- Да не учу, просто по-дружески. Ты вот сам сказал, что половина эскадрона у тебя земляки. А в начале года сколько их было? Весь эскадрон?
- Почти. Кого убило, кто ранен.
- Еще зима, весна, и много ли их будет, станичников-то твоих? Десяток-другой? Остальные новые, со стороны. Ты их тоже розгой станешь воспитывать? Согласятся ли?
- Это же крайний случай. Всего и было-то раза три...
- И хватит, Микола. Пока до трибунала не дошло. Мы с тобой первые в ответе будем.
- Мы? - пристально глянул Башибузенко.
- Да, мы.
- За себя боишься?
- Если бы о себе заботился, я бы другое место для такого разговора нашел. Не стал бы среди ночи твое терпение испытывать.
- Трое на одного, - ухмыльнулся Сичкарь. - И никто не видел, прибыл он в эскадрон или не прибыл.
- Ты это оставь, - косо глянул на него Башибузенко. - За открытое слово спасибо тебе, Роман Николаевич, мы ведь тоже ценить умеем. А порядки наши не в один день сложились, и не в один день их ломать, - подумал, добавил со вздохом: - Э-ха-ха, я ведь правила-то не хуже тебя знаю. В старой армии до урядника дослужился, в учебной команде взвод муштровал, как и Семен. Требования жестокие были.
- А мы без жестокости. Климент Ефремович Ворошилов знаешь как нас напутствовал? Чтобы боролись за сознательную революционную дисциплину. За сознательную, - повторил Роман.
- Это чтобы без строгости?
- Очень даже со строгостью, только без всяких оскорблений и унижений. Если наказывать, то лишь по закону.
- Шибко умный ты, комиссар! - заговорил вдруг Калмыков, молчавший до сих пор. - Ой, шибко умный! Хороший балачка твой, язык болтай-болтай, а сам в штабе сидеть будешь? Или с нами воевать будешь? На лошади скакать будешь?
- Для того и приехал, - сказал Леснов.
6
Башибузенко разбудил Романа задолго до рассвета.
- Зачем в такую рань? Выступаем?
- Привыкай, - прокашливался, одеваясь, командир эскадрона. - Кавалерия всегда допреж пехоты встает. Пехотинец - шпынь одинокий. Вскочил, оправился и шагом марш, а у кавалеристов - заботы. Ты сам коня обихаживать будешь или ординарец?
- А ты как?
- Я казак, - не без гордости ответил Башибузенко. - С конем на смерть иду.
- А я что же, по бульвару с ним гулять буду?
- Значит, сам, - удовлетворенно произнес Микола. - Пойдем поглядишь, как я управляюсь, а завтра начнёшь.
И запомни самую главную нашу заповедь: сперва о коне позаботься, накорми его, напои, потом за себя берись. На улице крепко прихватывал предутренний мороз. В сарае, приспособленном под конюшню, показалось теплее. Пахло свежим конским навозом и едва ощутимо чем-то летним, тревожащим, милым... «Сено!» - подумал Роман.
Конь словно дожидался хозяина, заржал тихонько, потянулся к нему мордой. Леснову показалось: сейчас поцелует его усатый Башибузенко, но Микола лишь погладил большой рукой шею коня и сразу принялся за работу. Охаживал бока скребницей, вычесывая грязь и перхоть, стараясь, чтобы шерсть лежала ровно и гладко.
- Блестеть будет, - пояснил он.
Расчесал гриву, челку, хвост. С особым старанием прочистил копыта. Из кармана достал белый лоскуток, сложенный на манер носового платка, осторожно протер коню уголки глаз, ноздри.
- Каждый день так? - полюбопытствовал Роман.
- На отдыхе - каждый. В боях - по возможности, - принимая от ординарца ведро с водой, ответил Башибузенко.
- Сколько же их у тебя перебывало?
- А я везучий. За две войны только третий конь. Одного на германской убило, другого - под Царицыном. Семь пуль из пулемета, все - коню и ни одной - мне. А этот третий, - повторил Микола, похлопывая по крупу. - Полный тувалет у него, теперь можно самим умываться и ложку брать.
Во время завтрака Башибузенко и Сичкарь долго обсуждали, какую лошадь выделить комиссару. Чтобы вид был и чтобы без норова.
- Дадим Мерефу, как раз для новичка, - решил Микола. - Кобылка, конечно, не молодая, резвости нет, зато спокойная. От своих не отстанет, от хозяина не убежит.
Башибузенко сам оседлал лошадь, вывел ее в проулок за сараями, чтобы парод не глазел. Роман хотел прыгнуть в седло, как это делали кавалеристы, но едва не перелетел через кобылицу.
- Чжигит ты лихой, это сразу видать, - снисходительно усмехнулся Микола. - Но все же опаску имей, липший раз не падай. Поводья держишь? Ну, бог в помощь!
Мерефа послушно пошла по дороге. Сидеть в казачьем седле на кожаных подушках было вроде бы удобно, только не оставляло ощущение, что вот-вот сползет седло под брюхо лошади и ты вместе с ним. Да и ноги словно бы раздирало, выворачивало все ощутимее, все сильней. Роман подумал о Калмыкове: с его кривыми - хоть на шаре сиди. Все предки на конях, потому и ноги такие...
Повернул Мерефу, поторопил. Кобылка затрусила легкой рысью, и это оказалось очень неприятно: болтались внутренности, что-то екало у Романа в животе.
- Стременами пружинь! - подсказал Микола. Остановившись возле него, Леснов вполне удачно сполз с лошади и, довольный собой, шутливо щелкнул каблуками ботинок:
- Как, товарищ обучающий?
- Вроде бы щенок на заборе.
- Неужели? - дрогнул голос Романа.
- Все же малость получше щенка, - смягчился строгий наставник.
- А ведь я ездил дома, в лесничестве.
- Е-е-ездил, - презрительно протянул Башибузенко. - По-мужицки, без седла, охлюпкой?
- Верно, охлюпкой.
- А у нас ты по всем правилам впереди эскадрона гарцевать должен... Да ты не робей, не робей, - ободрил он закручинившегося комиссара. - Под моим доглядом превзойдешь эту науку. Сколько я тюфяков-новобранцев на коня посадил! Помяни мое слово: на полном скаку с седла прыгать будешь!
- Ну да, на полном... Хорошо тебе, ты с детства в седле. Шашкой, наверно, еще парнем владел.
- У нас шашка и наган для ближнего боя. Только как ты шашкой рубить будешь, для этого крепкая рука требуется, а у тебя кость треснутая.
- А я левой.
- Даже лучше! - обрадовался Башибузенко. - Так даже ловчей. С левой руки никто удара не ждет, противнику к тебе через своего коня трудно тянуться. Неожиданностью возьмешь. А в правой руке наган. Чтобы на скаку и без промаха... Да ты же у нас один за двоих сойдешь. Ты это самое... универсальный вояка, вот кто!
- Гляди, какие у тебя словечки!
- Мы чать тоже не лыком шиты! - хмыкнул довольный Башибузенко. - Ну, седай на свою Мерефу, представлю тебя эскадрону. И - в дорогу. Пару часов в седле продержишься?
- Сколько надо, столько и продержусь.
- Хотя бы десяток верст для первого раза. А сколько надо - это уж потом, когда на всех нужных местах мозоли набьешь.
7
Поредевший в боях эскадрон насчитывал шестьдесят человек. Первым взводом командовал кубанский казак Кирьян Сичкарь, вторым - Иван Ванькович Калмыков. Третий взвод возглавлял бывший гусар Пантелеймонов - мужчина в годах, неторопливый и неразговорчивый. В эскадроне было два брата Пантелеймоновых, чтобы различать их, одного звали Пантелеймоном Громким (за соответствующий голос), другого - Пантелеймоном Тихим. Он как раз и командовал третьим взводом, а четвертого взвода не было, расформировали из-за малочисленности.
Имелась еще тачанка с пулеметом, две повозки с фуражом и боеприпасами - вот и все хозяйство.
Пропустив эскадрон вперед, Башибузенко и Леонов ехали по степной дороге, напрямик рассекавшей ровные поля, припорошенные свежим снежком. Направлялись на юг, в ту сторону, где ночью светилось зарево, а теперь клубилась, разрастаясь, свинцово-серая шапка дыма.
Продолжая разговор, начатый еще в селе, Микола рассказывал:
- Мы кого в эскадрон берем? Кто ненавидит белую контру и готов сражаться с ней без всякого отдыха и перекура. Какого роду-племени человек, про то не спрашиваем. Хочешь воевать вместе - воюй. В первой-второй атаке командир поглядывает на новенького, как он? Если не финтит, за чужие спины не прячется, принимаем а наше товарищество.
- А если враг проникнет?
- Зачем ему проникать, врагу-то? Что ему в эскадроне делать? Секретов у нас никаких нету, а в атаку вместе с нами ходить, под белые пули себя подставлять ему несподручно. Врагу лучше при штабе обретаться. А у нас надежные оседают. Слышал небось: мы осенью корпус Миронова разоружили, который вроде бы к деникинцам перемахнуть хотел? Из того корпуса я себе двенадцать человек взял. Один, правда, в первые дни убёг. Четверо под Касторной в царствие небесное угодили. Остальные по сю пору дерутся у нас - не нахвалишься. Еще от Махно трое перебежчиков, я их по разным взводам рассовал. Воюют вполне основательно, только пьют зверски.
- А из рабочих есть?
- С этим очень даже негусто. Видишь, на тачанке румяный такой, с прямыми плечами? Нет, не ездовой, а возле пулемета. Он из уссурийских казаков, с самого что ни на есть далекого востока. Но, уж но правде сказать от казака у него только папаха черная, кучерявая. Не к лошадям он, а к железкам привержен. Пулеметчик - лучше не надо. Сам наладит, если сломается. Имя у него короткое - Нил, а фамилия подлиннее - Черемошии. Так вот: фамилию свою он еще одной очередью не выбивает, а имя на любой стене пулями пишет... Форменный мастер. На заводе работал, где пароходы строят, морскую форму носил. А к нам на Волге пристал. Все же казачья закваска перетянула. Чего ему было среди моряков-то...
Слушая Миколу, Роман жалел, что не имеет при себе бумаги и карандаша - записать краткие характеристики. То, что известно о бойцах командиру эскадрона, не узнаешь и за месяц. А товарищ Ворошилов говорил: изучайте каждого, работайте с каждым, помогите каждому...
Раз нет бумаги - запоминать надо.
- Почему у Калмыкова отчество такое странное: Ванькович?
- Это целая история, - весело блеснули глаза Башибузенко. - Вырос он в самых диких степях, возле конских табунов да овечьих отар. По-русски десяток слов всего знал. А тут пришло время на войну призываться. Привезли этих калмыков в воинское присутствие, начали списки составлять, а попробуй разберись, кто, откуда, когда родился? Спрашивают: «Ты кто? Как фамилия?» - «Никакой нету». - «А зовут как?» - «Иваном». - «А отца?» - «Ванькой». - «Тоже, значит, Иван?» - «Нет, Ванька!» И уперся на этом. Отца его хозяин только Ванькой и кликал... Бился писарь, бился и рукой махнул: «Черт с тобой, будешь Иваном Ваньковичем Калмыковым. Мотай из канцелярии, чтобы духа твоего больше не было!» Так и прилепил человеку сразу фамилию и отчество.
- Сменил бы теперь.
- А зачем? Нешто Ванькович хуже других? - сказал Башибузенко. - Может, по-ихнему, по-калмыцки, так даже лучше... А ты не знаешь, как они с Сичкарем к белым ходили? - оживился Микола. - Откуда же тебе знать... Тоже случай был - не враз и поверишь. В октябре заняли мы одну деревню. Белые после перестрелки сами ушли. И оставили в избе большой сверток из мешковины. Наказали жителям: передайте Ивану Ваньковичу Калмыкову. Ну, принесли нам. Развернули - там записка. Белые калмыки, которые у Деникина служат, прослышали о своем земляке, как он свирепо за красных сражается. И предупреждают его: или ты, такой-сякой, переходи к нам искупать свою вину, или мы всю родню твою вырежем, а тебя самого вместе с Окой Городовиковым вздернем на крепком суку... И две веревки приложены. Добротные, петли на них мылом натерты. Только вешай... Тут Иван Ванькович и взъярился. Побелел весь, а скулы так выперли - думал, кожу прорвут. «Я, - говорит, - за этот подарочек заплачу!» Отпросились они у меня на двое суток - он и Сичкарь. Кирьян на любой рыск всегда готов, тем более за дружка постоять... Значит, переоделись они, Иван Ванькович погоны вахмистра нацепил, а Сичкарь черкеску с газырями всегда при себе возит. Прихватили веревки с петлями и ускакали... Я-то сам дурной: не смекнул сказать им, чтобы живьем в плен приволокли...
- Повесили?! - ахнул Роман.
- Нет, не успели. Пристрелить пришлось. Заскочили в хату, где дрыхли те самые, которые записку писали. Разбудили их, потолковали накоротке и сразу к стенке. А повесить времени не было, беляки кругом.
- Какая дерзость!
- Ребята отчаянные, - согласился Башибузенко, довольный произведенным впечатлением.
Между тем клубы дыма, поднимавшегося впереди, становились все выше и гуще, в степи ощутимо потянуло гарью. От командира полка прискакал ординарец, передал приказ: выйти к железнодорожной насыпи и закрепиться правее будки стрелочника, отвлекая огнем внимание противника.
Леснов с трудом поспевал теперь за эскадроном на своей кобыленке. Мерефа-то порывалась на рысь, стараясь не отстать от колонны, но Роману было уже невмоготу. И на земле оказалось не лучше, когда отдал повод коноводу, а сам направился в цепь. Шагал враскорячку, превозмогая боль. Облегчение почувствовал лишь тогда, когда лег рядом с Башибузенко на грязный снег возле рельсов.
Из домов, окруженных голыми деревьями, стреляли белые. Пули впивались в насыпь, щелкали по металлу, отбивали щепки от шпал. Раздавались короткие пулеметные очереди, но все они почему-то шли выше голов. «Вжжжик!» - словно косой махнут.
Постреливали и буденновцы, но редко и вроде бы неохотно. Пальнет боец раз-другой и сползает вниз, перевернувшись на спину. Закуривает или с соседями язык чешет. Лишь несколько человек возле Сичкаря лежали, выдвинув вперед карабины, и били, тщательно целясь, - хотели снять пулеметчика.
Роман подумал, что особой опасности нет, самое время сейчас пройти по всей цепочке, растянувшейся вдоль насыпи, показать себя, нового комиссара, ободрить того, кто в этом нуждается. Но едва поднялся, чтобы осуществить благое намерение, ближайший к нему боец гаркнул зло:
- Ляг, стерва!
- Я тебе не стерва, а военный комиссар эскадрона, - вспыхнул Роман, задетый за живое, но слова его не произвели особого впечатления.
- Ляг, говорю! Пулю глотнуть хочешь?
- Ложись, ложись, Роман Николаевич, - поддержал бойца Башибузенко. - Куда это ты наметился?
- Цепь посмотреть.
- А ее и отсюда видать всю... Давай не торчи, а то вон Саньку дуром в плечо куснула.
- Саньку? Это не вчерашнего?
- Землячка моего, - подтвердил Башибузенко. - Теперь до рожества проваляется.
- В бою не без потерь, - знающе произнес Леснов.
- Это еще не бой, еще только завязка, - усмехнулся Микола. - Вон там по балочке, видишь, пехота перебегает? Как она белых с позиций сшибет, мы на коней и айда! Погоним противника, сколь сможем. А ты с повозками здесь побудь.
- В обозе, значит? - обиделся Леснов.
- Ты сам-то раскинь, Роман Николаевич, куда ты сейчас, такой вояка... Ни верхом, ни пеши. А вдруг Мерефа галоп возьмет - в каких кустах тебя искать будем? Ты уж не спеши, обживайся в седле: твое от тебя не уйдет.
Глава четвертая
1
14 декабря поступила новая подробная директива Реввоенсовета Южного фронта. Климент Ефремович и Семей Михайлович, склонившись голова к голове, читали:
«Ударной группе т. Буденного в составе Конармии, 9-й и 12-й стрелковых дивизий, использовав самым решительным образом для быстрого продвижения пехоты весь наличный транспорт местного населения, стремительным натиском выдвинуться в район Донецкого бассейна и, заняв железнодорожные узлы Понасная, Дебальнсво, Иловайская, отрезать все пути отхода для Добровольческой армии в Донскую область. Для занятия Таганрога выделить достаточной силы конную группу. Обращаю внимание т. Буденного, что от быстроты и решительности действий его ударной группы будет зависеть весь успех всей намеченной операции».
- Весь успех операции, Семен Михайлович, сознаешь?
- Это очень правильно Егоров нам пишет, - сказал Буденный, закручивая в стрелку усы. - Я теперь утром и вечером заместо иконы на большую карту гляжу. Вострый клин вбили мы между Донской и Добровольческой армиями.
- Как бы не затупился клин-то! - поосторожничал Ворошилов.
- Нет уж, кровь с носу, а своего добьюсь, к Таганрогу прорвемся, хоть и далеко еще он от нас. А тогда что? Надвое расколятся тогда все белые силы. Добровольческой армии либо в Крым подаваться, либо в Одессу.
- Эта армия - основная опора всей контрреволюции на юге страны.
- Вот и я так прикидываю. Отколем добровольцев - белые на Дону закисать начнут. И на Кубани тоже.
- Сами-то по себе не закиснут.
- Поможем, - улыбнулся Буденный.
- Это одна сторона дела, - уточнил Климент Ефремович. - Есть и другая, тоже очень важная. В наших руках окажутся уголь и металл Донбасса, донецкий пролетариат вольется в наши ряды. Белые тоже это со пылают, а генерал Мамонтов особенно.
- Они стягивают против нас всю свою кавалерию: Донской, Кубанский и Добровольческий конные корпуса.
- Вот и говорю - не затупился бы клин. Нам ведь важно не просто наступать, а двигаться стремительно, чтобы не успели деникинцы разрушить шахты, взорвать заводы.
- Кровь с носу! - повторил Буденный, стукнув тяжелыми ножнами шашки. - До Азовского моря дойдем. А вот дальше как? - глянул вопросительно, пристально: - Вправо поворачивать, к Днепру, на Украину? Или влево - на Ростов, на Дон, на Кубань?
- Куда прикажут.
- Приказать-то по-всякому можно, - Буденный петлял вокруг да около, не спеша высказать заветное, тревожащее: - И справа врагов хватит, и слева в достатке. Только вот какая линия получается, - решился он. - Вправо, на Украину, никому идти неохота, и мне самому тоже. Тамошних рожаков у нас, почитай, совсем нет. А слева, за Ростовом, родные места. Кого ни возьми - с Дона, с Сала или с Маныча. Там семьи остались.
- Мы регулярная армия, Семен Михайлович.
- Да ведь наши края тоже освобождать надо. Вот бы мы за милую душу!
- Не можем мы сами выбирать направление наступления.
- Пущай товарищ Егоров и товарищ Сталин нам директиву спустят. Подсказать бы им.
- Семен Михайлович, курочка еще в гнезде... У нас пока Донбасс впереди.
- Курочка-то снесется, по всему видать. И ежели мы всем нашим Реввоенсоветом решим, что самый резон поворачивать к Дону, то и наверху нас послушают. А на Украине других частей хватит, которые от Киева и от Харькова на белых жмут. Так что надо бы нам в разговоре со штабом фронта одну линию держать.
- Да я вроде согласен, - Ворошилов почесал лоб тупым концом карандаша. - Но подход какой-то анархический: куда желаем, туда повернем.
- Не только куда желаем, но и куда выгодней, где от нас пользы больше. Там люди веселей драться будут. Добровольцами пополнимся, земляками... Поддерживаешь, Клим Ефремович? - Буденный упорно именовал его Климом, хотя еще при первом знакомстве, под Царицыном, Ворошилов поправил шутливо: «Климентом меня кличут, ежели по всей форме». - Поддерживаешь, значит, али что? - повторил он свой вопрос.
- Ладно. Будем в одну точку бить, - сказал Ворошилов и заметил, как потеплели после этих слов обычно холодные, будто ледяные, глаза Семена Михайловича.
2
Ординарец приоткрыл дверь, спросил негромко;
- Чай будете?
- Потом, потом, - рассеянно махнул рукой Ворошилов, занятый своими мыслями...
Есть в военном деле особенность, которая плохо поддается учету, но влияние которой очень велико, - это боевой дух войск. Зависит он от многих причин: от веры в правоту своего дела, от общего положения на фронте, от обеспеченности всем необходимым, от понимания каждым бойцом своей роли в развернувшихся событиях. Дело, конечно, не в настроении одного человека, получившего плохое письмо из дому или, к примеру, до костей продрогшего в зимнем дозоре, - дело в том, какое настроение, какой дух у всей массы людей, рядовых и командиров, которые составляют полки и дивизии. Когда бойца гонит вперед только приказ, когда думает он не о победе, а о сохранении своей жизни, пытаясь укрыться в любой канавке, отсидеться в окопе, в подвале - это одно. И совсем другое, когда боец ищет любую возможность разбить или оттеснить врага, когда сотни и тысячи отдельных стремлений сливаются в единый наступательный порыв.
Как раз такой порыв владеет теми войсками, которые гонят сейчас на юг деникинцев. Почему? И сил у белых не меньше, и опыта вполне достаточно, а вот поди ж ты: красноармейцы наносят удар за ударом. Вдохновляет воинов Советской республики недавняя победа над Колчаком, снявшая угрозу с востока, развеявшая мрачную завесу над Уралом и Сибирью. Окрыляют успехи на Южном фронте. И надо, чтобы политработники больше рассказывали бойцам о наших достижениях. Пусть знают люди.
Шарахнулись вражеские генералы: от Москвы пробежали половину пути до Черного моря! Добить бы поскорее Деникина: ведь его войска - последняя надежда белых, последний их крупный козырь. Если и останутся еще козыри, то уже послабее, помельче.
Так размышлял Климент Ефремович, покачиваясь на упругом диване в командирском отсеке бронепоезда. Полулежал, ослабив ремни. Собственно, пришел сюда не отдыхать, - уединился, чтобы поработать над статьей для армейской газеты. Вывел на листе заголовок: «У ворот Донецкого бассейна» - и отложил карандаш. Перестук колес, плавное движение да и сама обстановка уютного маленького купе настраивали на спокойный лад, располагали к раздумью.
За два года гражданской войны, ведя основные боевые действия вдоль железных дорог, и красные, и белые соорудили на скорую руку множество различных бронепоездов. Обычные пульманы, теплушки обшивали сталью или железом, а чаще из-за нехватки времени и материалов блиндировали изнутри мешками с песком, оставляя бойницы для пулеметов. Артиллерийские орудия - на платформах. Настоящих бронепоездов - со специальными паровозами, с тяжеловесными вагонами-черепахами из клепаной стали, с пулеметами во вращающихся бронеколпаках, с орудиями в башнях - таких бронепоездов насчитывались единицы. И этот, целехоньким захваченный у противника дней двадцать назад, был как раз из их числа.
Построили его иностранные инженеры, команду обучали французские инструкторы, оставившие в поезде привезенный ими запас продуктов и табака. Непривычный сладковатый табачный дух до сих пор держался в купе. Некурящий Ворошилов запахи улавливал очень чутко. Он и в купе-то ушел не столько от разговоров, сколько из-за отупляющего махорочного дыма, висевшего в плохо проветриваемом вагоне, где разместился полевой штаб армии. Какая уж работа над статьей! Один Семен Михайлович целую дымовую завесу создает. Как достанет свою жестяную коробку с самосадом, как свернет «козью ножку»... Впрочем, какую там козью, коровью...
Тяжело, конечно, терпеть табачную вонь, но Климент Ефремович смирился с этим, сам настоял, чтобы Реввоенсовет с полевым штабом разместились в пульмановском вагоне, а вагон этот был прицеплен к бронепоезду, у которого и паровоз безотказный, и защита надежная.
Справедливости ради надо сказать, что идея насчет бронепоезда принадлежала хитрому Ефиму Щаденко, и высказал он ее очень своевременно, сумел ослабить одно из главных расхождений между Ворошиловым и Буденным. По укоренившейся привычке Семен Михайлович не мог сидеть на месте, управлять из штаба. Так и рвался в дивизии, в бригады, сам руководил боями, рискуя норой упустить из виду весь ход сражения. Климент Ефремович несколько раз говорил ему об этом. Подчиненные командиры должны знать всегда, где Буденный, чтобы в любой момент связаться с ним, доложить обстановку, получить указания. А попробуй разыскать Семена Михайловича, если он в атаку впереди полка ускакал!
Бронепоезд был хорош тем, что позволял полевому штабу двигаться вместе с войсками, в гуще их, и в то жа время являлся совершенно определенным пунктом местонахождения Реввоенсовета. Сюда стекались сведения, отсюда исходили приказы и распоряжения. А если уж крайне нужно Буденному съездить в дивизию, которая наступает в стороне от железной дороги, на это не требуется много времени. В общем бронепоезд устраивал всех, тем более что, двигаясь от станции к станции, можно было поддерживать довольно устойчивую связь со штабом Южного фронта.
Ночью отряд бронепоездов прибыл в Сватово. Все пути здесь были забиты эшелонами, которые деникинцы не успели угнать. С трудом расчистив главную линию, бронепоезда двинулись дальше, вслед за 4-й кавалерийской дивизией, наступавшей совместно с 9-й стрелковой...
Климент Ефремович опять попытался сосредоточиться на статье. Она должна быть ясной, призывающей к конкретным действиям. Но прежде всего самому надо понять и оценить особенности сложившейся обстановки.
Вспомнился недавний разговор с Семеном Михайловичем о том, что, разрубив вражеский фронт и дойдя до Таганрога, надо повернуть влево, в те места, где возник отряд Буденного. Не в этом ли стремлении многих кавалеристов своеобразие момента? На войне далеко не всегда бывает так, чтобы общие цели борьбы непосредственно совпадали с личными интересами всех участников событий - от солдат до крупных военачальников. А сейчас совпадали, усиливая боевой порыв.
Еще 4 октября, когда белогвардейцы шли на Орел, по сомневаясь в успехе, когда все враги революции ликовали, подсчитывая, сколько километров отделяют деникинцев от Москвы, в «Правде» была напечатана полная оптимизма статья Владимира Ильича «Пример петроградских рабочих». В ней четко говорилось, что именно предпринять, чтобы отразить вражеский натиск и самим двинуться вперед. Даже направление будущего стратегического наступления указал товарищ Ленин: от Орла на Курск и на Харьков. Военным руководителям, Главному командованию оставалось только принять к сведению разумный совет. Это они и сделали, подготовив соответствующие планы движения красных войск на юг, к Харькову, и дальше - на Донбасс.
Говорилось в статье и о наступлении на Дону, к центру казачества. Одно другому не мешало, а только содействовало, заставляя врага распылять силы.
Судьба Климента Ефремовича и судьба Екатерины Давыдовны тоже накрепко связаны были с Харьковщиной и особенно с Донбассом. До революции подпольно работали в этих местах. После Октября воевать пришлось. Здесь в марте 1918 года создал Ворошилов 1-й Луганский социалистический партизанский отряд, воевал с немцами, с петлюровцами, с белоказаками. Отсюда пробивался на восток, уводя шестьдесят эшелонов с донецкими шахтерами и металлистами, с их семьями, с военным имуществом, формируя на ходу боевые части, которые потом отстояли Царицын.
В ту пору, покидая под натиском противника щедрый край, столь необходимый для республики, Климент Ефремович много раз повторял на митингах, в разговорах с товарищами: мы вернемся сюда, расплатимся с врагами за все горе, за все перенесенные муки...
Он рывком поднялся с дивана, затянул портупею, решительно подчеркнул заголовок статьи. Кончик карандаша заскользил по бумаге, едва поспевая за нахлынувшими мыслями:
«Непобедимая славная Красная Армия снова подошла к Донецкому бассейну. Еще пара недель - и красные полки вступят в царство угля, железа, машиностроения, соли и других благ, которыми изобилует этот богатейший район России. Революционный народ получает принадлежащие ему богатства, которыми на время завладели злые хищники...
Пролетариат и крестьянство, руководимое большевиками (коммунистами), проливают свою и врагов своих кровь за свои собственные интересы, за вольный труд, за светлую жизнь и равенство всех людей. И революционный народ с замиранием сердца следит за отчаянной борьбой своих лучших сынов с вековечными врагами, которые не хотят дешево отдать Донецкий бассейн. Подлый враг знает, что Донецкий бассейн в руках народа - это осиновый кол в гнусную голову контрреволюции.
Когда у нас будет уголь, загромыхают поезда железных дорог, развозя народу соль, сельскохозяйственные машины, мануфактуру, заработают заводы и фабрики и отопят рабочие центров свои холодные жилища.
Свободней вздохнет измученный народ. Прибавится сил для борьбы с насильниками - фабрикантами и помещиками. И легче ему будет начисто покончить с контрреволюционными полчищами Деникиных и мамонтовых.
Крепче же сожми винтовку, красный воин! Получше приготовься, красный храбрый кавалерист, и стройными стойкими рядами сметем деникинские банды с лица пролетарского Донецкого бассейна!»
Закончив работу, он на отдельном листке написал Екатерине Давыдовне, попросив ее прочитать статью, поправить, если будет такая необходимость, и поскорее печатать. Кавалеристы молодцы, они идут вперед, ломая все сроки. Как бы не запоздала статья!
Положив бумаги в пакет, велел немедленно, с нарочным, отправить в политотдел армии.
Увлекшись делом, он не обратил внимания на то, что усилилась, участилась пальба. Звуки стрельбы настолько были привычны, что совершенно не тревожили его. И только когда от взрыва дрогнул тяжелый стальной вагон, Климент Ефремович насторожился. Бронепоезд сбавлял ход и наконец замер на месте. Тяжело посапывал паровоз. Слышался гомон голосов, ржание коней, раздавались команды.
Распахнув массивную дверь, Ворошилов выпрыгнул на свежий, неистоптанный снег. Бронепоезд стоял на каком-то разъезде. Впереди и сзади дымили другие поезда бронеотряда. Совсем близко, метрах в семидесяти от железнодорожного полотна, пролегала дорога, по которой двигались войска: кавалерия вперемежку с пехотой.
Мороз не особо чувствовался, но ветерок продувал, конники кутались в бурки, а у кого не было, повязали башлыки, подняли воротники полушубков, бекеш, шинелей. Лиц почти не видно, знакомых не различишь. Но вот появились сани с патронными ящиками, следовавшие за колонной, и Ворошилов узнал комиссара из москвичей.
На ходу сел в сани, вызвав удивление комиссара;
- Товарищ Ворошилов? Откуда вы?
- С неба свалился! Эскадрон твой где?
- А вот, впереди. Двигаемся в составе полка.
- Сам почему не с людьми?
- Лошадь еще не освоил, но я осваиваю, и уже неплохо, - порозовели щеки Леснова, - Только на большое расстояние пока не могу. Башибузенко сам предложил: езжай в санях, а в бой, в атаку, вместе со всеми...
- Как у вас взаимоотношения?
- Все нормально, товарищ Ворошилов. С бойцами знакомлюсь, начал работать. Беседу провел о положении в республике и на фронте. И в быту всякие случаи. Вроде бы мелкие, а заботы требуют.
- Людей, людей готовь в партию... Ну, успеха тебе! - Климент Ефремович на повороте ловко соскочил с саней. Леснов, приподнявшись, радостно улыбался ему вслед.
Ворошилов помахал рукой. Хорошо, что увидел парня. Одиноко, наверно, чувствует он себя среди новых людей, в непривычной обстановке. А тут - несколько деловых фраз, несколько теплых слов, и сразу бодрости больше у человека, уверенности. Надо посоветовать комиссарам дивизий собирать молодых политработников, чтобы поговорили, обменялись опытом, почувствовали локоть друг друга.
По неглубокому снегу Климент Ефремович пошел назад к бронепоезду. С подножки штабного вагона стремглав скатился невысокий плотный командир в серой кубанке, с черными усами на бронзовом скуластом лице. Это же начальник 4-й кавдивизии!
- Ока Иванович? Куда торопитесь?
- Бегим, пока башкам цел! - коверкая второпях слова, ответил Городовиков. Птицей взлетел в седло, стрельнул горячими глазами:
- Семен шибко злой!
И умчался напрямик по белой целине.
- Что это с Окой Ивановичем? - осведомился Ворошилов, входя в салон. Буденный бросил на стол, покрытый большой картой, звякнувший циркуль.
- Жалуется?
- Нет, сам видел: выскочил он как ошпаренный.
- Мало я ему всыпал! - Семен Михайлович еще не остыл, голос звучал жестко: - У него какой был приказ? Ввести в бой все наличные силы, захватить станцию Меловатку. А он, видишь ли, бригаду в резерве держит на всякий случай, он сам себе голова.
- А результат? - Ворошилов доброжелательностью своей старался успокоить Семена Михайловича, по тот продолжал гневаться. Взял циркуль, повертел в руках и опять бросил.
- Остановили его белые - вот и результат. Задержали, подтянули свои части. Укрепились в Меловатке, теперь трудно их вышибить. А это у нас главное направление.
- Но и без резерва начдиву тоже нельзя.
- Вот и он, вместо того, чтобы приказ выполнять, рассуждать начал... А на кой черт ему собственные резервы, если вслед за его дивизией, во втором эшелоне, стрелковая дивизия двигается и всегда может его поддержать... Привыкли только на свои силы надеяться.
- Семен Михайлович, привычку-то сразу не преодолеешь, взаимодействию в один день не обучишься. Мы с тобой новое дело тоже не без труда осваиваем.
- Его дело - приказ выполнять.
- Теперь выполнит, будь уверен, - улыбнулся Климент Ефремович.
- С опозданием. Внезапность потеряна. Вот она, Меловатка, - сказал Буденный, вновь склоняясь над картой. - По совести сказать, я тоже, как и Городовиков, не ожидал, что белые туда столько сил стянут. Держатся за нее, как голодный за булку.
- Может, решительный бой хотят дать у ворот Донбасса?
- Вполне может быть, - согласился Семен Михайлович.
3
- Статья напечатана, Клим, - сказала Катя.
- Быстро! И без поправок?
- Все, как было.
- Ну, спасибо! - он очень дорожил мнением Кати и не удержался от вопроса: - Действенно получилось?
- Помнишь наш разговор, Клим? Тогда, за картошкой?
- Я думал о нем.
- Ты можешь писать доходчивее, живее, теплее.
- Зато все изложено точно - как болт в гайку!
- Да, Клим, сплошное железо. Ты последнее время вообще слишком сдерживаешь себя во всем.
- Такая должность, Катя... А моя статья - это ведь призывы, лозунги для всей нашей армии, начиная от самых сознательных коммунистов и до рядовых неграмотных бойцов. Чтобы до всех дошло. Это, если хочешь, своего рода директива нашего Реввоенсовета. А в директиве главное, чтобы все было определено четко и ясно... Обстановка так диктует, понимаешь, Катя?
- Не знаю, Клим, - задумчиво ответила она, и в голосе ее прозвучал не столько упрек, сколько сомнение.
4
«Рана зажила, батенька, а нездоровье ваше - от угнетения духа, - резюмировал врач, известный хирург, привезенный к Мамонтову. - Переутомились, развлечься надобно, встряхнуться. С дамами, знаете ли, тру-ля-ля», - маленькая сухонькая ручка его произвела этакий легкомысленный жест.
Веселый старичок попался и недалек был от истины. Что значит легкая боль в ноге для кавалерийского генерала?! При хороших, новостях он совсем забывал о ней, да только вот радующих сообщений почти не поступало. Неприятность за неприятностью. И после каждой давала себя знать рана, а в последние дни стало еще побаливать сердце, чего не случалось никогда прежде. Оно билось непривычно сильно и часто, а потом накатывала вялость, генерал задыхался, распахивал форточку ила даже окно. Это он-то, который еще недавно, летом, носился в открытой автомашине по полю боя, среди разрывов, увлекая вперед казаков. Было вдохновение, был подъем. Впереди - матушка первопрестольная, еще усилие - и они в Москве, и конец Совдепии...
Не смогли, не сумели, просчитались в чем-то. Перенапрягшаяся пружина лопнула. Не осталось надежды, объединяющей белые силы. Что теперь? Начинать с самого начала? Но кому? У всех усталость и равнодушие. Офицеры откровенно поговаривают о Париже, о спокойной Швеции. Мобилизованные солдаты разбегаются при первой возможности. Фронт с грехом пополам держат казаки, которым ничего другого не остается. За границей их никто не надет, хочешь не хочешь, а защищай подступы к своим станицам и хуторам. Придут красные - припомнят пролитую кровушку. Но как ни закалены казаки двумя войнами, стойкость их тоже имеет предел. Деникин и его приближенные готовы на все, лишь бы удержать Донбасс. Тут и сырьевые ресурсы, и интересы иностранных предпринимателей, которые оказывают немалую помощь белой армии. За десять эшелонов донецкого угля - эшелон с военными грузами! А генерал Мамонтов думал о другом: как сохранить костяк своих кавалерийских соединений, основу для возможных формирований в будущем. Ведь еще два-три удара Буденного, и иссякнет сила казачьих полков, порвутся внутренние связи, войска превратятся в неуправляемую толпу.
Чтобы предотвратить это, нужна победа. Хотя бы маленький, но ощутимый, окрыляющий успех. Он позволит на какое-то время остановить продвижение красной конницы, казаки получат отдых, можно будет пополнить дивизии, навести порядок. Потом, вероятно, опять начнется отход, но планомерный, от рубежа к рубежу.
Штабные офицеры предлагали организовать прочную оборону вдоль Северского Донца, однако Мамонтов был против. Пассивной обороной красных не удержать. Они обойдут справа и слева, добьются своего. Есть только одиы способ: нанести неожиданный контрудар там, где у Буденного меньше сил, вырубить, уничтожить его передовые части. Это ошеломит, задержит красных, заставит их действовать осторожней.
Терпеливо ожидал Мамонтов выгодного момента. И наконец дождался. Ночью поступило сообщение разводки: вдоль железной дороги к станции Меловатка движется 4-я кавалерийская дивизия красных. Одна. Другие дивизии Буденного находятся на значительном удалении от нее, быстро прийти на помощь не смогут. Правда, за 4-й кавалерийской дивизией следует пехота неустановленной численности, но она, по мнению Мамонтова, серьезной угрозы не представляла. Он вообще пренебрежительно относился к пехотинцам, а к красным - тем более. Вооружены они слабо, обмундированы из рук воя плохо. По снегу - в лаптях. Им только в избах сидеть, чтобы ноги не обморозить.
Поборов самолюбие, Мамонтов связался с генералом Улагаем и генералом Шкуро, попросил их выделить для контрудара все, что смогут. Те понимали, что сейчас не до распрей, обещали помочь.
Мамонтову удалось быстро и незаметно собрать у Меловатки вдвое больше сил, чем располагали красные. Оставалось только надеяться, что на этот раз капризная фортуна повернется наконец лицом к белому воинству.
5
Эскадрон долго стоял в окраинных садах, неподалеку от станции. Так долго, что Роман Леснов утомился от напряженного ожидания и промерз в своих ботинках с обмотками. А привычным к походной жизни кавалеристам хоть бы что. Привязали коней к деревьям, к столбам, дали им сена. Разожгли костерки из досок сломанного забора. Кто чай кипятил, кто картошку варил, кто просто руки грел над огнем, веселя товарищей шуткой-прибауткой. Людей было много: весь полк раскинулся цыганским табором. Раздавался громкий смех, и даже гармошка пиликала, словно не было близкого боя, томительной неясности.
Роман, любивший четкость и определенность во всем, никак не мог понять, что происходит. С утра наступали наши и отбросили белых за Меловатку, а теперь стрельба опять гремит на улицах, угрожающе разрастаясь и приближаясь. Все больше появлялось раненых, не только кавалеристов, но и пехотинцев. Они говорили, что противник жмет с двух сторон, у белых много пушек и пулеметов, простым глазом видно, как подходят к врагу резервы.
- Раненые завсегда с перепуга набрешут, - посмеивался Башибузенко, хлопая нагайкой по высокому лакированному голенищу. Но Леснов угадывал в глазах его тревогу.
В садах, в огородах, в чистом поле за крайними мазанками все чаще рвались снаряды, оставляя черные, зияющие среди снега воронки. Один снаряд боднул землю так близко, что долетели до Романа мерзлые комья. Сорвался с привязи и умчался чей-то буланый конь. Всерьез никто не пострадал, только командиру третьего взвода Пантелеймону Тихому твердый комок шлепнул прямо в физиономию, расквасил нос. Сичкарь и еще один боец быстро обмыли лицо Пантелеймонова теплой водой, сделали перевязку, оставив лишь щели для глаз. Но поврежден нос был сильно, кровь продолжала сочиться, на повязке проступило и расплывалось пятно.
Появился командир полка, такой же рослый, как и Башибузенко, казавшийся просто огромным в своей необъятной бурке. Потолковал о чем-то с Миколой, потом они вместе подошли к Леснову. Тот представился. Командир полка хмыкнул неопределенно.
- Ишь ты, комиссар, значит... Слышал про тебя. На досуге почаевничаем, если живы будем, про Москву антиресно послухать... А сейчас задача такая... Где пулеметчик?
- Здесь, - подбежал, поправляя черную папаху, Нил Черемошин.
- Вникай. И ты, комиссар, тоже. Полк вон туда пойдет, где колокольня. А тут фланг открытый. Балка из степи прямо к домам выводит, по ней в самый раз казакам подобраться.
- Снежно, - сказал Черемошин.
- Пеши. Али пластунов двинут. Если они тут просочатся, нам туго придется.
- Одного пулемета мало, - прикинул Роман. - Степь большая.
- Степь не ваша забота, там прикрытие есть. Самая опасность из этой балки. Чтобы ни один казак... Без приказа не отходить. Могу быть в надеже?
- Не отойдем, - сказал Леснов.
- Тут хата разваленная, а фундамент прочный, - деловито пояснил Черемошин. - Мы среди кирпичей приспособимся. И сектор обстрела широкий...
- Сами, сами соображайте, - командир полка покосился на ноги Леснова и - к Башибузенко: - Что это у тебя кавалерист в обмотках? Обмундировать не можешь? Мне заботиться?
- Упустил! - у Миколы разом побагровело лицо. - Пригляделся, не замечал. Исправлю!
Через несколько минут сады опустели. Остались на месте бивака догорающие костры, да воробьи суетились возле кучек свежего навоза. А стрельба переместилась еще ближе, вроде бы даже крики были слышны.
Роман оглядел свой малый отряд. Расторопный Черемошин вместе со вторым номером уже установил в развалинах «максим». Туда же неуверенной походкой, не отрывая от лица левую руку, прошел Пантелеймон Тихий, расстегивая деревянную коробку маузера. Леснов - сам четверт - взял из саней винтовку.
Только устроились они среди груд битого заиндевевшего кирпича, вдали, в степи, замельтешили черные фигуры всадников: появились казачьи разъезды.
- Во как они наметились! - беспокойно заерзал возле пулемета Нил Черемошин. - Прямо в тыл норовят выскочить. Перехватят железку - вся дивизия в кольце!
- Ты не туда смотри, - у Пантелеймона Тихого голос вообще был слабый, а сейчас, когда мешала повязка, звучал шепеляво и неразборчиво: - В балке-то пешие зашевелились.
- Этих я враз подсеку! - уверенно и даже вроде обрадованно произнес Черемошин.
- Не надо, - остановил его Леснов.
- А чего? Патронов в достатке.
- Их только четверо. Разведка. Мы их винтовкой отпугнем, чтобы пулемет не раскрыть. Как, Пантелеймонов?
- Винтовкой, - поддержал тот.
Роман с детства стрелял неплохо. Еще отец когда-то учил без промаха бить из берданки. И сейчас не хотелось осрамиться перед товарищами. Аккуратно передвинул планку прицела, прочно утвердил локти. Метился в белогвардейца, который шел левее других: длинный, тощий, полы шинели подвернуты под ремень. Чтобы наверняка не промазать, наводил не в голову, а в грудь.
Срез мушки точно совместился с прорезью прицела. Роман плавно нажал курок. Белогвардеец взмахнул руками и опрокинулся навзничь, будто от сильного толчка. К нему кинулись двое, и тут Леснов сгоряча допустил ошибку. Надо было метиться спокойно, свалить хотя бы еще одного беляка, а он заторопился, начал бить быстро и, выпустив всю обойму, лишь подранил пластуна. Тот побежал обратно, хромая. А из балки навстречу ему поднялась, вероятно, целая рота. Быстро пошла вперед, умело растягиваясь в цепь.
- Давай! - крикнул Леснов, не ожидавший, что атака начнется так скоро.
- Сейчас они у меня прикурят, сейчас прикурят! - насмешливо приговаривал Черемошин с таким выражением лица, какое бывает у мастеров, принимающихся за привычное, хорошо знакомое дело. Нажал гашетку - и в цепи сразу рухнули трое.
Да, такой виртуозной стрельбы Роману видеть не доводилось. Черемошин бил на выбор, очень короткими очередями, в три - пять патронов. Порой даже, тщательно прицеливаясь, одним - как из винтовки. А когда белые приблизились, длинно полоснул вдруг по центру. Очередь влево, затем вправо, опять прямо перед собой. Белые, не ожидавшие встретить такой отпор, откатились иазад, укрылись в балке, оставив на снегу десятка полтора темных бугорков.
- Фу-у-у! - выдохнул Черемошин, вытирая пот, струившийся из-под черной косматой папахи.
- Ну, ты мастак! - похвалил Леснов. - Тебе только призы брать!
- Да чего уж там, на ровном поле каждый сумеет, - застеснялся Черемошин.
- Командир эскадрона говорил, что ты всеми системами пулеметов владеешь?
- Нет, всех-то много. А я «льюис» и «гочкис» знаю. Ну и «максим», конечно.
- Воюешь ты первоклассно, человек грамотный... С программой партии нашей знаком?
- А как же! По этой программе бьемся.
- В партию тебе надо.
- Нет, - сказал Черемошин, поворачиваясь к Леонову. - Нельзя мне, комиссар.
- Это еще почему?
- Невразумительный я.
- Какой? - удивился Роман.
- В пятнадцатом году работал на военном заводе, как раз для пулеметов детали обтачивал. Ребята, которые в большевиках, мне доверяли. Прямо даже задачу ставили: иди с народом толкуй. А я не умею, не научился. Вроде бы знаю, про что говорить, в голове держу, а язык чужой. И неловко людей учить. Что я, выше их разве стою? Ну, ребята и рассердились: невразумительный, мол, ты, Черемошин.
- Языком работать - это не главное.
- А как же? У партийного первое дело на всяких собраниях и митингах речи произносить. Только у меня не получится.
- И не надо, дорогой ты наш товарищ! Чудило ты, право! - восхищенно толкнул его в плечо Роман. - Тоже нашел вескую причину! Да большевик на фронте - это прежде всего в бою пример для других. А ты, можно сказать, образцово «максимом» своим беляков крошишь!
- В партию я всей душой, - улыбнулся обрадованный Нил. - Только бы речи не говорить.
- Все, друг, после боя подавай заявление!
- Я тоже подам, - сказал Пантелеймон Тихий, очень внимательно слушавший их разговор. - Не свалит меня нынче беляк, тоже попрошу, чтобы в партию записали. Определяться надо и мне, и брательнику.
Леснов не успел ответить: стремительно нараставший вой снарядов заставил всех прижаться к земле. Два разрыва вскинулись в саду, еще два начисто снесли небольшую хатенку.
- Нас нащупывают, - откашливаясь, прохрипел Черемошин.
- Ты слышал меня, комиссар? - спросил Пантелеймон Тихий.
- А как же, как же... Очень мне приятны такие слова. Завтра обсудим. Или даже сегодня вечером...
- Сегодня не получится. Здесь до ночи работы хватит.
Второй номер пулеметчиков, малорослый, похожий на мальчишку боец, завозился в ямке, оглядываясь:
- Патроны в санях... Испужается лошадь, сорвется...
- Сколько там? - поинтересовался Леснов.
- Два ящика.
- Как, Черемошин?
- Тащи сюда, только поосторожней, - ответил Нил. Боец побежал согнувшись, огибая деревья. Он еще не скрылся из глаз, как вновь засвистели снаряды. Грохот заложил уши. Посыпалось земляное крошево, ветки. Снова рвануло. Затем в наступившей тишине Роман с трудом различил голос Черемошина, догадался, о чем он говорит: из балки опять высыпали пластуны. Но теперь не в полный рост, а осторожно, перебежками.
С этой секунды время для Леонова словно бы остановилось. Не было больше ни треска выстрелов, ни разрывов, ни дыма, ни криков. Вроде один на один остался с теми черными, настойчивыми, опасными, которые приближались к нему, стараясь убить его. Ловил на мушку ускользающую фигуру, нажимал спусковой крючок, передергивал затвор, опять целился. И так много раз, бесконечно. Судя по тому, как опустел подсумок, расстрелял половину запаса, сто пятьдесят патронов. Сколько же на это ушло времени?
Отложив, наконец, винтовку с горячим стволом, он удивленно поглядел вокруг. Будто в незнакомое место попал, так все изменилось. Солнца почти не было видно: маленький багровый шарик плыл, ныряя, среди клубов дыма, поднимавшегося над горящими хатами. Деревья искалечены, сад изрыт воронками, снег присыпан землей. Маленький боец, второй номер, лежал метрах в семи от Романа, распластав руки, будто сгребая рассыпанные желтые патроны. Боец вроде бы сделался еще меньше, Леонов не сразу понял, что у полузасыпанного трупа оторваны обе ноги.
Роман, ахнув, скорей повернулся к товарищам. У Пантелеймона повязка на лице вся стала черной от грязи и копоти, в прорези маски лихорадочно блестели глаза.
Черемошин ловким, точным движением вынул из пулемета какую-то деталь, протер, поставил обратно. Захлопнув крышку, произнес озабоченно:
- Патронов еще на одну такую атаку.
- Я рассыпанные соберу.
- Погоди, погоди, комиссар. Вон чего там деется!
Вдали, в открытой степи, где виднелись недавно казачьи разъезды, скопилась уже густая масса конницы. Четырьмя большими группами кавалеристы изготавливались к атаке.