в милицию.
– Здравствуйте, – говорил я малышам в сотый раз. – Это я. Это мой сторожевой Тузик. А это Роберт. Мне его хозяева на время дали, подержать. Они в отпуск уехали. Боюсь, как бы не на всю жизнь. И еще боюсь, как бы мой Тузик этого Роберта не поколотил.
– Чего?! – мрачно говорил Роберт. – Он меня? Да я… Тьфу!