Он закашлялся и кашлял тяжело и долго. Сенаторы ждали.
– Многие не знают, что король Стефан Баторий и Папа Сикст готовили при помощи усмиренной Моско-вии поход на турок через Персию. И Папа Сикст берег на это свои миллионы. Когда до Папы дошла весть, что Баторий умер, он даже заплакал и сказал: «Мы надеялись, что он спасет Израиль». Все было приготовлено к походу, и я уговаривал вас, ваше величество, в начале вашего правления послать послов к Папе и московскому царю, чтобы продолжить дело. Мое мнение было неугодно многим сенаторам, но я доволен тем, что высказал его и исполнил долг совести.
Он снова долго откашливался. Ян Замойский был достаточно стар, но сразу было видно, что это не просто светский старик, а именно старый воин.
– Что касается этого Дмитрия, то я советовал вашему величеству не нарушать условий договора с Москвою. Это противно не только благу Речи Посполитой, но спасению наших душ. Как бы мужичина Борис, в отместку за наше вмешательство, не попрал и не обратил в ничто нашей славы, которую мы приобрели у всех народов. Силы и войско у нас сейчас не те, что были при короле Стефане.
Он так разгорячился, что забыл, что в Краков прибыл посланник московского царя боярин Посник-Огарев и что он, безусловно, имеет уши на сейме. А может быть, старый солдат именно на эти уши рассчитывал. Политика – вещь многослойная.
– Бог мой! – продолжил он. – Этот московский господарчик говорит, что вместо него задушили кого-то другого! Что же это – комедия Плавта или Теренция? Если приказано кого-нибудь убить, так убивают того, кого приказано, и смотрят, тот ли убит. А просто так убивают только козла или барана! Да кроме того, если есть желание возвести на московский престол государя такого рода, то есть другие законные наследники Московского княжества. Хотя бы род князей Шуйских.
В этом месте старый дипломат совсем сильно закашлялся и сошел с подмостков. Он сказал все.
Канцлер Сапега советовал немедленно послать в Москву уполномоченного, чтобы он объяснился с царем Борисом. Князь Януш Острожский, виленский кастелян Иероним Ходкевич, брацлавский воевода князь Збаражский и многие другие уважаемые и сильные люди из шляхетства категорически высказывались против оказания поддержки Дмитрию, против войны с Московским государством.
Великий литовский маршал Дорогостайский впрямую напал на короля.
– Ваше величество, вы присягали соблюдать мир с московским государем. Присягали и за нас – сенаторов и за все рыцарское сословие. Вы лично теперь в своей совести чисты, потому что заявили, что к походу самозванца не имеете отношения. Потому что приказали своими королевскими универсалами, чтобы ушедшие с Дмитрием возвратились. Этим вы успокоили свою совесть. Но как быть сенату и рыцарскому сословию? Один сенатор отправился в поход с Дмитрием. Его сопровождают военные люди из польского рыцарства. Это нужно исправить. Сегодня они против воли вашего величества кинулись на московского князя. Когда их оттуда выгонят, куда они пойдут? Если они задумали произвесть переворот в Москве, то могут возвратиться и произвести то же и у нас. И вообще, следовало бы как можно скорее послать туда кого-нибудь и узнать, что там делается. Нет ли какого важного события. Может быть, там и сделано что-нибудь удачно. Судя по-человечески, это невозможно, но, может быть, Господь совершит чудо.
* * *
Господь чуда не совершил, войска Дмитрия были разбиты.
«Город Гоша.
Ясновельможному пану Казимиру Меховецкому.
Февраль 1605 года.
Высокочтимый пан Казимир. Точно по договоренности с Вами описываю для Вас события, происходящие в войске императора московского Дмитрия.
После отбытия из нашего войска пана Юрия Мнишека царевич назначил себе в гетманы пана Адама Дворжицкого.
Русское войско получило подкрепление из Москвы. Их войска стало до шестидесяти тысяч. Прибыли и главный московский князь Василий Шуйский, и двоюродный брат правителя Семен Годунов. Они стояли при большой деревне Добрыничи.
21 января наши полки выступили против неприятеля и, хотя нашего войска было всего тысяч пятнадцать—двадцать, смело напали на москалей.
Царевич Дмитрий послал отряд кавалерии отрезать московскую армию от центра, и она пошла ложбиной вдоль деревни. Но Милославский выследил их и выставил против них отряд иностранцев под командованием Вальтера Розена, и маневр не получился.
Тогда Дмитрий, как истинный рыцарь, сам повел польское войско на правое крыло отряда Мстиславского и смял его. Это были роты пана Дворжицкого-гетмана, пана Станислава Борши, панов Вержбицкого, Былинского и Тышкевича. В запасе были 200 гусар под начальством пана Бялоскорского. Они бились так мужественно, что прогнали Москву в лагерь.
Там их неожиданно встретили мгновенным сильным залпом из двенадцати тысяч длинных ружей и сорока пушек и сильно погромили. Много всадников и коней пало. Потому что в центре лагеря был очень сильный и хорошо вооруженный отряд из иностранных ландскнехтов под командованием француза Якова Маржерета. Как говорят пленные русские, это были немцы, которых было большое число. Наши сразу захлебнулись.
Сильный дым от залпа загородил наших от дальнейших выстрелов. Но потом дым пошел на наше правое крыло, где стояли казаки. Они, даже не сражавшись или сражавшись мало, чего-то испугались и побежали. Эти казаки побросали на поле всю свою пехоту с пушками и ружьями, а сама эта пехота держалась довольно мужественно, и ее очень жалко.
Тут несколько поляков прискакали к нашим, говоря, что казаки уже убежали. Тогда и мы стали отступать.
Те из нас, кто имел лучших лошадей, поскакали за казаками уговаривать их вернуться. Но они не внимали ничему и постыдно разбегались.
Царевич срубил некоторым головы, нагоняя их в сопровождении других поляков.
И восемнадцать миль мы скакали до самого Рыльска.
С нами поскакали и наши ксендзы. Несмотря на неопытность, они скакали во весь опор, рискуя упасть и разбиться.
Придя к Рыльску, мы отдыхали два дня.
Войско Борисово, подойдя к Рыльску, расположилось там лагерем. Москали тут же стали плести туры и копать траншеи. Выставили пушки и сильно стреляли по Рыльску. Всех захваченных русских пленных они тут же повесили.
Из Рыльска мы с царевичем снова перебрались в Путивль и уже во второй раз стали перестраивать войска.
По приказу царя Бориса его воеводы начали наказывать Камарницкую волость за помощь царевичу. Они послали туда свои войска и прислали туда еще много касимовских татар – 40 000.
Жестокость их наводит ужас. Они сажают женщин на раскаленные сковородки и на гвозди, а мужчин подвешивают за ноги на деревья. Татары продают женщин за полбутылки водки и за старое платье.
Лучшей услуги, чем эта, для нашего императора нельзя и придумать. В то время как он везде все бережет, Борисовы войска жгут и убивают. Все это трудно воспринимать и понимать. Перебежчики и слышать не хотят больше о своем царе Борисе. Несмотря на поражения, у наших войск все время растет уверенность, что царевич победит.
Теперь о других делах.
Казачий атаман Корела засел в Кромах. Борисово войско никак не может до него добраться. Корела накопал траншей, а его казаки – лучшие стрелки в мире из мушкетов и ружей. По двадцать, тридцать, пятьдесят человек они снимают у Мстиславского за день. Иногда у них на горе появляется пьяная голая женщина и пляшет и ругается на позор московскому войску. А из московского войска к ним на стрелах присылают письма про то, что происходит в русском лагере. Потому что многие не любят Бориса и не хотят ему служить.
Как всегда, после неудач от нас опять уходит часть шляхетства. Но в лагере поляков становится все больше и больше. И это несмотря на запрет нашего короля и сейма. Поистине, Русия – мистическая страна.
Боже, помилуй нас!
Отправляю письмо с уходящим отрядом.
Благоволение ко мне молодого императора очень велико. Все эти дни я был с ним рядом и нисколько в нем не разочаровался!
Преданный Вам – А. С.»
* * *
Поймали трех монахов, присланных Годуновым, с увещевательными письмами от самого Бориса и от патриарха Иова к горожанам и к путивльскому воеводе.
При пытке выяснилось, что у них есть яд, чтобы отравить царевича.
Монахов сдали их же собственные люди.
Рано утром, когда царевич занимался с отцами Лавицким и Чижевским географией, работая с плоскошариями, секретарь Дмитрия Станислав доложил, что к нему просится Богдан Сутупов.
– Что будем делать с монахами? – спросил он.
С кем это ты хочешь по душам?
Дмитрий отпустил отцов иезуитов и сказал:
– Мало Борису один раз меня убить, ему еще хочется. Вот собака! Чего с ними делать: утопить или повесить! А лучше всего пристрелить.
Ревшин.
– Верно, государь, – согласился Сутупов. – Только тут один сюрпризик есть. Мы их обыскали как следует и вот что нашли в ботинках.
Да с Барбашиным. Может быть, если ему рассказать, что твое супружеское счастье не ахти какое...
Он протянул царевичу сильно потрепанную, вонючеватую бумагу. Дмитрий стал внимательно читать.
Любовь.
– Плохой почерк, – недовольно сказал он. – Долго разбирать надо.
Ты попробуй только -- по душам! Он тебе по ушам за это \"по душам\".
– Мы разобрали, государь, – сказал Сутупов. – Кто-то хочет отсюда в Москву передать. Написано, что ты, Дмитрий Иванович, настоящий царевич. Что тебя в Путивле все признают – и русские люди, и поляки – и что воевать против тебя Богу неугодно.
– Хорошее письмо, – решил Бучинский. – Может, отпустить их с таким письмом?
Ревшин.
– Может, отпустить… А может, не отпустить, – в растяжку сказал Дмитрий. – Давайте вместе подумаем. А что, если они это письмо сами для себя написали, чтобы жизнь свою спасти?
Не сердись. Понимаешь, голая логика. Если он тогда покушался на вас из-за твоего счастья с мужем, то теперь у него пропала бы охота.
– Так что делать? – спросил Сутупов.
Любовь.
– Не мне тебя учить, Богдан, – сказал Дмитрий. – Но я бы и по другой причине их не отпускал. Этих отпустишь, завтра другие отравители придут. Царь, видишь ли, добрый, людей жалеет, а царю быть добрым нельзя. И не просто нельзя, а это ему очень опасно. Так меня в детстве учил один очень умный человек.
Особенно ввиду того, что у меня романчик, -- так, что ли? Скажи, скажи ему это, попробуй.
Он замолчал, но чувствовалось, что он сказал не все: «Подтверждать лишний раз, что я настоящий, – только сомнения сеять».
Ревшин.
Потом он еще добавил:
– Страсть как я не люблю монахов. А интересно, как это они собирались меня отравить? И что за яд у них?
Ну знаешь, я все-таки джентльмен... Но если бы он и узнал, ему было бы, поверь, наплевать. Это вообще в другом плане.
Любовь.
Попробуй, попробуй.
Ревшин.
Не сердись. Я только хотел лучше сделать. Ах, я расстроен!
– Какой-то страшный яд, государь, как их старший говорит, – ответил Сутупов. – Кто хоть раз к нему прикоснется, всем телом так распухнет, что на девятый день лопнет.
Любовь.
– Не могли же они сами меня этим ядом угощать, – вслух задумался Дмитрий. – Значит, к кому-то шли.
Мне все совершенно, совершенно безразлично. Если бы вы все знали, до чего мне безразлично... А живет он где, все там же?
– Вот что, Богдан, – велел он Сутупову, – пока ты все это не выяснишь, ко мне лучше не являйся.
Ревшин.
* * *
Да, по-видимому. Ты меня сегодня не любишь.
Сутупов постарался на славу. Выяснилось, что двое из мелких бояр из Дмитриева окружения уже давно вели переписку с Годуновыми. И монахи шли именно к ним.
Любовь.
Дальше бояре взялись смешать яд с ладаном, которым священник должен был окуривать Дмитрия.
Милый мой, я тебя никогда не любила. Никогда. Понял?
План был очень глубоко продуман, чувствовалась грамотная рука. Через девять дней никаких концов уже бы не осталось: ни царевича, ни священника, ни бояр, ни монахов. В живых был бы только старший монах, который этого яда не касался. И то неизвестно, как долго бы он прожил.
Ревшин.
Когда путивльцы узнали об этом умысле, они попросили Дмитрия выдать им бояр. Получив согласие, они раздели бояр догола, вывели на площадь и, привязав к столбу, врытому в землю, расстреляли из луков и мушкетов.
Любзик, не говори так. Грех!
К ужасу поляков из Дмитриева ополчения, два голых, залитых кровью тела долго белели на площади.
Любовь.
Судьба монахов осталась неясной. Расстреливать монахов власть опасалась.
А ты вообще поговори погромче. Тогда будет совсем весело.
* * *
Ревшин.
Казимир Меховецкий все больше убеждался в правдивости слов своего приемыша Андрея Нагого. Да, это действительно реальный, а не фиктивный претендент на московский престол. И ясно было, что его тайна постепенно всплывет: ведь жива его мать, живы десятки слуг, его воспитывавших, живы родственники Афанасия Нагого.
Как будто дорогой Алеша не знает! Давно знает. И наплевать ему.
Ясно стало, что в Москву под видом этого царевича идет кто-то другой. И что этот кто-то другой в Москве обязательно будет разоблачен. И тогда гроза и гнев со всех сторон, в том числе и со стороны реального Дмитрия – «Андрея», рухнут на Казимирову голову.
Любовь.
Он сидел и снова и снова перечитывал письмо:
Что-то у тебя все много плюются. Нет, я сегодня решительно не способна на такие разговоры. Очень благодарю тебя, что ты так мило прибежал, с высунутым языком, рассказать, поделиться и все такое -- но, пожалуйста, теперь уходи.
Ревшин.
«Ясновельможный пан Казимир!
Да, я сейчас с ним уйду. Хочешь, я подожду его в столовой? Вероятно, он по телефону всю историю рассказывает сызнова.
Как на исповеди священнику, положа больное сердце мое на святую Библию, хочу рассказать вам истинность жизни моей.
Пауза.
Я рожден был в семье царя Великой Московии Ивана Васильевича Четвертого, известного в Польше по имени Грозный.
Любзик, слезно прошу тебя, сиди дома сегодня. Если нужно что-нибудь, поручи мне. И Марфу надо предупредить, а то еще впустит.
С малых лет я жил и воспитывался в городе Угличе под присмотром опальной матери моей царицы Марии и трех (не уверен) братьев ее.
Любовь.
В мои восемь или девять лет ко мне был приставлен учитель-доктор влах Симеон. Он стал готовить в подмену мне другого мальчика. И однажды, когда я увидел этого своего двойника в моей царской одежде, я в гневе ударил его кинжалом, подаренным мне старшим братом.
А что ты полагаешь: он в гости придет? Мамочку мою поздравлять? Или что?
Мальчик скончался, а все окружающие меня люди решили, что это был убит я. В гневе они перебили годуновских людей в Угличе.
Ревшин.
Меня же мой учитель увез в город Ярославль и сдал моему дяде Афанасию Нагому, который по неизвестной мне причине под другим именем отправил меня в Польшу. Под страхом смерти он велел мне никому не открываться, что я и делал долгое время. Он заставил меня дать царское слово о молчании.
Да нет, так, на всякий пожарный случай. Пока не выяснится.
В настоящее время Афанасия Нагого уже нет в живых, и я вправе нарушить клятву. Потому что под моим именем какая-то никому не известная личность хочет захватить по праву отцов и дедов принадлежащий мне Московский престол.
Любовь.
Ясновельможный пан Казимир, я многому обязан Вам, в том числе и моей жизнью. Но, пожалуйста, не говорите потом, что Вы не знали моей тайны. С этого дня она Вам хорошо известна и мы оба несем за нее ответ.
Истинный царевич Дмитрий,
Ты только ничего не выясняй.
сын московского царя Иоанна Васильевича,
Ревшин.
прозванного Иваном Грозным».
Вот тебе раз. Ты меня ставишь в невозможное положение.
В пятый раз перечитав письмо, пан Казимир решил:
Любовь.
– Надо ехать в Краков к королю.
Ничего, удовлетворись невозможным. Оно еще недолго продлится.
* * *
Ревшин.
Уже долгое время дела царевича шли никак. Он сидел в Путивле как под арестом. Путивляне понимали: если он уйдет в Польшу, всему городу настанет конец. Все мужчины будут болтаться на столбах, а женщины и дети будут изуродованы, проданы или отданы татарам.
Я бедный, я волосатый, я скучный. Скажи прямо, что я тебе приелся.
Кровь зальет город.
Любовь.
Это понимали и кромчане, и жители Рыльска. Они сопротивлялись как могли.
И скажу.
Веселый, злой и жестокий казак-разбойник Корела в Кромах все делал обстоятельно и твердо. Он велел перебить и засолить всех бывших в городе казацких лошадей и теперь мог сражаться с расслабленными и полупрофессиональными войсками Годунова сколь угодно долго.
Ревшин.
Так что дела Годунова тоже шли никак. Огромная, бестолковая армия завяла и разлагалась. Ее надо было кормить, посылать на штурм против жестких и умелых казаков, а она привыкла грабить и убивать беззащитных.
А ты самое прелестное, странное, изящное существо на свете. Тебя задумал Чехов, выполнил Ростан и сыграла Дузе. Нет-нет-нет, дарованного счастья не берут назад. Слушай, хочешь, я Барбашина вызову на дуэль?
Время тяжело и болезненно утекало между пальцами и царя, и претендента.
Любовь.
Перестань паясничать. Как это противно. Лучше поставь этот стол на место, -- все время натыкаюсь. Прибежал, запыхтел, взволновал несчастного Алешу... Зачем это нужно было? Добьет, убьет, перебьет... Что за чушь, в самом деле!
В холодном походном шатре, приспособленном только для разработки военных действий и уж никак не для житья, за легким деревянным столом сидели друг против друга трое воевод – Петр Басманов и предводители правого и левого крыла Иван и Василий Голицыны.
Ревшин.
Басманов решил открыть князьям давно мучавшую его тайну. К этому подстегивала его еще и обида: он, лучший стратиг Борисова войска, был назначен в стан армии вторым воеводой большого полка под князя Катырева-Ростовского. Потому что по разрядным книгам Ростовскому быть под Басмановым было невместно.
Будем надеяться, что чушь.
Басманов долго вздыхал, оглядывал шатер, ворочался на скамье.
Любовь.
– Да не тяни ты, Петр Федорович, – сказал старший из братьев Василий. – Сам зазвал, сам и молчишь.
А может быть, убьет, -- бог его знает...
– Очень уж новость я вам скажу необычную, – отреагировал Басманов. – Хотя мне ее сам Семен Никитич сообщил.
Ревшин.
– Что за новость? – спросил младший Иван. – У нас сейчас все необычное с царевичем связано.
Видишь: ты сама допускаешь.
– Так и есть. Семен Никитич Годунов лично мне в Кремле очень интересные бумаги показал.
Любовь.
– И что же это за бумаги? – спросил Василий Васильевич.
Ну, милый мой, мало ли что я допускаю. Я допускаю вещи, которые вам не снятся.
– Письма.
Трощейкин возвращается.
– Какие письма?
Трощейкин.
– Письма царицы Марфы к ее сыну.
Все хорошо. Сговорился. Поехали: он нас ждет у себя дома.
– К Дмитрию, что ли? – удивился Иван.
Ревшин.
– К Дмитрию.
А вы долгонько беседовали.
– Так ведь он же убит.
Трощейкин.
– Стало быть, не совсем убит, – ответил Басманов. – Или плохо убит, если мать ему письма пишет.
Оба брата задумались.
О, я звонил еще в одно место. Кажется, удастся добыть немного денег. Люба, твоя сестра пришла: нужно ее и Антонину Павловну предупредить. Если достану, завтра же тронемся.
– И что, много этих писем? – спросил Василий.
– Немного. Их у Афанасия Нагого после смерти забрали в его сельце под Грязовцом.
Ревшин.
– Значит, младенец углицкий жив? – спросил старший князь.
Ну, я вижу, вы развили энергию... Может быть, зря, и Барбашин не так уж страшен; видите, даже в рифму.
– Стало быть, жив.
Трощейкин.
Братья стали задавать вопросы.
Нет-нет, махнем куда-нибудь, а там будем соображать. Словом, все налаживается. Слушайте, я вызвал такси, пешком что-то не хочется. Поехали, поехали.
– А почему Семен Никитич так смело показал тебе эти письма?
Ревшин.
– Это вы у него спрашивайте, у меня язык не повернулся.
Только я платить не буду.
Трощейкин.
– А почему Годуновы младенца не достали?
Очень даже будете. Что вы ищете? Да вот она. Поехали. Ты, Люба, не волнуйся, я через десять минут буду дома.
– Не достали, потому что не могли достать. А то бы достали, да еще как! Афанасий Нагой далеко не дурак был. Я его еще с девяностого года знал.
Любовь.
И все-таки Басманов решил объяснить:
Я спокойна. Вернешься жив.
– Показал он мне эти письма, потому что на Бориса был зол. Очень уж Борис Федорович меня приваживал. Даже Ксению в жены обещал. А Семен Никитич сам на нее виды имел.
Ревшин.
Братья многозначительно переглянулись.
А вы сидите в светлице и будьте паинькой. Я еще днем забегу. Дайте лапочку.
С этого разговора звезда царевича Дмитрия (первого) резко изменила скорость своего восхода на вершину небосвода русской государственности.
Оба уходят направо, а слева неторопливо появляется Вера. Она тоже молода и миловидна, но мягче и ручнее сестры.
Весна в Москве торжествовала. Грачи и вороны над Кремлем изорались, кричали с утра до вечера, хоть лучников вызывай!
Вера.
Снег только испарился, а трава уже была зеленой, будто никогда и не вымерзала.
Здравствуй. Что это происходит в доме?
У Годунова вдруг впервые за все это время появилась уверенность, что все разъяснится и развеется, как развеялся страшный голод, как развеялась послеголодная разбойничья жуть. Не сегодня-завтра польского плясуна привезут к нему в Москву в цепях.
Любовь.
Ох, как этого желалось! И не сам самозванец интересовал Годунова, а его московские корни. Если их вырвать, ни у одного человека больше во всей стране не поднимется рука на его власть и право.
А что?
Страна после разорения грозновского начала подниматься. Одних кораблей торговых в этом году вышло в море триста. (В последние годы бесчинства Ивана Четвертого только двадцать выходило.) Татары затихли. Со шведами договорились. Казна опять наполнилась.
Вера.
Чуть-чуть цивилизованнее люди жить стали. Кабаки разорительные почти везде закрылись. Содомский грех начал исчезать.
Не знаю. У Алеши какой-то бешеный вид. Они ушли?
И слава Богу, нога перестала болеть. Он даже не волочил ее уже, а мог на нее наступать.
Любовь.
Тринадцатого апреля в восемь часов утра был назначен внеочередной совет Думы.
Ушли.
Две темы волновали Бориса.
Вера.
Первая. Где скрывался самозванец до появления в Польше, в каком городе имел гнездо? (Уже стало ясно, что это не Отрепьев.) Чей он подготовленник? Откуда у него именной царский крест?
Мама на машинке стучит, как зайчик на барабане.
Вторая. Можно ли считать поход польских добровольцев в войске самозванца нарушением мирного договора шестьсот второго года?
Пауза.
В Думу как консультант был приглашен отозванный из Кром начальник роты телохранителей француз капитан Жак Маржерет, чтобы он привел примеры из европейских военных конфликтов.
Опять дождь, гадость. Смотри, новые перчатки. Дешевенькие-дешевенькие.
В начале заседания прочли несколько секретных доносов от лазутчиков из стана самозванца. Ни в одном доносе ни слова не было о том, откуда он.
Любовь.
Доносили о каянии Отрепьева на площади Путивля, доносили о провалившихся монахах, доносили об уходе части польского войска. Но хоть бы слово о самозванстве самозванца: видно, в очень большой тайне ковался этот молодец.
У меня есть тоже обновка.
«Что же он там предъявил полякам, кроме креста? – думал Годунов. – Польский Сигизмунд ведь не мальчик, а признал его за царевича. И как у него крест убитого младенца оказался? Видно, прав был Семен Никитич, надо было Марфу пытать».
Вера.
Дальше стало легче. Решили, что Польшу можно считать нарушительницей мира, а можно не считать. Был тот самый удобный случай, когда и так и этак получалось правильно. Как царь захочет, пусть так сам и действует. И на приеме знатнейших иностранцев пусть сегодня Борис и объявит свое решение по этому делу.
А, это интересно.
В Думе было много молодых, способных бояр. Они так и заглядывали в рот самодержцу, и все подобострастно заискивали перед Федором. Никто не противоречил и не готовил опасных ловушек, как это постоянно делал хитрый Шуйский. Борис и терпел-то Шуйского только ради того, чтобы искать и чуять в его советах камни.
«Странно, – подумал под конец совета Борис Федорович, – у нас на Руси что ни ум, то враг».
Любовь.
* * *
Леонид вернулся.
Прием для иностранцев был подготовлен необычный. Не было сотни суетящихся бояр в золотых одеждах. Не было торжественного вноса блюд. Он был подготовлен по-европейски.
Вера.
В Золотой палате накрыт был длиннейший стол. За спиной каждого гостя стоял прислужник в белом. Он следил за бокалом и блюдом гостя и подавал знак кухонной челяди, что надо переменить или что надо поднести.
Здорово!
Присутствовали и посланники, и именитейшие купцы, и патриарх. Такого раньше не было, чтобы глава персидских купцов размещался рядом со шведским воеводой, а цесаревский посланник сидел напротив посланника английского. Около царя вилась группа толмачей. Каждое его слово мгновенно переводилось.
Любовь.
Афанасий Власьев – неоднократный ездчик в Польшу с государственными поручениями – переводил слова Годунова сразу на два языка.
Его видели на нашем углу.
– Дорогие гости, – произнес Борис.
Вера.
– Дорогие гости!
Недаром мне вчера снился.
– Дорогие гости! – закурлыкали толмачи.
Любовь.
– Государь объявляет, что Литва нарушила мирный договор, подписанный в Вавельском замке в Кракове. Польский король Сигизмунд нарушил крестное целование. И с этого момента государь просит всех посланников и торговых гостей иметь в виду и передать своим государям, что руки нашего государя в отношении польских людей развязаны.
Оказывается, его из тюрьмы выпустили раньше срока.
Все приглашенные насторожились: это что, война?
Вера.
– Тем не менее наш государь просит всех торговых людей торговать и вести свои дела по-прежнему. Эта ситуация не касается Польского государства, она касается польского короля. В скорое время самозванец будет схвачен и привезен в Москву. И уже после этого наш государь объявит свое решение относительно короля и государства Литовского.
Странно все-таки: мне снилось, что кто-то его запер в платяной шкап, а когда стали отпирать и трясти, то он же прибежал с отмычкой, страшно озабоченный, и помогал, а когда наконец отперли, там просто висел фрак. Странно, правда?
Десятки голов включились в размышление, что все это значит: шантаж? Предупреждение? Угроза?