— Вот тут. По прямой, действительно, километров десять… Сейчас полночь, а светать начнет в шесть. Можно успеть, а?

— Трудно, Витя. Судя по словам женщины, там взвод стоит. А то и больше.

— Возьму с собой человек сто, — уверенно, как о деле уже решенном, сказал Дьяконский.

— Сам поведешь?

— А кому же еще? Тебе нельзя. А мне не в первый раз по немецким тылам путешествовать. Ну, я людей подниму. — Виктор взял автомат.

— Переправляйся через брод против просеки. В лесу немцев нет, — напутствовал Бесстужев. — А женщину на лошадь посади. Пешком она не угонится…

Через полчаса отряд Виктора сосредоточился на западном берегу. Реку переходили по пояс в холодной воде. Это вынужденное купание взбодрило не успевших выспаться красноармейцев. Километра два пробежали бегом. Дьяконский был впереди. Растянувшуюся по просеке цепочку замыкал худой и длинноногий старший сержант Носов, считавшийся неутомимым ходоком.

Женщина, не проехав и половины пути, попросила помочь ей слезть с лошади.

— Не умею, — сказала она, будто прося извинения, — Больно мне, лучше пешком пойду.

Лес кончился. Тропинка пересекла широкое ровное поле, а потом раздвоилась. Женщина повернула вправо и первой спустилась в заросший кустами овраг.

— Теперь скоро, — предупредила она.

На окраине парка, окружавшего детский дом, Виктор остановился, подождал, пока подтянутся все красноармейцы. Тут отряд разбился на две части. Старший сержант Носов должен был со своей группой подобраться к главному входу, который охранялся часовыми, и, затаившись, ждать. В случае, если немцы поднимут тревогу, Носов должен был или уничтожить их, или заблокировать в доме.

— Только, пожалуйста, стреляйте поменьше, — попросила женщина. — Детей не пугайте.

— За это не ручаюсь, гражданочка, — ответил Носов. — Это уж как получится.

Виктор повел своих людей к задней стене дома, куда выходила дверь из подвала. С этой стороны деревья подступали к двухэтажному кирпичному зданию почти вплотную. Только неширокая аллея отделяла парк от стены. Под деревьями гуще была темнота. Ветер шелестел листвой, заглушая звук шагов.

Дьяконский вслед за женщиной пересек аллею, спустился по каменным ступеням подвала. Стараясь, чтобы не скрипнула, открыл тяжелую, окованную железом дверь. В лицо пахнуло сыростью, потянуло гнилью. Виктор зябко пошевелил плечами.

— Нагнитесь, — зашептала женщина. — Тут арка… Держитесь за мою руку, здесь еще три ступеньки.

В дальнем конце подвала тускло горела лампа с закопченным, наполовину отбитым стеклом. Возле нее сидела на ящике старушка в очках с жидкими растрепанными волосами. Она дремала, прислонившись спиной к столбу. А вокруг нее, на тюфяках, на соломе и просто на голых досках спали дети. Бормотали во сне, чмокали губами. Им было холодно, они сбились так тесно, что нельзя было разобрать, где чья рука или нота. Некоторые прикрыты сверху какими-то тряпками.

Старушка вздрогнула и, уставившись в темноту, спросила тревожно:

— Кто здесь?

— Тише, я пришла, — ответила женщина.

— Варенька, милая! Ты вернулась? Одна?

Их голоса разбудили детей. Поднял голову один, другой, потом зашевелились, задвигались все. Виктор видел заспанные грязные лица, посиневшие от холода. Дети не плакали, не переговаривались между собой, они только вертели головами, с испугом глядя вокруг, будто высматривали, откуда грозит опасность.

Виктор поймал на себе взгляд расширенных удивленных глаз. Он шагнул ближе. Девочка лет семи, лежавшая на досках с самого края, вскочила вдруг на ноги, кинулась с криком к нему, прижалась к ноге, вцепившись кулачками в подол гимнастерки.

— Дядя, уведи меня!

И сразу же бросились к нему все остальные, окружили его, теребили, плакали, протягивали руки.

— Меня возьми!

— Дяденька, и меня тоже!

Виктор поднимал их, выбирая, которые поменьше, передавал стоявшим сзади бойцам. А те, по цепочке — дальше.

— Тише, ребята, тише! — успокаивали детей старушка и Варя. — Красноармейцы возьмут всех, никого не оставят. Вы только не кричите, а то фашисты услышат.

Испуганные, дрожащие ребятишки, очутившись на руках Виктора, прижимались к нему, холодными ручонками охватывали его шею. Подавляя жалость, он с силой отрывал их от себя.

Наверху глухо, едва слышно, протарахтела автоматная очередь. Потом тишина. Виктор подумал с надеждой, что это может быть, часовой выстрелил просто так, для острастки. Но не прошло и минуты, как наверху раздался частый треск, ухнули разрывы гранат.

— Спокойно, — громко скомандовал Виктор. — Все остаются на местах! Продолжать работу!

Он верил Носову. Парень надежный: ляжет сам, а немцев из дома не выпустит. Лишь бы только не подоспело к фашистам подкрепление…

Стрельба усилилась, гранаты рвались почти непрерывно.

— Товарищи! Берите оставшихся! Кто сколько может! — крикнул Дьяконский. — Женщины, светите!

Сам схватил троих, сгреб в охапку, пошел к двери, сгибаясь под тяжестью. Уже возле самого выхода кто-то налетел на него в темноте, едва не сбил с ног, поторопил:

— Скорей шевелись! Это ты, командир? Давай пацанов!

После подвала на улице казалось гораздо светлее. Выстрелы звучали громко. С противоположной стороны дома из окон над парадным входом били немецкие автоматы и станковый пулемет. Наши ручные пулеметчики отвечали им короткими очередями.

Виктор — бегом в парк. Дети стояли в гуще деревьев. Вокруг них — красноармейцы с оружием наготове.

— Все тут? — спросил Дьяконский.

— Все, все! — поспешно ответила ему Варя.

— Берите ребят на руки, — приказал Виктор бойцам. — Женщины идут впереди. Трое автоматчиков и авангард. Двое сзади. Взводный, командуй!

Красноармейцы, разобрав детей, скорым шагом пошли по тропинке. Проводив их, Виктор возвратился к усадьбе.

Дом горел изнутри. Из окон первого этажа выбрасывались острые язычки пламени, лизали белые стены. Со звоном лопались стекла.

Перебегая от дерева к дереву, Виктор добрался до цепи, залегшей метрах в ста пятидесяти от здания. Разыскал Носова. Старший сержант сидел на корточках возле кирпичного фундамента ограды, стрелял из ручного пулемета, просунув ствол между чугунными прутьями решетки.

— Ну, как у тебя? — толкнул его в бок Дьяконский.

Носов повернул мокрое от пота лицо, багровое в свете пожара.

— Видишь, фрицев поджариваем. Еще полчаса — и живьем сгорят. Я уже на ту сторону дома людей послал, чтобы не дали из окон прыгать.

— Сам в драку полез или они начали?

— Понимаешь, часовой ихний на нас наскочил. Ну, мы сразу вперед. Прикончили фрицев, которые на первом этаже дрыхли. А потом немцы сверху гранаты кидать начали. Пришлось сюда отойти.

По чугунной решетке над головой дробно забарабанили пули.

— А, черт! — выругался Виктор. — Из автомата лупит… Кончай представление, Носов. Немцы помощь подтянут, ударят с тыла, тогда не выскочим отсюда.

— Эх, командир, охота мне послушать, как фриц на огне визжать будет!

— В другой раз послушаешь… Я людей снимаю. Ты дай еще десяток очередей и догоняй нас.

Юрий Бесстужев не спал, ожидая возвращения Дьяконского. Изредка задремывал, но тотчас же просыпался, спрашивал у Черновода, нет ли известий от Виктора.

Ближе к утру на западе возникло зарево пожара. Немецкое боевое охранение на той стороне реки всполошилось, открыло стрельбу. Ополченцы ответили.

Опасаясь, что фашисты займут просеку и отрежут отряду Дьяконского путь возвращения, Бесстужев переправил на западный берег взвод красноармейцев, приказав им не допустить противника в лес.

От Виктора прискакал наконец связной на лошади, доложил, что все благополучно и отряд подходит к реке. Юрий не выдержал и сам переехал на лодке через Ворсклу, чтобы встретить бойцов.

Было уже совсем светло, когда на просеке появились автоматчики головного дозора и с ними воспитательница Варя. Она шла рядом с красноармейцами, одетая в полную военную форму: в пилотке, в просторной гимнастерке, в шароварах, подвернутых на щиколотках, но босая. У Черновода не нашлось для нее подходящих сапог.

Остановилась возле Бесстужева, поднялась на носки и молча поцеловала его в щеку. Он пробормотал что-то и отвернулся, смущенный.

Мимо него проходили красноармейцы с детьми. Одни тащили ребятишек на закорках, другие прижимали к груди. Маленькие дети спали на руках у бойцов.

В конце колонны на плащ-палатках несли раненых и убитых. Бесстужев наклонился над мертвым, узнал его. Это был красноармеец, отступавший с их полком от самой реки Прони. Открытые, остекленевшие глаза безучастно смотрели в серое небо.

Бесстужев снял с головы пилотку.

Рядом остановился Виктор Дьяконский. Сел на пенек, сказал негромко:

— Ну, вот, Юра, все в порядке.

— Ты последний?

— Там еще Носов хвост прикрывает… С детьми-то что теперь делать будем?

— Сейчас в тыл на подводах отправим.

Воспитательница Варя, стоявшая в стороне, подошла к ним, попросила:

— Товарищи командиры, вы хоть скажите, как вас звать-величать. Подрастут ребята, помнить вас будут.

— Ни к чему это, — устало махнул рукой Виктор, — Нас много, всех не упомнишь.

* * *

Из дневника полковника Порошина


7 сентября 41 г. Москва. Живу у Ермаковых. Настояла на этом Неля. Пока я ездил на Южный Урал, в моей квартире взрывной волной выбило раму. У Ермаковых веселей, люди вокруг. Евгения Константиновна ворчит на советскую власть, которая даже немцев не может побить. Меня и Степана зовет не иначе как «красными командирами» и утверждает, что мы ни к черту не годны. Я ей отвечаю: время покажет. Неля много работает на заводе, устает, девочка, зверски. Ночью спит так, что не слышит бомбежки. К своей двери прикрепила объявление: «Внимание! Во время налетов будить строго воспрещается!»
10 сентября 41 г. Москва. Сегодня вернулся домой рано. Никого нет. Можно посидеть с дневником. Впечатлений и событий уйма. Две недели провел на Южном Урале. Новостройка. До войны — маленький рабочий поселок. В январе туда подвели железнодорожную ветку. Начали строить военный завод. Он вступил бы в действие через два года. Теперь приказ — через два месяца. Когда ехал туда, думал: за такой срок невозможно. Однако нет преград энергии человека и энтузиазму. Это не громкая фраза. Это на самом деле.
Там, где был поселок, уже целый город. Палатки, бараки, землянки. Вокруг ровная, опаленная солнцем степь. Жара, духота, пыль. На поле — кирпичный корпус. Еще нет крыши, но уже смонтировано оборудование, работают станки. Рядом каменщики начали возводить новый цех. Они строят стены вокруг станков: этот цех тоже введен в действие. Началась сборка танков.
Подходят эшелоны с запада. Разгружают оборудование эвакуированного завода. Люди прямо из эшелона идут в цех. Работают по двенадцать часов. Русские, украинцы, казахи, башкиры — все вместе. Много комсомольцев. Местных, с Урала. Девушки роют котлованы под фундамент. Одна худенькая, черная, будто обугленная. На руках от лопаты кровяные мозоли. Ей делают перевязку. Я приказал идти в медпункт, а потом отдохнуть. Посмотрела снизу вверх, глаза сердитые. Сказала: у меня отец на фронте и два брата.
Людей не надо агитировать, убеждать. Они знают, как нужен завод. При мне был опробован первый танк. Люди плакали от радости. Ведь эта броня — для их братьев, отцов, мужей. Воюет не только армия, воюет весь народ, и в этом наша главная сила.
Завод начал давать новые танки Т-34. С каждым днем все больше. Он станет работать на полную мощность в установленный срок. И этот завод и многие другие: авиационные, артиллерийские, оружейные.
Помню споры несколько лет назад. Некоторые наши военные теоретики вкупе с производственниками утверждали, что нужно выпускать как можно больше танков тех образцов, какие приняты на вооружение. Другие возражали: нельзя делать ставку на БТ, у них слабая броня. Надо искать, конструировать, дать армии надежные танки — средние и тяжелые.
Долго спорили. На наше счастье, в дело вмешался Центральный Комитет. В ЦК собрали военных и конструкторов. Обсудили все и решили немедленно приступить к созданию новых танков. Теперь у нас есть Т-34 — самый лучший танк из всех, какие я знаю. И у нас и за рубежом. Есть теперь тяжелые КВ. Их мало, войска задыхаются без техники, но эти новые машины уже поступают в части. И чем дальше, тем больше.
Теперь, в эти трудные дни, стало особенно ясно, какой правильный курс держала наша партия. Курс на индустриализацию и коллективизацию. Мы со Степанычем как-то разговорились об этом. Ермаков вспомнил такие цифры: в 1929 году вся Красная Армия имела на вооружении только 7 тысяч орудий и около 200 танков и бронемашин. Это — мизерное количество. Тогда у нас почти не имелось заводов, мало было шахт, рудников, электроэнергии. Делали ширпотреб. Крестьянин ковырялся с сохой на своем клочке. Даже не верится, что все происходило только двенадцать лет назад! Двенадцать лет — но каких! Это был штурм, мирный штурм! Мартены, домны, электростанции! Пятилетки дали нам новую индустрию, создали прочную сырьевую базу в деревне.
Не будь этого, мы оказались бы сейчас голыми перед фашизмом. Нам нечем было бы воевать.
12 сентября 41 г. Москва. От Степана письмо. Обороняется на реке Судость. Пишет, что жив, бодр, прочно врылся в землю. Просит узнать про Игоря Булгакова. Ездил к нему в госпиталь на Пироговку. У него в палате пять девушек-студенток. Шефствуют над раненым. Младший политрук Булгаков — ныне гордость всего их второго курса. Ходить он еще не может, не срослась кость. Голова цела. Мечтает вырваться из богадельни и вернуться в свою дивизию. О чем и просил меня. Врач сказал, что думать об этом рано, лежать нужно еще месяца два.
14 сентября 41 г. Москва. Последнее время — кровопролитные бои в районе Киева и под Ленинградом. А на Западном фронте сравнительно тихо. Если в начале войны немцы двигались вперед по всему фронту одновременно, то теперь рывками, то в одном, то в другом месте. Они вынуждены останавливаться, отдыхать, пополнять потрепанные части.
Сейчас уже можно подвести некоторые итоги. Да, мы отступили, отдали большую территорию. Да, наши потери велики. Но немцы не смогли сломить нас. Планы фашистов сорваны дважды. Они рассчитывали захватить Москву через месяц после начала войны. Прошло уже почти три месяца, а фронт стоит в трехстах километрах от столицы. Фашисты рассчитывали добиться решающей победы за десять недель выйти на линию Ленинград — Москва — Ростов, захватить эти города. Но до сих пор фашистам удалось приблизиться только к Ленинграду.
Гудериан, Гот, Клейст — «мастера» молниеносной войны. Гитлер надеялся на их опыт и танки. А мы сорвали эту надежду. Молниеносной войны не получилось. Война становится затяжной. Близится зима. Я думаю, что сейчас немцы будут рваться вперед особенно упорно.
16 сентября 41 г. Москва. Начальник отдела вернул мне рапорт о переводе в действующую армию. Без резолюции. Только сказал: «Разорви». Это уже второй рапорт. Степан, старый хрыч, воюет, а я — курьер. Вероятно, полечу в Ленинград с пакетом. Положение там усложнилось. Город блокирован, связь по воздуху и через Ладожское озеро, Непоправимая потеря — немцы разбомбили склады имени Бадаева, где хранились основные запасы продовольствия. Сгорели мука и сахар. Восполнить запасы нет возможности. Моя задача — уточнить на месте перспективы снабжения войск.
17 сентября. Неля, девчонка, коза! Еще так недавно я звал ее куклой, кукленком. Не могу понять, что со мной! Неужели? Боюсь произнести это слово. Я вдвое старше ее. А она сказала. Пришла вчера и сказала сама. Я не знал, что ответить… Милая, чистая девушка! Я всегда скучал, долго не видя тебя, но ведь это было совсем другое чувство…
Сегодня Неля уехала со своим цехом далеко, в Сибирь. Стояла на подножке вагона в стареньком ватнике, в платочке, такая родная мне… Мы не будем близки, это невозможно…
Простился нарочно холодно, поцеловал в щеку. Неля не плакала. Я мог заплакать. Она увезла с собой что-то привязывавшее меня к Москве. Раньше я не замечал, это было привычно. А теперь пусто и очень, очень одиноко. Хочу написать ей, рассказать что-то. Но что? Сентименты? Смешно. Написать шутливое? Грустно… Трудно будет девочке на новом месте, но как я могу помочь ей?
Говорят, что влюбленные женщины смелеют, а мужчины глупеют. Это верно. Голова — чужая.
19 сентября 41 г. Я в Ленинграде, в Смольном. С этим местом связаны воспоминания молодости. Идешь по парку. Повсюду чистота, порядок. Слева — купола старинного собора. А впереди прекрасное здание. Строгое, массивное и в то же время легкое. Даже сочетание красок на редкость удачное. Желтый цвет фасада служит фоном для белой колоннады.
В этом здании я видел Сергея Мироновича.
Сейчас в Смольном — мозг обороны. Здесь и штаб, здесь и гражданское руководство. Немцы знают об этом. Их самолеты каждый день разыскивают Смольный. Но найти непросто. Фасад скрыт густой маскировочной сеткой, сливается с парком. Крыша и сторона, обращенная к Неве, разрисованы под цвет осенних деревьев. Немецкие летчики, потеряв надежду, бомбят по площади. Рассказывают, что 8 сентября бросали особенно крупные бомбы, ориентируясь на мост Петра Первого. Самолеты заходили из-за Невы, правее моста. Результат — прямое попадание в Дом крестьянина в 250 метрах от Смольного.
Командный пункт Ленфронта — глубоко под землей. Звуки разрывов раздаются глухо. Мигает электричество. Ощущение такое, будто находишься в гробнице. Воздуха в подземелье не хватает. Девушки-телеграфистки, работающие на многочисленных аппаратах, дышат широко открытыми ртами, обливаются потом. Часты обмороки. Девушки работают по восемь — двенадцать часов. Для меня даже три часа показались вечностью.
Положение с продовольствием быстро ухудшается. Населению урезали норму. Войска пока еще получают полный паек. Нельзя ослаблять солдата в бою. Но увы — в самое ближайшее время норму придется пересматривать. Надежда на Ладогу. Продовольствие течет слабым ручейком. А нужна река.
Но и продовольствие — не главное. Судьба города на волоске. Бои в Урицке и под Пулковом. Это рядом. На фронт уходят отряды рабочих. С кораблей снимают краснофлотцев Балтфлота. Ленинград будем защищать до последней возможности. Если немцы войдут, то только по трупам.
21 сентября 41 г. Ленинград. Не погода — черт знает что! Как по заказу немецкой авиации. Раньше в это время — дожди и туман. Мокрые тротуары и крыши. Романтичная ленинградская осень. А сейчас — ясно, сухо, тепло. Бомбежки и артобстрелы. Тысячи зажигалок — все время пожары. В городе каждый сейчас является солдатом. Ребятишки дежурят на крышах. Женщины строят доты в фундаментах угловых домов. И те, кто стоит в длинных очередях за хлебом, тоже солдаты. Смерть всюду.
Разыскал квартиру Альфреда Ермакова. Хозяйка встретила причитаниями. Ничего не знают о нем. Месяц назад Альфред не вернулся с работы. И с той поры никаких известий.
Куда он исчез? Погиб? Уехал? Или опять «отмочил» что-нибудь, как выражается Степан? Не знаю, что написать Степе.
Немцы на окраине. Я остаюсь в Ленинграде до конца. Здесь фашистов встретит огнем каждая улица, каждый дом и каждый чердак. И мне найдется здесь место. А пока я с интендантами Ленфронта занимаюсь подсчетами: сколько и каких продуктов осталось на складах военведа и гражданских организаций. Увы, не внушает опасения только соль — ее много.


* * *

Альфред Ермаков считал себя принципиальным противником насилия в любой форме. По его мнению, военные люди были попросту бездельниками, пиявками, сосущими кровь общества. Они ничего не производят, только пожирают средства. Надо ликвидировать военных во всем мире, тогда некому будет воевать. Ну, а поскольку они существуют, то пусть и стреляют друг в друга. Лично Альфред подобной глупостью заниматься был не намерен. Работа его над диссертацией близилась к концу, и он думал главным образом только о ее защите. В армию его не призвали, дали бронь. Да и зрение у него слабое.

Город был охвачен каким-то сумасшествием. Все от мала до велика собирались на фронт, маршировали по улицам с винтовками. Альфреду это казалось противоестественным. Люди раньше были такими милыми, добрыми, и вдруг в каждом из них пробудился зверь, проснулось стремление убивать. Ермаков тоже записался в народное ополчение, но лишь потому, что так поступили все работники их института. Да и дома соседи начали было смотреть косо. Хозяйка квартиры Сазоновна, женщина пожилая и мягкосердечная, потихоньку вздыхала, избегая встречаться с ним. Старик пенсионер здоровался сквозь зубы, а на кухне громко рассуждал о паразитах, у которых хата с краю… «Человека снаружи не определишь, — философствовал он перед женщинами. — Бывает здоровый бугай, а нутро гнилое. Мускулы большие, а душой слаб. Трус, значит. А я всю жизнь хлипкий или, по-другому выразиться, тощий. Но духу меня вот какой, — показывал он крепкий сухой кулачок. — Я на любое дело иду. Мне никакой рыск не страшен!». — «Это верно, когда выпимши, на тебя никакого удержу нет», — соглашалась Сазоновна, стараясь смягчить выпады пенсионера, адресованные ее квартиранту.

Записываясь в ополчение, Альфред надеялся, что никаких серьезных изменений в его жизни не произойдет. Поначалу так оно и было. Три раза в неделю ополченцы изучали винтовку, противогаз и ходили строем. Но в первых числах сентября их перевели на казарменное положение, выдали оружие и форму. Случилось это совершенно неожиданно. Ермаков попросил разрешения сходить домой, отнести чертежи. Но лейтенант, назначенный командиром их роты, коротко ответил: «Нет!» А когда Альфред начал настаивать, лейтенант прикрикнул на него и послал подметать пол.

Ермаков впервые столкнулся с такой грубой силой, он был потрясен и оскорблен этим. Он уже не принадлежал сам себе. Его оторвали от любимого дела, нарушили все планы, заставили подчиняться людям, к которым он не питал никакого уважения. Но возражать он не умел и даже побаивался той непонятной, безжалостной стихии, во власти которой теперь оказался.

Альфреду повезло. В обычном подразделении он, неуклюжий, рассеянный до беспомощности, непрактичный, прослыл бы чудаком и сделался бы превосходной мишенью для остряков. Но во 2-м стрелковом полку 5-й дивизии народного ополчения людей, чем-то схожих с Альфредом, оказалось немало. Этот полк, сформированный из добровольцев Васильевского острова, почти полностью состоял из студентов и преподавателей Ленинградского университета, работников Академии наук СССР и Академии художеств. Солдаты, что и говорить, были довольно необычные. Сосед Альфреда в строю оказался живописцем, а командир взвода, крикливый раздражительный человек с острой бородкой, — известным ученым-востоковедом.

Днем они занимались и спали. По ночам ездили за город на трамвайных платформах, грузили песок. Ссыпали его прямо на асфальт возле домов. Девушки, бойцы противовоздушной обороны, уносили песок во дворы. Студенты-ополченцы шутили с девушками и назначали свидания. Альфред не понимал: как они могут смеяться, веселиться? Ведь по сути дела они все стали рабами. Человек, на петлицах которого имеются кубики или треугольники, может делать с каждым из них, что заблагорассудится: будить в любое время, заставлять мыть пол, ругать, не позволяя возражать ему. Сам Альфред подчинялся безропотно. Личная свобода его была растоптана, а спорить по частностям не имело смысла.

Ермакову первому во всем взводе объявили благодарность за хорошую работу на погрузке. Альфред недоумевал — за что, собственно, его благодарят? За то, что он от рождения наделен силой? Скорее надо сказать спасибо более слабым товарищам, которые трудятся, стараясь не отстать от Ермакова.

По утрам, когда они еще до восхода солнца подъезжали на трамвайных платформах к Ленинграду, город выглядел так красиво, что Альфред, любуясь им, забывал о своих неприятностях. Чувствовал прилив бодрости, возвращалось твердое ощущение самого себя. Трамвай с грохотом несся по тихим безлюдным улицам. Дремали спокойные громады дворцов. Высокие шпили, тускло-золотые в предсолнечном свете, будто плыли в воздухе, оторвавшись от темной массы построек, стремились к серебристым аэростатам, порозовевшим с восточной стороны. Прозрачными, невесомыми были краски, их необычайная чистота благотворно действовала на людей, пробуждала лирическую нежность.

Ученый-востоковед, лежа на куче желтого песка, сказал Ермакову:

— Такую красоту разрушить нельзя. Это как музыка, а уничтожить музыку невозможно.

— Согласен с вами — музыку, действительно, невозможно уничтожить. Но для разрушения городов современная наука и современная техника имеют вполне достаточно средств.

— Вы циник.

— Я математик. Чтобы не было разрушений, не надо воевать.

— Слишком просто и беззубо. Не мы начали.

— Да я понимаю. И то, что начали не мы, дает нам моральное право… Защищаясь от разбойника, я имею право стрелять в него. Я даже обязан делать это, — высказал Альфред внезапно появившуюся у него мысль. — Я не произвожу насилие, я только защищаюсь от насилия.

— Вы себя убеждаете, что ли? Или меня? — усмехнулся востоковед.

— Ищу обоснование.

— Изучайте историю. Или газеты читайте. Все гораздо проще, чем вы думаете. И не в первый раз.

— Я хочу понять сам.

— Болезнь молодежи — неуважение опыта старших. И неуважение опыта предыдущих поколений, — сказал востоковед, натягивая на себя шинель. Трамвай шел быстро, и холодный ветер тугими струями бил навстречу.

* * *

Через несколько дней пятьдесят студентов-математиков, аспирантов и научных работников, вызвав с занятий, посадили в машины и отвезли в пригород. Им объявили, что они будут заниматься на курсах командиров-минометчиков. Двухгодичная программа сокращена для них до пятидневной. Но они люди грамотные, имеют хорошую подготовку. Впрочем, если обстановка позволит, срок этот продлят еще на пять суток.

Обучались они только теоретически, по наставлениям, схемам и чертежам. Альфреду теория показалась легкой, а устройство миномета очень простым. Его ум быстро схватывал все, что говорили преподаватели, мысли, развивая услышанное, забегали вперед. Альфред считал, что учиться на минометчика несколько лет — это пустая трата времени. Формулу, необходимую для определения величины поправки на смещение, может вывести самостоятельно студент со средними способностями. А эту формулу преподаватель счел такой трудной, что дал ее в готовом виде. На занятиях Альфред отдыхал, выстраивал в уме ряды чисел, вспоминая свою прерванную работу. Числа — это было самое прочное в мире. Никакие обстоятельства не изменят их законов. Они покорялись Альфреду, и он получал эстетическое наслаждение, распоряжаясь ими и сам подчиняясь неумолимой их логике…

Ночью курсантов подняли по тревоге. Альфреду претило это пристрастие военных делать все в темноте и обязательно в спешке, будто на пожаре. Выстроили во дворе. Было холодно. Над Ленинградом висело зарево. Земля подрагивала от взрывов.

Перед строем появился командир.

— Товарищи, я капитан Ребров, — представился он. — Формирую дивизион тяжелых минометов. Вот лейтенанты Новиков и Ступникер — командиры батарей. Остальные должности в дивизионе займете вы.

Если бы капитан подошел к правому флангу, Альфред занял бы самую высокую из имевшихся вакансий, потому что стоял первым. Но капитан начал обход с левого фланга, спрашивал фамилию, год рождения, гражданскую специальность и тут же давал назначение. Самый маленький был определен в штаб, его сосед сделался командиром батареи. Потом началось однообразное:

— Вы — командир первого огневого взвода первой батареи… Вы — командир второго огневого взвода первой батареи…

Альфред, уловив закономерность назначений, заранее подсчитал, что его сделают командиром второго взвода третьей батареи. Он поступил в распоряжение лейтенанта Ступникера.

Этой же ночью их перевезли в другие казармы. Как только приехали, сразу же пошли отбирать себе бойцов: по двенадцать человек на огневой взвод.

— Ищите грамотных, — сказал Ступникер. — Лучше всего мастеровых.

В казарме размещался запасный полк. Тут людей обмундировывали, давали им оружие и отправляли на фронт в маршевых ротах. В огромном зале с высоким потолком тесно стояли трехъярусные нары. Пол замусорен, заплеван, забросан окурками. Грязные, оборванные, обросшие люди спали впокат, ожидая своей очереди в баню. Здесь были саратовские колхозники пожилых возрастов. Их мобилизовали и привезли под Ленинград строить укрепления, а теперь направляли в пехоту. Альфред, не решаясь будить спящих, осторожно протискивался по узким проходам, искал бодрствующих, спрашивал:

— Вы кем работали до войны, товарищ? Не хотите ли стать минометчиком?

Некоторые посылали его к черту, и еще дальше. Альфред смущенно улыбался, чувствуя себя виноватым: не давал людям покоя. Часа через два он набрал, наконец, взвод. Идти с ним вызвалось несколько слесарей, два кузнеца, комбайнер, учитель начальной школы и колхозный бригадир. Народ все серьезный, солидный. Альфред сам отвел их в баню, помылся с ними, подождал, пока получат обмундирование.

С утра начались занятия. Командиры взводов учили красноармейцев стрелять, но пока что тоже теоретически, так как не было материальной части. Капитан Ребров привез откуда-то горный миномет старого образца. Его использовали как наглядное пособие.

Альфред начал привыкать к своим подчиненным, радовался, что такие сообразительные попали к нему люди. Но на третью ночь дивизион снова подняли по тревоге. Всех красноармейцев построили и увели. Капитан Ребров крепко выругался и объяснил, что людей угнали на передовую. Там прорыв, гребут всех под метелку. Труд Альфреда пропал даром. Огорченные командиры побрели в казарму.

Потом еще двое суток лежал Альфред в темном углу на нарах. Воздух в казарме казался густым и вязким от запаха пота, махорки, сопревших портянок и еще черт знает чего. Альфред чувствовал, что тупеет от безделья, от этой скотской жизни. Его охватило равнодушие ко всему, лень было шевелиться, слезать с нар. Он оставался безучастным даже во время артиллерийских обстрелов, когда неподалеку, на путях Витебского вокзала, рвались снаряды. Он считал: вероятность попадания именно в него настолько мала, что ею можно пренебречь. На огромной площади города он был мельчайшей пылинкой. Ну, а от случайности не спасешься, куда ни прячься.

Ему, привыкшему к скупой точности математики, происходящее вокруг представлялось сумбурным и нерациональным. Зачем нужно было брать в армию их, научных работников? Стрелять из винтовки может каждый, а делать открытия — лишь некоторые. Даже для войны ученый гораздо больше принесет пользы в лаборатории, нежели на фронте… Зачем отобрали у него бойцов, которые хоть немного, но уже освоили новое дело?.. Зачем вообще его сделали минометчиком? Ведь в Ленинграде есть специальное минометное училище. Но, оказывается, курсантов, без пяти минут командиров, месяц назад послали на передовую как пехотинцев. Они попали в окружение и только немногие пробились к своим. Ну, рационально ли ЭТО?

Не улавливал Ермаков здравого смысла в том, что видел возле себя, все казалось ему хаотичным. Все, что он считал правильным, либо вовсе не делалось, либо делалось не так, как предполагал Альфред. Мало зная реальную жизнь, он не понимал, что организовать и направить людей куда сложнее, чем вычислять или ставить опыты. Числа подчиняются формулам, а люди и события — нет…

Наконец доставили минометы. Привезли вечером разобранными, в деревянных ящиках. Почти все ящики были разбиты. Капитан Ребров сказал хмуро, что это мерзавцы-охранники вытаскивали электрические фонарики-«жужжалки» с ручной динамкой, которые входят в каждый комплект. Фонариков, действительно, оказалось всего несколько штук, и это, конечно, являлось преступлением, потому что в темноте невозможно рассмотреть деления прицела. Но на поиски виновных не оставалось времени.

Минометы были большие, 120-миллиметровые, на колесном ходу с шинами. Труба — чуть ли не в рост человека, дальность стрельбы — больше пяти километров. К утру все минометы собрали. Капитан Ребров привел из бани только что обмундированных людей и распределил их по взводам. Альфреду попались бойцы неказистые, пожилые, в технике ничего не смыслящие. Один, с приплюснутым носом, смотрел на миномет с испугом и шепотом просил товарищей не курить «возля орудья». Альфред выделил красноармейцев помоложе и посмышленей с виду, назначил их командовать расчетами.

На рассвете приехали грузовики. Шоферы, гражданские ребята с воспаленными от бессонницы глазами, побежали наскоро перекусить. Альфред попросил своих бойцов прикрепить минометы к машине, один за другим. В кузов наложили ящики с минами. Боковые доски кузова были изрешечены мелкими, меньше мизинца, дырочками.

— Это что же, древоточец такой? — спросил красноармеец с приплюснутым носом.

— Разуй глаза, плюха с околицы. Не видишь, что ли, пулевые пробоины, — бойко ответил ему новоявленный командир расчета.

Плосконосый потрогал пальцами отверстия, зачем-то понюхал их.

— Знакомишься, дядя? — крикнул появившийся из казармы шофер. — Вы, давай, веселей шевелитесь. Пока вы раскачиваетесь, немцы Пулково займут. Там сейчас светопреставление, нажимают фашисты без передыха.

— Много их?

— За техникой людей не видать. Вас там, как богов, ждут.

— А что мы сделаем? — махнул рукой Альфред.

— Как что? — удивился шофер. — Ополченцы с одними винтовками, а вы — сила!

Странным казалось, что их наспех собранную группу воспринимают как нечто серьезное и возлагают на них какие-то надежды. Альфреду же дело представлялось так: есть он сам, есть бойцы, которых не знает он и которые не знают его. И еще имеется миномет — металлическая конструкция на колесах. Вот три исходные, разрозненные точки, формально объединенные во взвод, но ничем не связанные внутренне. Существенным являлся только миномет, а Альфред и красноармейцы были случайным придатком к нему. Их можно заменить любой комбинацией людей, от этого ничего не изменится, во всяком случае — не изменится в худшую сторону.

Машины выехали из ворот казармы. По улицам неслись быстро. Но едва выехали на шоссе, ведущее в Пулково, скорость пришлось уменьшить. Дорога была забита грузовиками и повозками. Навстречу везли раненых. Создавались заторы. Шоферы сигналили и кричали, высовываясь из кабин. Раненые говорили, что немцы прорвались и движутся к городу.

Наверное, положение было действительно очень серьезным. Через поле к Пулкову на полной скорости неслось несколько танков, подпрыгивая, будто спотыкаясь, на кочках. Минометчики обогнали отряд краснофлотцев. Моряки, в легкой летней форме, быстро шли, почти бежали к передовой по обочине дороги. Лица потные, бескозырки сдвинуты на затылок. Рядам с колонной, впритирку к ней, двигался грузовик, из кузова подавали краснофлотцам патроны и гранаты.

Все громче становилась канонада. Впереди завиднелась высокая насыпь железной дороги, под которую убегало через тоннель шоссе. В это время в небе появились самолеты. Поток на дороге сразу остановился. И здоровые и раненые вылезали из машин и повозок, бежали на торфяные болота, прятались в канавы. Альфред вместе с лейтенантом Ступникером залез под грузовик. Лежал между колесами, голова лейтенанта упиралась ему в подбородок. Альфред подумал, что Ступникер, конечно, еврей; и фамилия у него такая, и черные волосы вьются кольцами. А глаза голубые. Это редко, чтобы у черного были голубые глаза.

— Они не станут бомбить дорогу, — сказал лейтенант, прислушиваясь к нарастающему гулу, — Они берегут дороги. В худшем случае обстреляют из пулеметов. Они охотятся за людьми.

— Вам надо остричься, — посоветовал Альфред. — Если попадете в плен, вас расстреляют. Говорят, что немцы расстреливают всех евреев.

— Я знаю, я уже был на фронте. В плен я не попаду, у меня пистолет.

Начали рваться бомбы и, наверное, близко, потому что Альфреда подбрасывало. Он будто лежал на пароходной койке, а в пароход били волны. Он смотрел на грязное днище автомашины, думая, что если бомба угодит в грузовик, то их разнесет на куски, так как в кузове находятся мины. Но Альфред твердо верил, что в машину бомба не попадет — теория вероятности почти исключала такую возможность.

Самолеты улетели дальше к городу. С поля потянулись к дороге люди. Какие-то командиры кричали на шоферов, приказывали скорей ехать, не задерживать движение. Грузовики тронулись. Красноармейцы на ходу прыгали в первые попавшиеся машины. Пехотинцы смешались с артиллеристами и минометчиками. В кузов к Альфреду набилось много людей, но он не знал, свои это или чужие. Списка не составил, а в лицо помнил лишь нескольких человек. Оба командира расчетов находились тут, но бойца с приплюснутым носом не было. Альфред сказал об этом Ступникеру.

— Оставшихся не растеряй, — ответил лейтенант и приказал записать двенадцать человек из тех, кто сейчас в грузовике.

Машины въехали в Пулково. Шоссе было изрыто воронками. Свернули влево. Дачные домики с крылечками, окруженные участками и огородами, стояли поодаль друг от друга. Впереди виднелась церковь. Не доезжая до кирпичного здания школы, разрушенного бомбой, грузовики остановились. Капитан Ребров распорядился установить два миномета возле аккуратного домика с зелеными ставнями. Ступникер сказал Альфреду: «Готовь огневую!», сам уехал дальше.

Отцепили минометы, выгрузили из кузова ящики с минами. Альфред отошел в сторону от дома, чтобы осмотреться. С южной стороны поселка горбатилась высота, полого стекавшая влево. Гребень высоты зарос кое-где лесом. На фоне деревьев отчетливо выступали белые постройки Пулковской обсерватории. Там что-то горело, оттуда неслось непрерывное бухание, треск, появлялись и опадали черные бутоны разрывов. Правее обсерватории он увидел множество маленьких человечков. Они суетились, бегали, и было совсем непонятно, что они делают там. Альфреду и в голову не пришло, что это контратакует немцев 2-й полк ополченской дивизии, в которой начал он свою службу.

— Там кто? — спросил Альфред красноармейца с перевязанной рукой.

— Все там, — ответил раненый, морщась от боли. — И наши там и немцы там. Кутерьма… Спичку дай.

Из-за угла вприпрыжку выскочил лейтенант Ступникер, запыхавшийся, глаза навыкате. Пилоткой стер пот с лица, закричал:

— Первый — основной! Основному двадцать пять ноль-ноль, наводить в отдельное дерево справа впереди!

Все стояли и с удивлением смотрели на лейтенанта, не понимая. Только Альфред бросился к миномету, опустился на колени возле него.

— Вы может, оглохли? Или я совсем не вам говорю! — налетел Ступникер на красноармейцев. — Боже мой! — схватился он за голову. — Даже канавку не вырыли! А? Вы кого губите? Ленинград губите? Кто вас прислал таких на мою бедную шею?!

И вдруг сразу перешел с крика на тихий, плачущий голос:

— Товарищи, дорогие, ну делайте же хоть что-нибудь!

— А что делать-то? — спросил командир расчета, неловко переминаясь. — Мы эту штуку первый раз видим, вы уж попроще нам.

— Это просто, просто, — говорил Ступникер, устанавливая миномет, производя вертикальную наводку. — Ермаков, мину!

Альфред вгорячах даже не ощутил веса пудовой продолговатой чушки, поднял ее, поднес к трубе.

— Огонь! — крикнул лейтенант. Выпустил мину из рук, она ушла в ствол; миномет дернулся, кольцо дыма пыхнуло из трубы.

— Ермаков, дерево видишь? Наводи на него, бей осколочными через гребень. На южных скатах высоты — немцы. Туда, туда бей! — показал он рукой и опять убежал к школе, где молчали минометы другого взвода.

Альфред постоял минуту, вспоминая, чему учили его. Посмотрел, на каких отметках находятся прицел и угломер первого миномета, сделал такую же наводку второго. Чтобы закрепить точку наводки, повернул коллиматор[4] так, что через щель стало видно дерево. Теперь, кажется, все, можно стрелять. Распределил красноармейцев: одним поручил подносить мины, другим — опускать их в трубы. Отошел в сторону, поднял руку и, еще не веря, что выстрел произойдет, скомандовал:

— Огонь!

Когда унеслись к высоте невидимые мины, оставив горький дымок, Альфред понял: он может! Второй раз подал команду уже совсем другим, непривычно твердым, ликующим голосом:

— Огонь!

Они стреляли! Хоть и редко, хоть и не зная куда, но стреляли, и это сейчас было самое главное. Альфред бегал от одного миномета к другому, проверял, не сдвинулась ли наводка. Ему было радостно и горячо. Сердце бешеными толчками гоняло кровь. Он бросил на землю пилотку, расстегнул ворот.

Снова появился лейтенант Ступникер, но Альфред, увлеченный делом, не обратил на него внимания. Метался по огневой огромный, растрепанный, падал на колени возле минометов, близоруко втыкаясь носом в прицелы. Оглушительно рявкал команды, при этом сам вздрагивал каждый раз так, что подпрыгивали очки. А с блестящего от пота лица его не сходила мальчишеская, глупо-счастливая улыбка.

Ступникер посмотрел и, ничего не сказав, убежал в другой взвод, где с горем пополам действовал только один миномет.

Альфред, время от времени поглядывавший на высоту, видел, что людей на обращенном к поселку скате стало больше и там чаще рвались снаряды. Он подсознательно понял, что это плохо, торопил красноармейцев: «Скорее! Скорее!» Потом, когда гребень высоты опустел, он на свой страх и риск изменил наводку с таким расчетом, чтобы мины падали за обсерваторией.

Немецкие пушки крупных калибров, установленные где-то на закрытых позициях, вели все усиливающийся огонь по поселку. Альфред приказал свободным бойцам рыть на всякий случай щель.

Мимо прошел отряд краснофлотцев, тот самый, который обогнали они на шоссе. За отрядом артиллеристы — тоже моряки — на руках катили небольшие орудия, облепив их, как муравьи. Три орудия свернули за угол и скрылись из глаз, а четвертое задержалось на перекрестке. Краснофлотцы доставали из колодца воду.

Альфред, нагнувшись, проверял прицел, когда раздался неподалеку резкий треск, будто разорвали плотную ткань; воздушная волна мягко толкнула в бок. Альфред выпрямился. Над перекрестком расплывалось облако дыма. Возле свежей ямки валялось опрокинутое орудие, а чуть подальше лежали обугленные взрывом черные трупы. Обрывки одежды клочьями висели на них. Шестеро были неподвижны. Седьмой полз по переулку и отчаянно кричал высоким голосом…

Несколько часов почти беспрерывно вели огонь минометчики. Грузовик дважды привозил им ящики с минами. От нервного напряжения Альфред не чувствовал усталости, но, когда пришел капитан Ребров и приказал прекратить стрельбу, он без сил опустился на землю. Попросил хрипло:

— Дайте попить.

Ему принесли целый котелок, и он, не отрываясь, выпил его до дна.

— Кури, Ермаков, — протянул ему папиросу командир дивизиона. — Спасибо тебе, друг. Всем вам, товарищи, от пехоты низкий поклон. Сам начштаба дивизии мне звонил. Прижали мы немцев на том скате. Начштаба так и сказал: сотню фашистов смело можно на наш счет записать.

Альфред слушал и не верил. Неужели это они, посылавшие мины куда-то, в неизвестную пустоту, убили сто человек? Почти каждая мина оборвала чью-то жизнь или причинила кому-то страдания. А ведь он и не думал об этом, просто он увлечен был азартом.

Он посмотрел вокруг. Улицы поселка были пусты. Только со стороны высоты группами и в одиночку шли раненые, погромыхивало несколько подвод. На гребне, ярко освещенном косыми лучами солнца, не видно было людей, а лес там сильно поредел. Альфред испытывал какое-то странное ощущение. Что-то произошло. Чего-то не доставало. И только услышав громкий голос Ступникера, звавшего телефониста, Альфред понял: непривычной казалась ему тишина. Мирная, предвечерняя тишина, в которой лишь изредка потрескивали сухие далекие выстрелы. После многолюдья последних дней, после гвалта и шума казарм, после грохота боя эта тишина казалась удивительной и неправдоподобной, и в то же время очень приятно было слышать ее…

Все думали, что передышка будет кратковременной. Но немцы не наступали больше ни в этот вечер, ни в последующие дни. Пехота противника закреплялась на южных скатах Пулковских высот, атакуя лишь на отдельных участках, чтобы улучшить позиции.

Сражение на ближних подступах к Ленинграду закончилось. Немецкие войска, действовавшие на этом направлении, выдохлись, как выдыхается к концу дистанции бегун, не рассчитавший своих сил. Фашистские дивизии докатились за три месяца до стен города, сохранив значительную часть техники, но растеряв людей в боях под Ригой и Таллином, под Лугой и Кингисеппом. Дивизии сберегли свой стальной скелет, но истекли кровью.

23 сентября, в тот самый день, когда Альфред Ермаков принял огневое крещение, командующий группой армий «Север» фельдмаршал фон Лееб донес фюреру, что оставшимися войсками взять Ленинград не сможет. А у Гитлера не имелось резервов, чтобы пополнить группу «Север». Все силы и средства были сосредоточены на центральном участке фронта для генерального наступления на Москву.

Часть вторая

Утром 2 октября войскам группы армий «Центр» был зачитан приказ фюрера. «Теперь наконец созданы все условия для того, чтобы еще до начала зимы нанести противнику сокрушительный удар, — писал Гитлер. — Для подготовки наступления сделано все, что только можно было сделать. Сегодня начинается последнее крупное сражение этого года».

Немцы обрушили на советские войска, преграждавшие путь к Москве, всю тяжесть восьмидесяти отдохнувших и пополненных дивизий. Бои развернулись на пространстве протяжением в несколько сот километров, от города Белый на севере и до Севска на юге.

Приказ Гитлера не зачитывался только в танковой группе Гудериана; для танкистов приказ опоздал, они уже вели наступление. Генерал-полковник выполнил свой хитроумный план: начал движение вперед на трое суток раньше других войск. Ему предстояло пройти до Москвы значительно большее расстояние, чем Готу и остальным соперникам. Нужно было выиграть время, чтобы опередить конкурентов. Кроме того, начав наступление первым, Гудериан имел еще одну выгоду. Три дня вся авиация группы армий работала только на него, прокладывала дорогу ударным отрядам.

Танки шли в колоннах, сметая небольшие заслоны русских. Командиры машин стояли в открытых люках, подставляя лица осеннему ветру, смотрели на убранные поля. Кое-где ползали по степи тракторы, оставляли за собой черные полосы свежей пахоты. Крестьяне возили на телегах солому, снопы к молотилкам. Немцы вспоминали первые дни войны: стремительный прорыв от Бреста до самого Слуцка. Нечто подобное повторялось и сейчас.

Конечно, с тех пор многое изменилось. Главные силы танковой группы наступали теперь только по одной дороге. В группе стало больше пехоты и гораздо меньше машин. Если в начале войны каждая дивизия имела 566 танков, то к октябрю, после крупных потерь, штаты были урезаны наполовину. В тылах наскребли и прислали для пополнения машины самых различных марок: французские — заводов Шнейдер-Крезо и Рено; чехословацкие — заводов Шкода и даже трофейные — английские.

Но и теперь войска Гудериана представляли грозную силу. Сотни танков и броневиков, тысячи автомашин с пехотой, батальоны мотоциклистов — все это двигалось к Орлу, имея задачу выйти на автостраду Симферополь — Москва и катить по ней на север, к столице большевиков. Механизированные части вырвались вперед, а сзади, подпирая их, растягивались на флангах пехотные корпуса.

Учитывая, что по пути придется подавлять сопротивление противника и уничтожать окруженные части русских, Гудериан планировал завершить этот поход примерно через две недели — к 15 октября.

Командующий Брянским фронтом генерал Еременко, узнав о прорыве немцев на левом фланге, сразу же связался по ВЧ с начальником штаба Орловского военного округа и предупредил его о возникшей угрозе. Город Орел не входил в полосу действий фронта, ответственность за его оборону нес Военный Совет округа. Но Еременко счел своим долгом высказать начальнику штаба некоторые пожелания. Тот принял их с благодарностью и заверил командующего, что немцы ни при каких обстоятельствах Орел взять не смогут.

Потеря города была бы очень чувствительной для Брянского фронта. Орел — узел дорог, промышленный центр. Захватив его, немцы вышли бы в тыл войскам фронта.

Получив заверения начальника штаба, генерал Еременко успокоился. Он знал, что в Орле имеется достаточно сил. Там, кроме стрелковых частей, стояли четыре артиллерийских противотанковых полка и один гаубичный полк. Требовалось лишь разумно использовать эти силы.

Начальник штаба округа не спешил подкрепить свое обещание делом. По его мнению, не было необходимости принимать экстренные меры. Немцы находились более чем в двухстах километрах от города, и это расстояние являлось достаточной гарантией от неожиданностей. Начальник штаба решил подождать, пока возвратится в Орел сам командующий округом генерал Тюрин, бывший в это время в отъезде.

Артиллеристы и пехотинцы продолжали жить в казармах, занимаясь обычной учебой. На западных окраинах начали возводить укрепления, делая это без особой спешки.

Но немцы пришли не с запада, а с юга. 3 октября утром их танки неожиданно появились на улицах города. Гудериан всегда старался беречь своих любимцев — танкистов 4-й дивизии. Особенно в ту пору, когда в ней служил его сын. Он сохранял бывалых, опытных солдат для последних схваток. И теперь, когда решалось, кому будет принадлежать слава завоевателя Москвы, Гудериан послал вперед эту, самую сильную и надежную дивизию. Прорвав линию фронта, она за трое суток проделала по тылам русских марш в двести пятьдесят километров.

Головным отрядом командовал обер-лейтенант Фридрих Крумбах. Необычное ощущение испытывал он с раннего утра, когда его подразделение выступило по автостраде из города Кромы. Он был немцем, дальше всех проникшим на восток. Его зеленый с облупившейся краской танк быстро шел вперед, ковыряя гусеницами покрытие дороги. Сзади рычащей и лязгающей колонной двигались остальные машины, окруженные мотоциклами. Крумбах стоял в башне, натянув на уши берет. Струи холодного воздуха били в грудь, относили назад запах горелого масла и отработанных газов. Солнце, поднявшееся над горизонтом, светило в правую щеку, едва пригревало загрубевшую кожу. Ночью легкий морозец щедро посеребрил инеем пожухлую траву и комья пахоты; теперь иней таял, и над отсыревшей землей поднимался сизый парок.

Гладкая, узкая вдалеке дорога быстро бежала навстречу, расширялась, покорно ложилась под гусеницы. Приятно было ехать по ней. Казалось, вот-вот возникнут за желтым жнивьем, за синей далью лесов невиданные стены и башни древнего города. Ведь если двигаться вот так, не останавливаясь, то к вечеру как раз будешь в Москве.

Надолго запомнилось Крумбаху это солнечное утро в восточных степях, в самом центре России. Торжественное настроение переросло постепенно в веселое озорство. В этот раз ребята из его отряда отлично показали, на какие шутки они способны.

Начал сам обер-лейтенант. Догнав медленно идущий грузовик, нагруженный тюками, Фридрих Крумбах пристроился следом. Русский шофер долго не мог сообразить, кто едет за ним, хотя несколько раз высовывался из кабины, оглядываясь. А когда понял, резко свернул с дороги и на полной скорости погнал машину по кочковатому полю. Грузовик трясся и подпрыгивал, веревки лопнули, посыпались на землю тюки. Кончилось это тем, что грузовик перевернулся в канаве, опрокинувшись вверх колесами.

Обгоняли беженцев. Изумленные люди неподвижно сидели в повозках. А когда завиднелись вдали белые дома города, Крумбах остановил свою машину возле телег с большими бидонами. Спрыгнул на шоссе, спросил у оторопевшего мальчишки в большой рваной шапке:

— Млеко?

Мальчишка пятился от него, не выпуская из рук кнута. Упал в кювет и пополз на четвереньках.

Молоко было парное, еще теплое. Солдаты запивали им шоколад. Хохотали, глядя на мальчишку, который отполз подальше, вскочил и побежал, размахивая руками. Кто-то предложил выстрелить из пушки ему вслед, чтобы снаряд разорвался в стороне: интересно, побежит он быстрее или опять поползет. Но Крумбах не разрешил. Хотел приблизиться к Орлу без лишнего шума.

В нескольких километрах от города произошла короткая стычка. Справа неожиданно открыла огонь зенитная батарея, укрытая в садах. Она подбила одну из головных машин. По команде Крумбаха танкисты развернули башни, засыпали батарею снарядами. Она смолкла.

Зенитчики, вероятно, не успели сообщить о появлении немцев, а на стрельбу никто не обратил внимания. Во всяком случае в городе не подняли тревогу. Танкисты въехали в улицу с открытыми люками. Крумбах с любопытством смотрел на обычную жизнь русских. Город развертывался перед ним не разрушенными стенами, не огневыми точками и укрытиями, а мирным повседневным своим естеством.

Шли по тротуарам люди с портфелями, с сумками. Дворники, с противогазами через плечо, подметали улицы. В каком-то доме было распахнуто окно: женщина вставляла раму. В глубине комнаты сидел мужчина, правой рукой подносил ко рту ложку, а левой держал газету.

Картины менялись быстро, как в калейдоскопе. На перекрестке, изрытом воронками авиабомб, догорал дом. Пожарные в касках, в брезентовых куртках, направляли тугие блестящие струи воды. Один обернулся, увидел немцев и замер, инстинктивно прижав шланг к себе. Струя скользнула, рассыпаясь в брызги, по гусенице танка и ударила в лицо мотоциклисту. То ли от этого удара, то ли от неожиданности, мотоциклист вылетел из седла. Ехавшие сзади свернули, чтобы не раздавить его. Протарахтела пулеметная очередь. Сворачивая за угол, Крумбах оглянулся: из шлангов, валявшихся на земле, хлестала вода, в лужах серыми мешками лежали убитые пожарники.

Даже пулемет не нарушил спокойствия: в городе привыкли, вероятно, к стрельбе при воздушных налетах. На крыльце, обвитом завядшим плющом, Крумбах увидел девушку-почтальона. Ящик был высок для нее, она тянулась на носках, раздвинув пятки. Полные ноги обнажились сзади выше колен, красные резинки на чулках резко оттеняли белизну кожи. Девушка обернулась на грохот танка, ладонью ударила юбку.

— Guten morgen![5] — смеясь, крикнул ей обер-лейтенант, посылая рукой в перчатке воздушный поцелуй.

Девушка тоже вскинула было руку, да так и замерла: на лице улыбка сменилась ужасом.

Обогнав группу мужчин с лопатами, танк выскочил на площадь. Прямо перед Крумбахом — красный вагон трамвая. Водитель в кепке, приподнявшись, звонил и грозил кулаком. Башенный стрелок всадил в трамвай фугасный снаряд. Фридрих едва успел укрыться от осколков за крышкой люка. Выругался, ударив стрелка в плечо.

— Леман, ты раньше времени отправишь меня на тот свет!

— Я сбил с него кепку, мой командир, — тонким смехом заливался внизу унтер-офицер.

Вслед за отрядом Крумбаха в город входили главные силы 4-й дивизии. Вперемежку с танками вливались в улицы роты мотоциклистов и грузовики с пехотой, броневики и артиллерийские орудия на механической тяге. А обер-лейтенант вывел тем временем свои танки на восточную окраину Орла. Только в двух местах встретили они сопротивление. Со второго этажа какого-то дома на них бросили несколько противотанковых гранат. Одна попала в люк последней машины; там сразу взорвался боезапас, плеснуло огнем, башня слетела на землю. Обозлившись, танкисты разбили дом и дальше двинулись, стреляя направо и налево, оставляя за собой двойную стену дыма и пламени.

Потом их обстреляли возле завода, перед чугунными воротами которого стояли ящики с оборудованием, видимо, предназначенные для эвакуации. Из-за ящиков ударили из винтовок люди в гражданской одежде.

Обер-лейтенант, не останавливая машины, послал туда несколько снарядов…

Весь день в разных местах города что-то взрывалось: склады с боеприпасами, заводские корпуса, цистерны с горючим. То в одном, то в другом районе возникали пожары. Когда Крумбах вечером проезжал по улицам, он не узнал их. Город теперь был совсем другой, имел привычный фронтовой вид. Рушились выгоревшие внутри здания, валялись сорванные с петель двери, зияли пустые дыры витрин в разграбленных магазинах. Совсем не видно было гражданского населения, зато деловито сновали солдаты в просторных зеленых шинелях, толпились возле кухонь, тащили матрацы и одеяла.

Танкисты остановились на ночь в маленьких домах возле автострады, ведущей на север. Усталые солдаты, поужинав, сразу же завалились спать на хозяйских кроватях. Полку была назначена тут дневка для отдыха личного состава и осмотра материальной части.

Фридрих уже лежал на перине, на чистых простынях, расслабив тело, когда к нему, шлепая босыми ногами, подошел башенный стрелок унтер-офицер Леман, маленький, остроносый, с хитрыми лисьими глазками, прозванный в батальоне «пройдоха Куддель».

— Тс-с-с, — прошипел он, садясь на койку. Вложил в ладонь Фридриха что-то круглое, твердое и зашептал в ухо: — Командир, это в память о городе. Хорошие часы, я достал пару. Чистое золото, прямо от ювелира.

— Когда же ты успел, ловкий пройдоха? — тихо засмеялся Крумбах. — Где ты разыскал их?

— А там, — неопределенно махнул рукой Леман. — Там был старый еврей с драной губой и с молодой дочкой. Я пришел к ним первым. Старик отдал мне эти часы, а я оставил ему дочку. Дельце выгодное для обоих.

— Слушай, Куддель, но когда же ты достанешь мне перчатки? У меня последняя пара. И ты помнишь — я обещал целую дюжину нашему генералу.

— В Москве, командир: ведь здесь мы не задержимся долго. А одной пары вам хватит на неделю, не правда ли? Ну, спокойной ночи; моя берлога в угловой комнате.

* * *

Захват Орла Гудериан считал половиной успеха начавшейся операции. В его руках была теперь база для дальнейших действий. А главное — до столицы большевиков оставалось около трехсот километров, то есть такое же расстояние, какое надо было пройти и войскам, наступавшим с запада. Шансы сравнялись. Гудериан находился даже в лучшем положении. Из Орла через Мценск, Тулу и Серпухов тянулось до самой Москвы хорошее шоссе. В дни осенней распутицы это было особенно важно.

— Ну, барон, — весело сказал Гейнц подполковнику Либенштейну, — ключ от Кремля в наших руках. Мы уже вложили его в замочную скважину, осталось только повернуть два или три раза.

— Да, мой генерал, — без особого энтузиазма ответил Либенштейн и отвел глаза.

Он уже научился быть осторожным. В глубине души он считал, что раньше чем через месяц Москву взять не удастся. Но возражать не хотел. Тем более сейчас, когда генерал в восторге от самого себя.

Фюрер не замедлил по достоинству оценить успехи Гудериана. Главный адъютант полковник Шмундт подсказал Гитлеру, как отблагодарить лучшего танкиста. На следующий день после захвата Орла 2-я танковая группа была переименована во 2-ю танковую армию. Это переименование имело не только символическое значение. Командующий армией Гудериан получал долгожданную самостоятельность. Кроме того, новая должность открывала перед ним путь к высшему воинскому званию фельдмаршала.

Теперь, когда окончательная победа была близка, фюрер сделался щедрым на награды. Их получили все отличившиеся. 5 октября Гудериан лично поздравил с успехом командира передового отряда обер-лейтенанта Фридриха Крумбаха и вручил ему рыцарский крест.

— Нам осталось пройти короткий путь, — сказал Гудериан, обращаясь к выстроившимся танкистам. — Но на этом пути много наград. Идите смело вперед и завоюйте их. Они ждут вас в Мценске, в Туле и, конечно, в Москве. Завтра мы выступаем, все в ваших руках. Хайль Гитлер!

* * *

Эшелон разгружался ночью. Танки осторожно сползали с платформ по длинным деревянным настилам, уходили в темноту. Дул резкий холодный ветер, истоптанная ногами грязь замерзла, люди спотыкались, матерились вполголоса. Мелькали огоньки карманных фонариков.

Лешка Карасев с разрешения Варюхина побежал за кипятком. Кипятку не нашел, но вернулся довольный.

— Слышь, товарищ лейтенант, в Мценск приехали!

— А чему ты возрадовался? — недовольно спросил продрогший Варюхин. — Ну приехали и приехали. Мало ты ездил?

— Места ведь знакомые. Я сюда до войны на мотоциклетке гонял. Тут нашего директора эмтээс друг работал. Я к нему за запасными частями мотался.

— Ну и радуйся потихоньку, — проворчал Варюхин. — Тоже, нашел время для лирических воспоминаний… Сколько отсюда до дома до твоего?

— Километров восемьдесят, если по проселкам спрямлять.

— А отсюда до Орла?

— Полсотни, если по автостраде.

— В Орле-то немцы.

— Шутишь, командир?

— А ты слышал, чтобы я такими вещами шутил? Я для шутки что-нибудь повеселей придумал бы.

И, не желая отвечать на расспросы Карасева, потому что сам точно еще ничего не знал, приказал ему:

— Лезь в люк и сиди в машине. А я пойду комбата искать.

Ошеломленный Лешка вытянул из кармана здоровенный кисет, сберегаемый в память о сержанте Яценко, принялся крутить козью ножку. Курил и думал, что дело получается совсем скучное. Пока сидели далеко в тылу, казалось, будто на фронте стало полегче. По газетам выходило, что немцев остановили за Брянском и под Ельней, а они, значит, вот уже где. Можно сказать, возле самого дома. Чего-чего, а такой ерундовины Карасев никак не ожидал.

Он и Варюхин не были на передовой с августа месяца. После приграничных боев они пристали вместе с другими танкистами к стрелковой части, отступали с ней до самых Черкасс. В те дни безмашинные экипажи так и оставались в пехоте. Бронетанковые войска понесли большие потери, восполнить которые промышленность, перебазировавшаяся на восток, была не в состоянии. Поэтому вместо танковых корпусов формировались бригады и отдельные батальоны. Но и их было очень мало, они использовались только на важнейших направлениях.

Карасев и Варюхин считали, что им здорово повезло. Их направили в бригаду, создававшуюся по специальному приказу Верховного Главнокомандующего. Личный состав проверяла строгая комиссия, отбиравшая наиболее надежных и опытных: людей было много, а машин кот наплакал. Большинство отобранных и сам командир бригады полковник Катуков участвовали в танковом сражении в районе Луцк — Ровно — Дубно. Хоть это сражение и не принесло большого успеха, но немцам, как говорил Лешка, оставили там крепкую зарубку на память.

По военному времени формирование шло без особой спешки. Получали новые танки: тяжелые КВ и маневренные, сильно вооруженные Т-34 с надежной броней. Это были как раз те машины, которых так недоставало в приграничных боях.

Варюхина повысили в должности, присвоили ему звание лейтенанта и назначили командиром взвода. А к петлицам Лешкиной шинели Варюхин самолично прикрепил сержантские треугольники.

По замыслу командования бригада должна была войти в состав крупного соединения, предназначавшегося для наступления. Но осуществить замысел не удалось. Когда немцы захватили Орел, бригаду Катукова срочно направили в Мценск, на усиление стрелкового корпуса генерал-майора Лелюшенко.

Разумеется, Лешке Карасеву не были известны эти стратегические и тактические соображения. Думал он сейчас только об одном: попал в родные края, вдруг удастся под каким-нибудь предлогом, если не на сутки, то хоть на пару часов заскочить домой, в Дубки! На всякий случай Лешка вынул из вещевого мешка форменную кирзовую куртку, почти новую, не затертую до блеска, как ватник. Шлем у него был хороший.

…Едва рассвело, колонна танков выступила из города. Шоссе, покрытое коркой замерзшей грязи, было пустынно. С дороги виден весь Мценск: маленькие деревянные домишки, множество церквей, река Зуша, пересеченная горбатым железнодорожным мостом.

Где-то впереди, возле Орла, разведка бригады уже столкнулась с немцами. С часу на час можно было ожидать появления крупных сил противника. Полковник Катуков искал выгодный рубеж, чтобы наглухо перекрыть автостраду. Колонна остановилась возле поселка Первый Воин. Командиры поднялись на возвышенность, смотрели в бинокли, делая пометки на картах. Танкисты, озябшие возле железа, затевали борьбу, толкали друг друга.

— Дневать, что ли, тут будем? — ворчал закоченевший Лешка.

Маленький Варюхин воробьем прыгал вокруг машины на одной ноге. Ватник у него широкий, затянут ремнем так, что пола оказалась на боку. Штаны висят сзади мешком. Это Карасев виноват: получил для лейтенанта обмундирование размера на три больше, а обменять потом не было времени.

Варюхин снял рукавицы. Напрыгался до того, что бросило в жар. Высморкался громко, вытер покрасневший нос скомканным платком. Глядевшим на него Лешке и стрелку-радисту сказал поучительно:

— Нечего о теплой печке да о горячих щах думать. Очень уж нежные: зимой им холодно, летом жарко. А воевать когда? Комбриг для нас старается, выбирает такое место, где и немцам наклепать можно, и самим уцелеть. А вы скрипите, как несмазанные.

— Смазать не мешало бы, — сказал стрелок. — У вас ведь есть там во фляжке, товарищ лейтенант.

— Ишь, прыткий какой! Сперва заслужить надо.

— А вы авансом отпустите.

Лешка махнул рукой: бесполезно. Варюхина на такое дело не раскачаешь.

Начался мелкий, холодный дождь. Танкисты сгрудились возле стога сена.