Глава 3

Кольцо Тимура

Как только Бабур вошел в помещение, вожди сложили руки на груди и склонили головы.

«Всего восемнадцать, — подумал юный владыка, — и из тех, как предупреждала бабушка, некоторые сомнительной верности».

Сузив глаза, он оглядел каждого. Всего месяц назад, когда отец был еще жив, в голове его роились бы совсем другие мысли. Он гадал бы, с кем из этих воинов можно будет поупражняться на мечах, посостязаться в скачках с мячом на берегу Яксарта. Но все это осталось в прошлом. Детство закончилось, игры тоже. Ему предстояло провести военный совет.

Усевшись на обитый бархатом трон, Бабур подал вождям знак, разрешая сесть и им, после чего поднял руку.

— Касим, письмо.

Высокий, стройный мужчина в темном одеянии, вошедший в палату следом за ним, выступил вперед и с низким поклоном вручил ему письмо, доставленное вчера выбившимся из сил гонцом. Когда юный правитель взял эту нарушившую мир в его доме грамоту, у него даже побелели костяшки пальцев. Даже сейчас мать продолжала рыдать в своих покоях, не слушая ни слов утешения пытавшейся успокоить ее Ханзады, ни даже разумных увещеваний бабушки Бабура, мудрой Исан-Давлат. Горе матери потрясло его: до сих пор она всегда выказывала твердость и силу духа, но это послание ввергло ее в отчаяние.

— Визирь, огласи письмо, дабы все присутствующие узнали о вероломстве моего дяди Ахмеда, правителя Самарканда.

Касим взял свиток и медленно развернул. Глядя на него, Бабур подумал, что назначение этого человека визирем было правильным решением. Выходец из бедной и незнатной семьи — это не то что амбициозный интриган Квамбар-Али, чья отсеченная голова сейчас красуется на колу у крепостных ворот.

Касим прокашлялся и начал читать:

— «Да пребудет благословение Божие на моем племяннике в сей скорбный час. Аллах соблаговолил избавить его отца и моего брата от тягостной ноши земного существования и отправить его окрыленную душу в райские сады. Он ныне вкушает блаженство, нам же, оставшимся в сей грешной юдоли, надлежит, предаваясь печали, не забывать о долге, обременяющем живущих. Ферганский край, ибо по совести я не вправе именовать сию незначительную и бедную территорию «державой», брошен на произвол судьбы, оставшись без защиты. Вокруг вьются алчные недруги дома Тимура, а сын моего брата — всего лишь несмышленый ребенок, открыт и уязвим для их злобы, и потому я нарушил бы долг любящего родственника, не приняв сего беспомощного ребенка под свое благожелательное покровительство. Когда ты, любимый племянник, будешь читать сии строки, мои войска уже выступят из Бирюзовых ворот Самарканда, ибо ради безопасности Ферганы я принял решение присоединить ее к своим владениям. Можешь не благодарить меня: это не будет стоить мне ни особого беспокойства, ни особых затрат, и хоть пользы от маленькой Ферганы немного, там неплохие охотничьи угодья. Что же до тебя, дорогой племянник, то очень скоро я смогу заключить тебя в объятия, и ты вновь обретешь отеческую любовь. Когда же ты подрастешь, я подберу для тебя небольшое имение, где ты сможешь жить в покое и довольстве».

Воины нерешительно переминались с ноги на ногу, не осмеливаясь переглянуться. Тамбал, дальний родственник Бабура, сдавленно охнул, тогда как Али Мазид-бек, дородный вождь из Шахрукийяха в западной Фергане, чьи владения лежали как раз на пути наступающих из Самарканда войск, принялся нервно почесываться, словно в его расшитой овчинной безрукавке вдруг в изобилии поселились блохи. Бабур чувствовал их тревогу. Его дядя был самым могущественным правителем среди потомков Тимура, а Самарканд, через который проходит Великий Шелковый путь из Китая в Персию, окруженный пышными фруктовыми садами и тучными нивами, являлся богатейшим из всех владений Тимуридов. Само его название обозначало «Жирный город», а реку Зарафшан, что протекает под его стенами, именовали Золотым Потоком.

— Думаю, вам понятно, почему я послал самых быстрых гонцов, дабы созвать вас сюда. Нам следует решить, как ответить на эту дерзкую угрозу независимости Ферганы. Да, я юн, но я ваш законный правитель: хутба с моим именем была зачитана в вашем присутствии. С внутренней угрозой, исходившей от Квамбара-Али и его приспешников, я уже разобрался и теперь призываю вас, как повелевает вам честь, постоять за меня против внешних врагов.

Говорил Бабур четко и твердо, слова его отдавались эхом от каменных стен. Эту речь он отрепетировал заранее с помощью Вазир-хана.

Ответом ему было молчание. Уверенность Бабура поколебалась, он ощутил внезапную пустоту в животе. Конечно, при необходимости он мог призвать на помощь Вазир-хана, чей авторитет и холодная рассудительность должны были повлиять на вождей, однако молодой эмир предпочел справиться самостоятельно. Он должен быть сильным…

Постаравшись придать голосу уверенное звучание, он продолжил:

— Нам надлежит действовать без промедления. Если мы ничего не предпримем, еще до следующего полнолуния войска Самарканда будут стоять у наших ворот.

— Что предлагает твое величество?

Али Мазид-бек поднял голову и взглянул Бабуру прямо в глаза. То был один из самых преданных отцовских сподвижников, и Бабур был благодарен за поддержку, которую прочел во взгляде раскосого вождя.

— Войска противника двинутся из Самарканда на восток вдоль реки Зарафшан. Нам следует двинуться в обход и ударить по ним за горами, с севера. Такая атака будет для них полной неожиданностью. Мы покажем моему дядюшке, что Фергана достаточно сильна, чтобы постоять за себя.

Этот план был разработан и предложен Вазир-ханом, но Бабур, несмотря на неопытность, сразу понял, что план хорош.

Али Мазид-бек задумчиво кивнул:

— Ты прав, повелитель. Им и в голову не придет остерегаться удара с севера.

— Мы можем отбить нападение твоего дяди. Это возможно, по крайней мере, на некоторое время. Но что мы будем делать, когда нагрянет — а он нагрянет, — Шейбани-хан? — тихо спросил Тамбал.

В отличие от Али Мазид-бека, он отводил глаза, стараясь не встречаться с Бабуром взглядом.

Бабур сразу ощутил общее беспокойство, вызванное словами Тамбала. Узбекские племена издавна тревожили владения Тимуридов, совершая из северных степей стремительные, опустошительные набеги. Но недавно объединившись под властью нового вождя, Шейбани-хана, они перестали довольствоваться грабежом и теперь грезили о захвате Ферганы, благо обстоятельства, похоже, тому благоприятствовали.

— Всему свой черед, — указал Бабур. — Придет время, разберемся и с узбекской нечистью.

— Но нам необходимы союзники. Ни Фергане, ни любому другому владению наследников Тимура в одиночку не устоять. Узбеки перебьют нас поодиночке, как лис, откусывающий головы курам, неспособным объединиться для отпора, — гнул свое Тамбал.

— Спору нет, союзники нужны, но мы должны искать их как свободные люди, а не насмерть перепуганные рабы, которым нужен хозяин, — указал Бабур.

— Бывает, что раб переживает свободного человека, а когда приходит пора, может и выкупить свою свободу. Если мы примем покровительство твоего дяди, то можем наплевать на узбеков, а когда голова Шейбани слетит с плеч и, набитая соломой, станет украшением гарема, можно будет и снова подумать о независимости Ферганы.

По помещению прокатился приглушенный гомон, и теперь наконец Тамбал взглянул Бабуру в глаза. Лицо его было мрачным, но легкий изгиб губ показывал, что он доволен произведенным его словами эффектом.

Неожиданно Бабур встал, втайне радуясь тому, что маленькая ступенька под троном зрительно делает его выше.

— Довольно! Прежде всего мы отвадим от наших рубежей дядюшкиных вояк, а уж потом, с позиции силы, поищем себе союзников. И решать, с кем вступать в союз, буду я!

Вожди в свою очередь вскочили на ноги — было немыслимо сидеть, когда стоит повелитель, вне зависимости от того, что за мысли таились в их головах. Даже самые свирепые и могучие степные воины подчинялись придворному этикету.

— Мы выступаем через четыре дня. Приказываю вам прибыть сюда со всеми своими людьми. И пусть они будут готовы к бою.

Почувствовав, что на этом лучше закончить, Бабур повернулся и покинул зал, сопровождаемый визирем и Вазир-ханом.

— Ты поступил правильно, повелитель, не допустив дальнейших споров, — промолвил Вазир-хан, едва за ними закрылась дверь.

— А вот я в этом не уверен. Нам придется ждать четыре дня, прежде чем мы увидим, кто откликнется на мой призыв. Возможно, некоторые из них уже шлют гонцов в Самарканд к дядюшке, благо в его власти наградить их более щедро, чем я.

Голова Бабура раскалывалась, он чувствовал себя смертельно усталым.

— Они явятся, повелитель, — прозвучал голос Касима. Это удивило Бабура, потому что визирь вообще редко заговаривал первым. — Хутба с твоим именем была прочтена всего четыре недели назад, и вожди опозорили бы себя в глазах своих кланов, отвернувшись от тебя так скоро и не дав тебе возможности проявить себя в бою. А сейчас, повелитель, если у тебя нет больше для меня приказов, я вернусь к своим обязанностям.

Визирь поклонился и поспешил прочь по коридору.

— Надеюсь, он прав, — пробормотал Бабур и вдруг, дав волю гневу, ударил ногой по стене. Причем не единожды, а дважды. Потом, увидев удивление на лице Вазир-хана, юный эмир опомнился и слегка улыбнулся: пусть ненадолго, но ему все-таки полегчало.



По приближении Бабура к женской половине служанки устремились вперед, оповестить гарем о прибытии владыки. Как это отличалось от еще недавних дней, когда он, беззаботный мальчишка, носился по этим коридорам и врывался в женские покои, так что, даже гладя сына по голове, матушка укоряла его за неподобающее поведение. Ныне ни о чем подобном не могло быть и речи.

Едва оказавшись на подобной сотам из-за множества комнат территории, он приметил быстрый взгляд темных глаз, уловил блеск золотого браслета на стройной лодыжке и вдохнул запах мускуса и сандала. Бабур еще не познал женщины, однако, как бы ни был он юн, красавицы уже старались привлечь его взгляд — даже Фарида, юная вдова Квамбара-Али, которую его мать взяла жить в гарем из сострадания. Женщина хоть и выдерживала траур, но, это от него не укрылось, украдкой поглядывала на Бабура, да и не она одна: он часто ловил на себе дерзкие, призывные женские взгляды.

Его мать лежала там, где он ее и оставил, но сейчас, по крайней мере, заснула. Его сестра Ханзада сидела, поджав колени к подбородку, в углу комнаты и рассеянно играла с ручным мангустом, легонько подергивая окрашенными хной руками за золотую цепочку, крепившуюся к усыпанному бирюзой ошейнику на шее зверька. При виде брата девушка вскочила.

— Ну? — спросила она нетерпеливо, но тихо, чтобы не разбудить Кутлуг-Нигор.

— Посмотрим. Я отдал приказ выступать через четыре дня. Как матушка?

Ханзада нахмурилась.

— Она и слушать никого не желает: твердит, что наш дядя захватит трон, а тебя убьет. Говорит, он хвастался, что Фергана будет славным дополнением к его владениям. Ее послушать, так он всегда презирал нас и в то же время хотел прибрать к рукам. Поэтому отцу порой приходилось устраивать пограничные стычки: из гордости, чтобы показать, что он не боится.

— Ладно, от меня он тоже страха не дождется. Если мы не ответим на угрозу должным образом, то потеряем лицо в глазах остальных преемников Тимура. Я лучше погибну в бою, чем покорюсь.

Голос Бабура преисполнился страсти, которая смутила его, а оглядевшись, он увидел, что мать не спит и, должно быть, слышала все, о чем он говорил с сестрой. Глаза ее были красны от слез, но в голосе, когда она заговорила, слышалась гордость.

— Сын мой, — промолвила она, протягивая к нему руку, — мой юный воин.



«Никогда еще звезды не светили так ярко и их не было так много», — подумал Бабур, глядя на небо с зубчатой стены. Ночной воздух был прохладен и свеж, и, вдыхая его во всю силу легких, он уже чуял приближающуюся зиму, когда реки скует лед и стаи волков спустятся с гор, чтобы осаждать селения в желании поживиться откормленными за лето курдючными баранами.

Всего через несколько часов ему предстояло отправиться в свой первый поход. Аламгир, отцовский меч с рукояткой в форме орла, висел у него на поясе, но отцовские доспехи были ему велики. Правда, Вазир-хан раздобыл ему в дворцовой оружейной более-менее подходящую по размеру кольчугу, усыпанный самоцветами нагрудник, шлем с плюмажем, и сейчас, пробегая пальцами по драгоценным камням, таким же сверкающим и холодным, как и звезды над его головой, гадал, кому из юных Тимуридов принадлежала прежде эта броня. И какова была его участь?

Из конюшен внизу донеслось тихое ржание. Вазир-хан говорил ему, что кони всегда чуют приближающуюся битву. За стенами крепости Бабур видел красные точки: в воинских лагерях уже разжигали древесный уголь в жаровнях. В их свете было видно, как появляются из шатров фигуры: люди разминаются, притоптывают, борясь с холодом раннего утра. Между палатками начали сновать слуги, с просмоленными тряпичными факелами и кувшинами воды.

К удовлетворению Бабура, почти все вожди явились на сбор, и ему предстояло выступить во главе четырехтысячного войска. Небольшого, по сравнению с силами Самарканда, но вполне достаточного, чтобы добиться перемирия и прийти к соглашению.

Наверное, ему следовало уделять больше внимания долгим отцовским поучениям по части воинской стратегии, а то ведь теперь приходится полностью полагаться на советы Вазир-хана.

«Но уж нынче-то я буду учиться быстро, — мысленно обещал себе Бабур. — Иначе нельзя».

Занимался рассвет, зазубренная линия гор четко выделялась на фоне еще бледного оранжевого свечения. Неожиданно Бабур заметил группу всадников, мчавшихся галопом по долине. Может быть, это задержавшиеся воины, теперь боящиеся опоздать к началу похода? Радуясь их рвению, он поспешно спустился по крутой каменной лестнице во двор, чтобы приветствовать прибывших.

Всадники на взмыленных, храпящих конях еще только мчались по подъездной дороге, а их командир уже кричал во весь голос, призывая караульных открыть обитые железом ворота и впустить новоприбывших.

— Стоп! — неожиданно рявкнул Вазир-хан, и спешивший к нему Бабур увидел, что начальник его стражи пристально смотрит сквозь стальную решетку. И было на что — над отрядом реяло зеленое шелковое знамя с изображением изготовившегося к прыжку тигра. Знамя Самарканда.

Передний всадник натянул поводья, и его конь попятился.

— У нас новости, — хрипло выкрикнул воин. — Наш владыка умер.

— Повелитель, держись позади. Это может быть хитрость, — предостерег Вазир-хан, приказывая страже расступиться, открыть ворота и позволить всадникам заехать во двор. Держа руку на рукояти меча, он выступил вперед и потребовал:

— Представься.

— Я Байсангар, командир личной стражи владыки Самарканда. Со мной мои люди.

Лицо Байсангара было покрыто пылью и потом, однако под грязными разводами Бабур увидел изнеможение, сказавшее ему, что это не уловка. Несмотря на предостережение Вазир-хана, он выступил вперед.

— Я Бабур, правитель Ферганы. Что случилось с моим дядей?

— Наш владыка выступил в Фергану, к твоему милостивому величеству, дабы предложить… свою защиту. Мы встали лагерем у быстрой реки и начали наводить через нее переправу, когда на нас, часа через два после рассвета, налетели узбеки. Их нападение было столь внезапным, что началась паника: боевые слоны, верблюды и обозные кони с перепугу понеслись кто куда, круша все на своем пути. Люди сражались отважно, но многие погибли, а когда некоторые уцелевшие попытались сбежать по недостроенному мосту, тот не выдержал и рухнул. Воды реки под ним окрасились кровью, как нашей, так и узбекской, но мы были разбиты.

— А что мой дядя?

— В момент атаки он находился в своем алом шатре, на берегу реки. Когда поднялась тревога, владыка вскочил в седло и поскакал на врага, но стрела пробила ему горло. Он упал на землю и забился в агонии. Мы поспешили к нему, вытащили из-под конских копыт, но даже самые мудрые лекари-хакимы уже ничем не могли ему помочь. Слишком велика была потеря крови: скоро он испустил дух. И как только весть об этом разлетелась по войску, некоторые вожди, устрашившись, отозвали своих людей и разбежались, возвращаясь в свои селения и кочевья.

Голос Байсангара был полон горечи и презрения.

— А почему ты явился сюда?

— Такова была последняя воля твоего дяди. Он решил, что это Бог покарал его за желание овладеть Ферганой, и, уже хрипя и задыхаясь перед кончиной, велел мне просить у тебя прощения, дабы это позволило ему обрести райскую благодать.

По разумению Бабура, это решительно не походило на его дядюшку, но в конце концов, возможно, близость смерти способна изменить человека.

— Чем ты можешь доказать, что говоришь правду?

Единственный глаз Вазир-хана все еще светился подозрением, и своих людей, как приметил Бабур, он держал наготове. Луки были натянуты, стрелы нацелены на Байсангара.

— Вот мое доказательство.

Байсангар запустил руку за пазуху кожаной безрукавки и вытащил оттуда небольшой перепачканный мешочек. Распустил волосяной шнур, стягивавший горловину, достал оттуда крохотный парчовый сверток и бережно развернул. Внутри находилось тяжелое, окровавленное золотое кольцо.

При виде его Бабур сдавленно охнул.

— Вот, — прохрипел Байсангар, — это кольцо Тимура Великого.

На желтом металле было выгравировано изображение рычащего тигра.



На сей раз военный совет проходил в совсем иной атмосфере. Когда Бабур, сопровождаемый визирем и Вазир-ханом, вошел в зал, вожди шумно обсуждали внезапную перемену обстоятельств.

— Известие верное, повелитель, — возбужденно возгласил Тамбал. — Умерший владыка не имел сына и провозгласил тебя наследником. Конечно, его волю будут оспаривать другие правители, но, если не станем медлить, Самарканд будет наш.

Бабур не смог сдержать иронический усмешки.

— А как насчет узбеков? Не ты ли всего несколько дней назад вовсю стращал меня этой напастью? И ведь ты был прав: они только что убили моего дядю, разгромили его войско и разграбили обоз. Может быть, они сейчас тоже положили глаз на Самарканд?

— Может, и так, да только уже, можно считать, осень. Смена сезонов нам на руку. Каждый год происходит одно и то же: с приближением холодов Шейбани-хан уводит свои орды на север, в свое логовище в Туркестане, и не выступает в новый поход, пока не растают снега.

— А ты что скажешь, Али Мазид-бек?

Впрочем, ответ этого человека, все тело которого дрожало, а глаза горели от предвкушения грядущей славы и добычи, Бабур знал заранее. Самарканд был весьма богат, но, что еще важнее, то была древняя столица самого Тимура, центр его державы, город, о власти над которым грезил любой из Тимуридов. Бабур и сам лелеял подобные мечты и теперь прекрасно понимал, что, если упустит представившуюся сейчас возможность, другого шанса ему, скорее всего, не выпадет. А ему вовсе не хотелось прожить долгую, мирную жизнь и, умирая на шелковых подушках, до последнего вздоха сожалеть об упущенных возможностях. Его путь в Рай не должен быть вымощен сожалениями.

Али Мазид-бек оправдал его ожидания.

— Буду краток: надо выступить поскорее, до зимы.

— Вазир-хан, каково твое мнение?

Из-за нехватки времени Бабур еще не обсуждал свои планы с ближайшим помощником и сейчас вдруг испугался: а что, если сейчас, когда его переполняет радостное возбуждение, одноглазый воин вдруг окатит его холодным душем своей рассудительности? Скажет, что он еще слишком юн, одно дело — защищать свои владения и другое — захватывать чужие? Посоветует подождать, указав, что смелость хороша в союзе с благоразумием, а честолюбие — с терпением?

— Тамбал прав. Отведав крови, Шейбани и его узбеки сейчас наверняка скачут к себе на север, прочь от Ферганы и Яксарта. Я, конечно, вышлю разведчиков, чтобы быть в этом уверенным. Другое дело, что и без узбеков наши силы слишком малы для подобного предприятия. Необходимы союзники, если угодно — наемники. Желательно убедить горные племена поддержать нас. Если мы заплатим, они примут участие в походе, а если они примут участие в походе и, конечно, если на то будет воля Аллаха, — наш поход увенчается успехом.

Бабур воззрился на Вазир-хана так, словно только сейчас оценил его по достоинству.

— Назначаю тебя главнокомандующим. Делай, что сочтешь необходимым. Мы должны выступить через две недели.

— Слушаю и повинуюсь, — молвил Вазир-хан, склоняя голову.



Копыта грохотали по промерзшей земле — снова, снова и снова, так, что скоро этот грохот стал казаться единственной реальностью. От усталости Бабура качало так, что ему приходилось цепляться пальцами за конскую гриву. С того момента, как войско выступило из крепости Акши, он скакал в авангарде, оставив обоз с палатками и припасами далеко позади. Вот уже четыре дня, как его войска пересекли границу и вступили на территорию Самарканда, но пока воины Ферганы не встретили никакого противодействия — да и вообще никого, кроме нескольких пастухов.

Бабур поднял глаза. Через час солнце зайдет, но к тому времени их трехсотмильный бросок через горы и быстрые, пенистые реки будет закончен и перед ними замаячат манящие купола великого Самарканда. Возможно, уже нынче вечером они займут столицу великого Тимура. Бабур даже воображал себе, как его встретит ликующая толпа горожан, приветствующих нового владыку из дома Тимура, прибывшего, дабы спасти их от недругов.

Эта мысль придала ему сил: он ударил пятками в конские бока, и скакун, несмотря на усталость, взлетел вверх по склону холма. И оттуда, сверху, ему открылся вид на долину, где за сверкающей полосой реки Зарафшан, на фоне дрожащего неба вырисовывался силуэт Самарканда. У него перехватило дыхание. Быть может, до этого самого мгновения он в глубине души не верил, что Самарканд существует на самом деле. Но теперь все сомнения развеялись. То была не легенда, не обиталище сказочных героев, а настоящий город, населенный людьми из плоти и крови, которых он намерен объявить своими подданными.

Но на юге, в нескольких милях от города, среди знаменитых садов Самарканда, ветви которых еще недавно гнулись от тяжести спелых плодов, душистых яблок, и золотых гранатов, был разбит лагерь. На холодном ветру реяли знамена, над кострами вились дымки. На глазах у Бабура отряд всадников галопом влетел в этот лагерь. Воины со знанием дела лавировали между палатками, тогда как лагерь приветствовал их прибытие ревом металлических труб.

Итак, получалось, что, несмотря на всю спешку, он оказался не первым претендентом на трон, прибывшим в Самарканд. Кто-то опередил его: эта мысль причинила ему чуть ли не физическую боль.

Вазир-хан встал рядом с ним и воззрился на неожиданную картину с тем же негодованием.

— Я отправлю туда разведчиков, повелитель.

— Это Шейбани-хан?

— Не думаю. Лагерь не так уж велик. Непохоже, чтобы они готовились к штурму или хотя бы осаждали город. А Шейбани-хан поступил бы именно так.

— Тогда кто же?

— Пока не знаю. Но дальнейшее продвижение небезопасно. Нам придется отступить, спуститься с этого холма, и разбить лагерь под его прикрытием, чтобы нас не было видно. Будем дожидаться главных сил: к завтрашнему дню они подтянутся.

Заметив разочарование на лице Бабура, Вазир-хан добавил:

— Это холм Кволба, место мечтаний и надежд. Пять лет назад я был здесь с твоим отцом, на этом самом месте, и за нами тоже следовали войска Ферганы. Как и ты, повелитель, он созерцал Самарканд, и увиденное всколыхнуло в нем такие честолюбивые желания, что у него перехватило дух.

— Что же тогда случилось?

— Эмир, твой дядя, был в отлучке — подавлял мятеж западных племен. Самый подходящий момент для атаки, но, увы, — Аллах был не на нашей стороне. В ту самую ночь твой отец, скакавший так, что одна из лошадей пала под ним, был сражен лихорадкой, да такой, что лекари опасались за его жизнь. Нам не оставалось ничего другого, кроме как повернуть назад. Твой отец тяжело переживал это, но такова была его судьба.

— Но почему мой отец и дядя так ненавидели друг друга? Они ведь были братьями?

— Только по отцу, ведь они рождены разными женами. А соперничество пробудилось в них, едва они повзрослели настолько, чтобы понять, что оба желают одного и того же — овладеть городом Тимура. Твой дядя Ахмед был старше на четыре года: он захватил Самарканд и провел остаток жизни, насмехаясь над твоим отцом. Одна беда: твой отец имел то, чего у него не было. Несмотря на бесчисленных жен и наложниц, удовлетворявших его похоть, и все снадобья, что его пичкали лекари, которые он и внутрь принимал, и в промежность втирал, ему так и не удалось обзавестись сыном. Наследником. И это больше, чем что бы то ни было, распаляло его злобу. Вот почему он задумал захватить Фергану и лишить тебя всего. Возможно, даже жизни.

Перед внутренним взором Бабура предстал образ матери, ударившейся в слезы при известии о выступлении дяди Ахмеда. Уж она-то знала всю глубину этой вражды. Однако на пороге смерти его дядя смягчился и отослал племяннику кольцо Тимура. Это ли не знак судьбы? В отличие от отца, Бабур твердо решил воцариться в Самарканде, а не влачить жизнь, сокрушаясь о несбывшемся.

— Поехали, повелитель.

Бабур с трудом подавил искушение пустить коня в галоп и обрушиться на этих неведомых наглецов, посмевших встать между ним и его мечтой, однако у него хватило ума и выдержки, чтобы и медленно последовать за Вазир-ханом вниз, по травянистому склону холма Кволба.

Шатры расставили быстро, но решили обойтись без горячей пищи, дабы дым от костров не встревожил тех, кто стоял лагерем на равнине. Ночь выдалась такой холодной, что Бабур дрожал и ежился даже под толстыми, мохнатыми, остро пахнущими овечьими шкурами, а когда наконец провалился в сон, то, как ему показалось, был разбужен лишь через пару минут.

— Повелитель, есть новости, — промолвил Вазир-хан, стоя на коленях возле постели из шкур. Лицо у полководца было взволнованное, но скорее довольное, чем встревоженное.

— Похоже, мы вмешались в дела сердечные.

— Что ты имеешь в виду?

— Пять дней назад к стенам Самарканда прибыл с войском твой родич Махмуд, сын владыки Кундуза. Но его целью является не город, а девушка, а поскольку в Самарканде разброд и смятение, он намеревался проникнуть в город и похитить ее. Она дочь великого визиря.

— И что же его остановило?

Бабур с трудом верил услышанному: в последний раз, когда он видел Махмуда, сына любимой матушкиной сестры, который был на три года старше его самого, это был веселый, но нескладный мальчишка с прыщами на безволосом подбородке и неудержимой страстью к проказам, из-за чего ему частенько доставалось от старших. Тогда Махмуд был заводилой во всех их детских шалостях и вызывал у Бабура восхищение, но сама мысль о нем как о влюбленном воздыхателе, казалась нелепой и смехотворной.

Между тем лицо Вазир-хана снова помрачнело.

— Перед твоим родичем закрыли городские ворота. Великий визирь сам претендует на власть над Самаркандом, и городом, и всеми его владениями.

— Что дает ему такое право?

— Ничего. В его жилах нет ни капли крови Тимура. А что у него есть, так это реальная власть и деньги. Казна в его руках, а значит, он имеет возможность нанять или подкупить кого угодно.

— Но может быть, когда ему станет известно, что я — родной племянник последнего правителя, прибыл сюда, он образумится? Мои права несомненны, и, сколько бы пригоршней золота ни роздал он окружающим, Тимуридом ему не стать.

Юношеская пылкость в голосе Бабура вновь вызвала у Вазир-хана улыбку.

— Он знает о твоем прибытии, но заявляет, что не может передать трон зеленому мальчишке. Кстати, не собирается он и отдавать дочь Махмуду. Для нее он присмотрел более выгодного жениха — сына правителя Кабула.

— Посмотрим, что у него получится! — вскричал Бабур, вскакивая на ноги, так что овечьи шкуры разлетелись в стороны. — Коня! Мы едем в лагерь к Махмуду.

Занималась заря, когда закутанный в толстые шкуры Бабур, в сопровождении свиты, галопом подскакал к лагерю родича.

— Стой! — донесся из рассветного марева резкий оклик часового. — Кто едет?

— Бабур, эмир Ферганы, желающий приветствовать своего родича Махмуда, отпрыска владыки Кундуза.

За ошеломленным молчанием последовал гомон, потом навстречу прибывшим высыпали воины с яркими смоляными факелам: Бабур, когда они окружили его маленький отряд, даже прикрыл глаза. А потом послышался голос, который он узнал сразу: он, правда, стал ниже и грубее, чем ему помнилось, но остался таким же веселым.

— Добро пожаловать, братец!

Махмуд, с густой копной рассыпавшихся по плечам черных волос, с соколом, сидевшим на затянутой в перчатку руке, выступил навстречу и свободной рукой обхватил Бабура.

— Я тут, с утра пораньше, на соколиную охоту собрался, но, хоть ты и расстроил мои планы, все равно здорово, что приехал. Рад тебя видеть. Прошу.

Он сделал жест в направлении большого, квадратного шатра.

Изнутри шатер был устлан мягкими коврами, а кожаные стены драпировались богато расшитыми тканями. Надев на сокола колпачок, Махмуд усадил птицу на золотой насест, а сам развалился на груде мягких бархатных подушек. Бабур последовал его примеру.

— Мне было грустно узнать о кончине твоего отца. Хороший был человек и славный воин, да покоится он с миром. Мы в Кундузе, само собой, оплакали его надлежащим образом.

— Спасибо.

Бабур склонил голову.

— И теперь, получается, мой маленький братец стал правителем.

— Со временем ты тоже им станешь.

— И то верно, — улыбнулся Махмуд.

— Но сейчас, похоже, ты помышляешь о другом?

Улыбка Махмуда расплылась во всю ширь.

— Если бы ты только видел ее, Бабур. Кожа, как шелк, стройна, как веточка ивы, а ростом чуть ли не с меня. Я поклялся, что заполучу ее, и слово свое сдержу.

— Как ты вообще ухитрился с ней встретиться?

— Не беспокойся, я не переодевался женщиной, чтобы пробраться тайком в гарем великого визиря. Просто в прошлом году она сопровождала своего отца, отправившегося из Самарканда в Кундуз с посольством. Едва они пересекли северный рубеж, так на них напали разбойники, а я как раз был послан с воинским отрядом встречать посла и, когда все случилось, оказался неподалеку. Мы услышали шум схватки и поскакали на выручку. Тогда-то я ее и увидел: она высунулась из-за камня, где пряталась… вуаль потерялась, одежда порвалась…

Махмуд умолк и даже зажмурился, припоминая увиденное.

— Великий визирь должен бы быть тебе благодарен.

— Должен-то должен, но Кундуз не так богат, как Кабул.

Махмуд пожал плечами.

— Ладно, братец, тебя-то каким ветром сюда занесло?

«Остерегайся людей, не выказывающих амбиций», — припомнились Бабуру слова отца, но он не знал, применимы ли они к нынешним обстоятельствам. Может ли быть, чтобы Махмуд действительно прибыл к Самарканду с войском всего лишь ради девушки, как бы ни была она желанна?

Поразмыслив, Бабур решил играть в открытую.

— Эмир Самарканда, хоть и доводился отцу братом, другом Ферганы никогда не был и собирался лишить меня престола. Но в час своей смерти приказал своему воину принести мне это.

Бабур протянул руку и показал надетое на указательный палец, теперь, разумеется, очищенное от крови, кольцо Тимура. Оно было ему немного великовато, но он справился с этим, подсунув под него прокладку из красного шелка.

Металл сверкнул в свете тлевших в жаровне угольев, и он услышал, как у Махмуда перехватило дыхание.

— Ты считаешь себя преемником Тимура?

— Его кровь течет в моих жилах. И я получу этот город.

— В моих жилах тоже течет его кровь, — медленно произнес Махмуд. Их взгляды встретились, и неожиданно оказалось, что ничего мальчишеского в них обоих нет и в помине. Бабур порадовался тому, что прихватил с собой заткнутый за розовато-лиловый кушак кинжал в осыпанных самоцветами ножнах.

— Не беспокойся, маленький братец… хотя, наверное, маленьким мне тебя называть уже не стоит: когда я убил волчат на глазах у волчицы, ее взгляд был не таким свирепым, как только что у тебя.

На лицо Махмуда вернулась улыбка.

— Да, конечно, я явился в Самарканд, понимая, что тут сейчас за настроения, но присмотрись к моему лагерю — со мной всего-то несколько сотен воинов. Разве с такими силами можно осадить город? В мои планы входило лишь ворваться туда и захватить девушку, дабы унять жар в чреслах. — Он скорчил гримасу и выразительно потер промежность.

— Желаю удачи. Да уймется твой жар скорее.

— А как ты, братец? Много у тебя народу?

— Когда подтянутся основные силы, будет больше шести тысяч, причем немало лучников.

На самом деле войско Бабура едва дотягивало до пяти тысяч, но он рассудил, что маленькое преувеличение не повредит.

На Махмуда это, похоже, произвело впечатление.

— Вот уж не думал, что Фергана способна выставить такое войско.

— Помимо ферганской знати и вождей с их людьми, я нанял воинов из горных племен.

— Давай нападем вместе! — пылко предложил Махмуд, схватив Бабура за запястье. — Ты получишь город и голову великого визиря, а мне достанется жена.

— Почему бы и нет? — улыбнулся в ответ Бабур, прекрасно понимая: при столь решающем превосходстве в силах ему не стоит особо опасаться Махмуда, даже если тот тоже все-таки зарился на трон Самарканда.



Пронизывающие зимние ветры, что завывали над равниной два месяца спустя, были ничем, по сравнению с той горечью, что испытывал Бабур, возвращавшийся со своим воинством на восток, в Фергану. Лохматые конские гривы обледенели, копыта вязли, проваливаясь в глубокий снег, надсадно хрипя, лошади выдыхали клубы пара. Кое-где снег был так глубок, что всадникам приходилось спешиваться, освобождая животных от своего веса, и тащиться пешком. Тут уж было не до поклажи: вьюки и переметные сумы оставались валяться на снегу.

«Все не так, как должно бы быть», — угрюмо думал Бабур, теребя кольцо на пальце. Оно все еще было ему велико, и сейчас казалось, что это подчеркивает тщетность его амбиций и постыдное унижение.

Вазир-хан ехал бок о бок с ним, укутанный в тяжелое шерстяное одеяло, с заиндевелой бородой и бровями. Мудрый Вазир-хан, уговаривал его снять осаду, еще когда бледные, чреватые снегом небеса лишь возвестили о неожиданно раннем приходе суровой, неблагоприятной для осаждающих, зимы. Но юный правитель не внял голосу рассудка и продолжал посылать людей на стены, даже когда Махмуд, так и не уняв жар в своих чреслах, увел своих людей домой, а наемные горцы, поняв, что обещанной добычи им не дождаться, бросили позиции. И вот теперь он расплачивался за упрямство и гордыню. Стены Самарканда остались неприступными, великий визирь самовольно, без всякого на то права, властвовал в городе и вынашивал далекоидущие планы, надеясь выдать дочь за сына могущественного владыки Кабула.

— Повелитель, мы вернемся, — промолвил Вазир-хан, как обычно, прочтя его мысли. Замерзшие губы еле ворочались, так что говорил он медленно. — Это был всего лишь поход. Представилась возможность, мы попытались ею воспользоваться, но обстоятельства сложились не в нашу пользу.

— Мне не по себе, Вазир-хан. Как подумаю обо всем этом, мне становится так больно, словно я получил глубокую рану…

— А ты, в известном смысле, и получил ее. Во всяком случае, приобрел опыт ведения военных действий, а это дорогого стоит. В следующий раз мы подготовимся лучше, и ты еще познаешь сладость успеха.

При всей скверности положения, эти слова несколько улучшили настроение Бабура. В конце концов, он был очень молод, являлся правителем собственной державы, и вряд ли с его стороны было такой уж слабостью признание неизбежного: ну, не взять ему Самарканда этой зимой. Слабостью было бы отчаяться, отступиться, но он знал, что не сделает этого, пока живет и дышит.

— Я вернусь! — вскричал он, перекрывая вой ветра, и издал боевой клич, которому научил его отец. И пусть снежная буря поглотила этот дерзкий вызов, в голове Бабура он продолжал звучать.

Глава 4

В Жирный город

Как хорошо, что за столь ранней и суровой зимой последовала столь же ранняя весна.

С балкона своих покоев Бабур смотрел, как мальчишки бросают с берега камни в еще замерзший Яксарт, видел, что лед проламывается и над ним проступает вода. Несколько овец, неосмотрительно вышедших на лед, провалились и были унесены холодным потоком. Их жалобное блеяние разносилось над рекой всего несколько секунд.

На равнине за рекой снова был разбит лагерь: его вожди привели своих людей. На сей раз он разослал гонцов и в более дальние края, призывая кочевые племена с севера, юга, востока и запада, и суля всем богатую добычу. Орды Шейбани-хана еще зимовали далеко на севере, и сейчас, по мысли Бабура, было самое удачное время для удара. Скоро он отдаст приказ о выступлении.

Но прежде чем погрузиться в нескончаемые хлопоты, связанные с самаркандскими делами, юному правителю надлежало оказать почтение матушке, и он поспешил в ее покои. Теперь его отражение в ее полированном бронзовом зеркале было совсем не тем, что в час мрачной растерянности, после внезапной смерти отца. Несколько недель назад он отпраздновал пятнадцатилетие. На его подбородке уже пробивались волоски, он подрос и раздался в плечах. Голос стал глубже, да и кольцо Тимура больше не болталось на его пальце.

— Ты становишься мужчиной, сын мой, — с гордостью в голосе промолвила его мать, одаряя на прощание поцелуем.

И даже его бабушка, похоже, выглядела удовлетворенной. А удовлетворить столь требовательную, строгую старуху, с лицом, сморщенным, словно сушеный абрикос, и острыми, ничего не упускающими черными глазами, было не так-то просто.

— Когда город будет моим, я пошлю за всеми вами.

— Обещаешь? — вздернула подбородок Ханзада.

— Обещаю.

Он наклонился и поцеловал сестру, которая теперь, к немалому удовлетворению Бабура, отстала от него в росте на целых шесть дюймов.

У выхода из гарема он заглянул в открытую дверь, за которой находилось лишенное окон, освещенное масляными лампами помещение. Высокая молодая женщина в корсаже и просторных шароварах из цветастого розового шелка, склонившись вперед, расчесывала длинные, ниспадавшие волосы. Бабур ступил под низкую притолоку.

При виде правителя она преклонила колени, коснувшись лбом пола, и волосы разметались вокруг, словно поблескивающая лужица.

— Привет тебе, Бабур, повелитель Ферганы: да улыбнется тебе Аллах.

Голос ее, низкий, но чистый, выдавал происхождение от северных горцев.

— Можешь встать.

Она грациозно поднялась. У нее были миндалевидные глаза, стройная фигура и медового цвета кожа. В уголке ее комнаты Бабур приметил два грубых деревянных сундука, битком набитых нарядами.

— Я устала с дороги. Велела служанкам оставить меня…

Красавица замешкалась, и Бабур заметил на ее лице нерешительность, словно она не знала, стоит ли говорить дальше. Он повернулся, собираясь уходить: ему еще много куда следовало заглянуть, перед тем как уйти в поход.

— Спасибо, повелитель, что призвал меня сюда, — промолвила она, подступив на шаг, и его обдало мускусным запахом.

Мелочи

— Наложнице моего отца всегда найдется место под моим кровом.

— А его сыну от наложницы?

— Конечно, — ответил Бабур, подавляя вспышку раздражения.

1. ДВОРНИК

Эта женщина, Роксана, дочь мелкого вождя, не имела права задавать ему такие вопросы: он и о существовании-то ее прознал всего несколько недель назад. По каким-то своим соображениям, отец не поселил ее в крепости, но оставил среди своих, с тем чтобы посещать ее и делить с ней ложе во время выездов на охоту. Он никому о ней не рассказывал, и никто в семье знать не знал, что восемь лет назад, когда ей не могло быть больше пятнадцати, Роксана родила ему сына, Джехангира.

Когда через несколько дней после того, как перестал валить снег, в крепость заявился отец Роксаны, никто поначалу не обратил внимания на ничем не примечательного племенного вождя с косматой, неухоженной бородой. Все изменилось, когда он извлек из-за пазухи своего овчинного тулупа свиток, написанный рукой отца Бабура, где прямо говорилось, что Роксана была его наложницей и ее сын — отпрыск владыки. И предписывалось, если с ним что-то случится, взять их под защиту и покровительство.

Узнав об этом, Кутлуг-Нигор и бровью не повела: покойный супруг мог иметь столько наложниц, сколько хотел, не говоря уж о еще трех полноправных женах. Она знала, что он любил ее, видел в ней желанную спутницу жизни и мать его законного наследника: они были близки и физически, и духовно, как, может быть, ни одна другая пара на земле. Их союз омрачал лишь тот прискорбный факт, что лишь двое из рожденных ею детей выжили. Факт существования Роксаны и единокровного брата Бабура для нее ничего не значил — во всяком случае, так она заявила, когда Бабур, смущаясь, затронул эту тему, поскольку вопрос касался сердечных дел его родителей.

В бесконечном ряду темного, незаметного люда, с утра до ночи трудящегося на пользу процветания и удобств столичной жизни, по всей справедливости занимает первое место дворник, этот человек в полосатой шерстяной фуфайке, которого всякий видал миллионы раз; не думайте, чтобы этот предмет был слишком маловажен, — напротив, в настоящее, совершенно пустынное от всяких героических личностей, время дворник может занять довольно видное место. В самом деле, чего хотите вы от истинного героя? Мужества, несокрушимой твердости духа, самоотвержения? Все это, даже в большей степени, вы найдете в столичном дворнике; прибавлю даже, что как истинным героем, так и порядочным дворником нельзя быть, не обладая этими качествами и преимущественно доведенным до высших границ самоотвержением, заставляющим из-за вашего покоя и тепла пожертвовать своим теплом и покоем. Всем, решительно всем вы обязаны этой пестрой, неугомонно работающей куртке; вы в этом тотчас же убедитесь, если только будете иметь терпение проследить хоть один день ее трудовой жизни; одно уже то, что вы будете только наблюдать эту жизнь, измучает вас прежде всего физически, потому что если вы действительно решаетесь познакомиться с программою занятий дворника, то вам нужно подняться чем свет, и тут вы будете изумлены тем, что дворник уже опередил вас: на дворе давным-давно стучит его топор, раскалывающий дрова, фуфайка дворника давно пропотела от швыряния в сарай поленьев и дымится на утреннем морозе; работа идет все шибче и шибче — и скоро вам не угнаться за этой фуфайкой! Вот вы встречаете ее на лестнице с целой горой дров на спине, уставившуюся в землю лбом, осторожно поворачивающую свое тело на изгибе лестницы; спустя немного — дворник попадается вам на той же лестнице с огромными широкодонными ведрами; затем вы видите его на окне магазина, с тряпкой в руке, шлифующего зеркальное трехаршинное стекло, вы видите его со скребком на тротуаре зимою, с ломом — во время гололедицы, с метлой — летом. Эта же пестрая куртка иногда мелькает вам за кулисами театра, с натугой выкатывающая на сцену величественное облако или грандиозную морскую раковину, на которой с невыразимой грацией поместилась балетная героиня… Все, решительно все для вас — и ничего для себя! И это потому, во-первых, что конура, над входом в которую видна дощечка: \"Дворник\", изобилует самыми худшими чертами всех времен года — летней духотой, с быстрыми переходами к лютому холоду, осенней сыростью и гнилью подвального воздуха; словом, изобилует всеми неудобствами, о которых вы давным-давно успели позабыть, если хоть когда-нибудь слыхали о них. Потому еще \"не для себя\" живет он, что где-то в Осташкове существует сын Иван и жена Авдотья; и отписала эта жена Авдотья \"письмо\", где значится, что \"в чистую избу никак им перейти невозможно, потому что подрядчик Иван Семенов не пущает до тех пор, говорит, пока двадцать целковых за стройку не отдадите\". Да еще пишет Авдотья эта, что \"нельзя ли картузик сынку, да ей платок, да два целковых за башмаки еще не отдавали, но что Федор кум и сестрица кланяются и что Гаврило Прокофич недавно погорел. Затем прощайте…\"

— Пусть живет вместе со своим отпрыском, — холодно промолвила она, не желая больше обсуждать этот вопрос.

Но позднее Бабур заметил, что покои Роксане она отвела поблизости от своих собственных, и подумал, что вряд ли это вызвано сочувствием к женщине, оказавшейся в незнакомом окружении. А скорее, желанием иметь за ней пригляд.

— Милосердие твоего величества не знает пределов, — с улыбкой промолвила она. — Твой брат также преисполнен благодарности.

Все это огромной массой забот лежит на плечах столичного дворника; об этом Осташкове, об этой Авдотье и о чистой избе думает он с болью в сердце, потому что за хлопотами приходится думать только украдкой, только в промежутки дум о вашем покое, о чистоте улицы, за укладкой дров, за тасканьем воды. И эти осташковские дела заставляют хватать подходящую минуту, стараться и бегать для кого бы то ни было, лишь бы потом за услугу перехватить \"что-нибудь\".

«Единокровный брат», — подумал Бабур, не ответив на улыбку. Мальчика он пока еще не видел: кажется, тот приболел.

— Не иначе, блохи покусали или овечьи клещи, — съязвила, узнав об этом, Кутлуг-Нигор.

Только что поставил дворник метлу, после продолжительной прогулки с нею по панели углового дома, и, войдя в свою совершенно темную от темноты зимнего вечера дворницкую, отломил огромную краюху хлеба, которой так давно жаждал проголодавшийся желудок, как над самым окном его раздался отчаянный звонок.

— Желаю твоему сыну доброго здравия, — учтиво, но намеренно холодно промолвил юный правитель и, повернувшись, быстро вышел из комнаты, тут же переключившись мыслями на ту великую игру, что ждала его впереди.



— О, шут тебя возьми!.. — произносит дворник, вылезая из своей норы.

Глядя на заполнивших долину всадников, Бабур с гордостью думал о том, что на сей раз он собрал под своей рукой почти восемь тысяч воинов. Помимо подвластной ему знати и вождей, явившихся со своими отрядами, за ним следовали и разномастные орды кочевников, собранных откуда только возможно: вроде диких чакраков, обитавших в горах между Ферганой и Кашгаром, где они разводили коней, овец и лохматых яков. Обозные подводы, увлекаемые длиннорогими быками, скрипели и постанывали под тяжестью военного снаряжения. На сей раз Бабур не желал оставлять место ни для малейшей случайности. На каждом из предшествовавших походу военных советов вновь и вновь рассматривал вопрос о том, что может потребоваться для проведения длительной кампании, начиная от осадных машин и лестниц, чтобы приставлять их к стенам Самарканда, до котлов, необходимых для варки пищи, и инструментов для музыкантов, которые должны веселить и воодушевлять бойцов.

— Дворник! — кричит какой-то франт, стоя в воротах и заложив руки в карманы.

Во время зимнего ожидания Бабур и Вазир-хан размышляли также и о том, как во время своего отсутствия обеспечить безопасность Ферганы. Было решено оставить в качестве регента визиря Касима, в верности и способностях которого у Бабура не было и тени сомнения. Об узбеках пока ничего слышно не было, но в любом случае, при возникновении угрозы, Касим немедленно бы известил владыку.

— Что, что там? Кого надо?

Сейчас важно было предусмотреть любые возможные действия засевшего в Самарканде противника. Бабур прекрасно понимал, что великого визиря, осмелившегося провозгласить себя эмиром Самарканда, его наступление врасплох не застанет. Запасов провизии в городе хватит надолго, а стены и ворота будут защищать многочисленные воины, для обеспечения верности которых у визиря имеется достаточно денег.

— Ты дворник?

После десятидневных переходов впереди замаячил знакомый холм Кволба. Не дожидаясь возвращения высланных Вазир-ханом вперед разведчиков, Бабур погнал своего серого скакуна по свежей изумрудной траве с яркими вкраплениями желтых, розовых и белых весенних цветов. Его конь вспугнул затаившегося в траве фазана: тот взлетел с испуганным криком и хлопаньем крыльев. При виде воспаряющих к небу куполов и минаретов великого города сердце Бабура подскочило в груди. Но он видел, что город защищен высокими, мощными стенами, а внутри его острые глаза заметили еще и второе, добавочное кольцо укреплений, возведенных еще Тимуром для защиты сердца города, цитадель Кок-Сарай. За годы, прошедшие после его смерти, это место снискало мрачную славу: повсюду рассказывали о том, сколько честолюбивых представителей знати и правящих домов, будучи приглашенными в Кок-Сарай на пир, сгинули бесследно: по слухам, они были подвергнуты пыткам, ослеплены или убиты.

— Я! Что угодно?

Он резко остановил коня. Даже с такого расстояния ощущалась настороженность города, словно он был гигантским живым существом, затаившимся в ожидании. Должно быть, множество глаз, с башен и стен, озирали окрестности, дожидаясь появления Бабура и его войск. Наверняка на всем трехсотмильном пути от Ферганы его силы сопровождали шпионы, доносившие в Самарканд сведения и об их численности, и о скорости продвижения.

— Послушай, поди сюда!

Во всяком случае, на сей раз никаких других войск под городом нет, мысленно усмехнулся Бабур, вспомнив неудачный любовный поход своего родича Махмуда. Надо думать, он давно уже унял памятный пожар в чреслах, найдя себе другую женщину, хотя, возможно, до сих пор желает обладать дочерью великого визиря. «Если так, — решил Бабур, — Махмуд ее получит. Она будет послана ему в подарок».

Франт идет в темный угол под воротами.



— Что угодно?

— Ты должен проявить терпение, повелитель, — твердил Вазир-хан каждый день на протяжении последних пяти месяцев.

— Вот тебе… возьми…

Бабур хмуро смотрел на жаровню с угольями, согревавшую их с Вазир-ханом, сидевших возле нее на корточках посреди ближней рощи, подальше от лагеря, где слишком много глаз и ушей. Без тепла было не обойтись: наступала осень, и по ночам холод пронизывал до костей.

— Благодарим покорно!

— В наших рядах завелись предатели. Я уверен в этом. Каждый раз, когда мы идем на приступ или делаем подкоп, враг оказывается предупрежденным и бросает основные силы именно на этот участок, — промолвил Бабур, вороша уголья острием кинжала.

Получив в руку, дворник считает нужным снять шапку и вполне отдается воле благодетеля, который говорит:

— Повелитель, шпионы есть в каждом лагере, это неизбежно. И разве у нас нет своих шпионов?

— Послушай, братец, — не знаешь, кто это такая побежала сейчас?

— Но они ничего не докладывают.

— Куда это-с?

— Доложат, когда будет что. Мы держим город в осаде пять месяцев. У нас воды и снеди вдосталь, а вот противнику уже приходится ужиматься. Скоро они вынуждены будут высылать фуражные отряды, а наши шпионы проследят за ними и вызнают, где у них тайные ходы. Куда невозможно вломиться силой, можно пробраться крадучись.

— Прямо из ворот и потом, кажется, вон в угол?

— В угол-с? Это которая же… в платочке?

Бабур хмыкнул. С того самого момента, как он осиротел, мудрый и уравновешенный Вазир-хан наставлял юного государя в искусстве войны и правления. Бабур высоко ценил это, хотя опыт последних месяцев дал ему едва ли не больше. Знойным, засушливым летом он усвоил, что если трава где-то выше и зеленее, чем в других местах, это указывает на близость воды. Научился поддерживать в своих людях дисциплину и высокий боевой дух даже во время вынужденного безделья, когда не ведется никаких активных действий. Он устраивал игру в поло бараньей головой под стенами, на виду у противника, искушая его лучников испытать свое умение, а по окончании игры этот «мяч» деревянной колотушкой забрасывали в город.

— Да-да-да…

Нынче Бабур умел неслышно подбираться во тьме, во главе отряда к стенам, и приставлять к ним длинные лестницы, обмотанные сверху овчиной, чтобы заглушить стук. И взбирался по ним, но лишь с тем, чтобы отступить под градом стрел, камней и струями горячей смолы. Он пробирался темными, осыпающимися тоннелями, надеясь выбраться по ту сторону стен, неприступных, как горы Ферганы. И так же безуспешно.

— Это, надо думать, Марфуша… швейка.

Днем его воины, обливаясь потом, подтягивали к стенам машины, метавшие тяжелые камни, но обитые металлом ворота Самарканда выдерживали и обстрел из камнеметов, и удары мощных таранов.

— Швейка? Гм! Так, братец, того, поди-ко сюда…

— Не понимаю: владыка Самарканда был моим дядей, я — прямой потомок Тимура. Я пообещал, что не предам город огню и мечу. Почему люди сами не откроют мне ворота? Почему они предпочитают правление узурпатора?

По терпеливой, легкой улыбке, появившейся на устах Вазир-хана, Бабур понял, что опять выказал юношеское неведение, а не мудрость зрелого мужа.

Идут в угол более мрачный, где посетитель шепчет дворнику на ухо и потом произносит:

— Возможно, он управляет ими силой страха. Но не забывай и о том, что люди тебя не знают. После смерти Тимура Самарканд многократно осаждали вожди и правители, жаждавшие славы и золота и оправдывавшие свои притязания родством с великим завоевателем. Твой дядя ведь тоже захватил город силой. Откуда горожанам знать, какой захватчик лучше, какой хуже? К своему визирю они, по крайней мере, уже приспособились и знают, чего от него ждать.

— Понимаешь?

— Будьте покойны!