— Придет день расплаты, хозяйка, — прошептал он. — В один прекрасный день белые заплатят за свои злодеяния. Но вы доказали мне, что не все белые люди плохие, хозяйка. Да благословит вас Господь!

— Поторопись, Мозес, — подтолкнула она его.

Он подошел к двери спальни и открыл ее. Но на пороге обернулся и прошептал:

— Вы самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел: прекрасная снаружи и изнутри.

Потом он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Лиза поразилась степени риска, на который она шла, соглашаясь помочь рабу.

Но ее радовало, что она идет на этот риск.



Тетя Лида была высокой сухопарой женщиной с грубым лицом. На следующее утро она стояла возле печи, топившейся углем, на кухне имения «Эльвира». Седые волосы были покрыты белым платочком, на ситцевом клетчатом платье — безупречно белый фартук. Она разбивала яйца в небольшую кастрюльку с ручкой. Кухня представляла собой большую веселую комнату с видом на сад, теперь покрытый снегом. Недавним нововведением стала большая черная плита с духовкой. Джек гордился тем, что жил в ногу со временем. Тетя Лида уже привыкла к ней, хотя прошло немало месяцев, прежде чем она сумела оторваться от огромной кирпичной печи, в которой она всю жизнь готовила пищу.

— Спускается масса, — объявил Чарльз, выходя из комнатки дворецкого. — Выглядит уставшим и не в духе, потому что патрули вернулись только в четыре часа утра и не поймали Мозеса.

— Кофе готов. Пусть выпьет немного кофе, почувствует себя лучше. Готова побожиться, что Мозес — настоящий бузотер. Не может жить спокойно. Ему подавай обучение, хочет читать. Ха! Негры вроде него добром не кончают. Им приходится носиться, сверкая пятками, за которые их хватают рычащие псы. Вот, Чарльз, отнеси ему кофе.

— Сейчас отнесу, сейчас отнесу.

Старик взял серебряный поднос с кофейником и направился сначала в комнатку дворецкого, а потом в столовую. Джек сидел в конце обеденного стола.

— Хороший, горячий кофе, масса, а тетя Лида поджаривает для вас яйца. Вижу, что вы устали.

— Спасибо, Чарльз. Поскольку мне нужен новый кучер, то что ты скажешь о Броуварде?

— О, Броувард — хороший парень, да-са. Выйдет хороший кучер.

— И он примерно такой же комплекции, как Мозес. Пусть он заберет ливрею Мозеса, оденется и запряжет двуколку. Моя жена отправляется за рождественскими покупками в Йорктаун. Она спустится примерно через двадцать минут.

— Да, масса. Броувард, из него выйдет хороший кучер, да-са.

Чарльз налил кофе, потом вышел из столовой, а Джек развернул йорктаунскую газету, о доставке которой он договорился, с точки зрения некоторых, за чрезмерную плату. Пять минут спустя он ел яичницу с беконом, и в это время из центрального зала в столовую забрела Дулси. На руках у нее была тряпичная игрушка. Она подошла к столу.

— Масса хочет повидать Марси? — спросила она.

— Оставь меня в покое, Дулси. Я устал.

— О, масса, пожалуйста. Взгляните. Марси — моя любимая кукла.

Джек вздохнул.

— Г-м… симпатичная. Но ты уже слишком большая, чтобы играть в куклы.

— Ее дал мне Шримпбоат, — продолжала она, ссылаясь на одного из сыновей мистера Дункана. — Намедни он возил меня в Йорктаун, и, оу, там столько было красивых вещей в окнах! Платья, шляпы, всякие нарядные одежды для дам. Вот если масса даст мне немного денег, я куплю некоторые из этих нарядных вещей. Может быть, платьице для Марси. Может быть, даже платье для… себя.

Нетерпеливое выражение Джека сменилось любопытством. Он знал дурацкую привычку Дулси ходить вокруг да около.

— Почему же я должен дать тебе денег? — спросил он.

— Ой, потому что я расскажу масса вещи, которые я видела и слышала.

Джек прожевывал бекон и изучающе смотрел на нее. Потом сунул руку в карман, достал оттуда золотую монету и положил ее на стол.

— И что же ты видела и слышала, Дулси?

— Ну, вчера вечером, когда хозяйка отправила гостей по домам…

— Отправила?

— Да, масса. Хозяйка велела гостям отправляться домой, когда вы уехали с патрулями.

— Почему?

— Не знаю.

— До того, как подали ужин?

— Да, масса. А тетя Лида сказала всем домашним слугам, что она не хочет, чтобы пропадала вся эта хорошая еда, поэтому все отнесли в холодный погреб… Когда я нашла платочек хозяйки — красивый, кружевной, с инициалами, который вы купили ей в Париже, он валялся на лестнице, — я понесла его хозяйке, но когда подошла к двери, услышала там голоса. Да, масса, она с кем-то разговаривала в спальне. — Она замолчала, па ее лице появилась лукавая улыбка. — Она разговаривала с мужчиной.

Молчание. Взгляд Дулси с лица Джека перешел на золотую монету.

— Кто был этот мужчина? — прошептал он.

Дулси схватила монетку и сунула ее в карман своего фартука.

— Мозес.

Джек закашлялся. Когда кашель прошел, он схватил Дулси за кисть.

— Ты уверена в этом? — прошептал он.

— Да, конечно, масса, я его видела. Вы мне делаете больно. Я не люблю, когда мне делают больно!

Джек отпустил ее запястье. Она холодно смотрела на него. Впервые он понял, что эта девушка, которую он принимал за полоумную, довольно продувное создание.

— Прости, Дулси, — медленно произнес он. — Итак, ты видела Мозеса?

— Да, масса.

— Ну, продолжай.

Она побаюкала куклу, продолжая смотреть на него.

— Знаете, масса, — наконец сказала она, — поскольку я рассказала это вам, мне сдается, что вы должны относиться ко мне лучше, чем к другим рабам.

Джек с трудом сдержал гнев.

— В каком отношении?

— Ну, мне сдается, что у такой симпатичной девочки, как я, должна быть красивая одежда и к ней надо хорошо относиться — целовать и миловать… — она слегка улыбнулась. — Масса такой красивый, — добавила она с намеком.

Джек не был тупицей, он понял намек. «Но она же моя сестра, — подумал он, — и, черт побери, я не стану такой же свиньей, как отец… Но она симпатичная…»

— Возможно, ты права, Дулси, — отозвался он. — Возможно, я не относился к тебе… с достаточной теплотой. Но впредь я изменю к тебе свое отношение.

— Обещаете?

— Да, обещаю. Итак, ты видела Мозеса?

— Угу. Ну, сначала я услышала его голос за дверью. Потом она сказала ему: уходи, да поживее, и он подошел к двери. Я спряталась в тени. И он открыл дверь и сказал хозяйке: «Вы самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Снаружи и изнутри».

Лицо Джека побагровело. Его кулаки сжимались и разжимались.

— Кричала ли хозяйка, звала ли на помощь? — прошептал он.

Дулси улыбнулась.

— О нет, масса. Она ничего не сказала.

— Понятно. И что случилось потом?

— Ну, Мозес торопливо спустился по лестнице в бальный зал, где никого не было — все разъехались по домам. Я сбежала вниз и смотрела, как он через одну из дверей зала для танцев вышел в темноту ночи… видите ли, все домашние слуги находились на кухне, занимались уборкой. Поэтому я подбежала к двери и выглянула наружу. И угадайте, куда он пошел.

— Куда?

Она помолчала, баюкая свою куклу Марси.

— Перекреститесь и обещайте хорошо относиться к Дулси.

— Проклятье, куда же он пошел?

Лицо Дулси помрачнело.

— Вы опять плохо относитесь к Дулси.

Джек прикусил губу.

— Извиняюсь.

— Поцелуйте Дулси. Вы никогда, никогда не целовали меня.

Он взял ее свободную руку и медленно поднес к своим губам. Она улыбнулась.

— До чего приятно, — промурлыкала она.

— Так говори же, куда он пошел?

Она снова стала покачивать свою куклу.

— Он пошел на каретный двор и больше оттуда не выходил. Подозреваю, что он все еще там. Я слышала, как хозяйка приказала ему спрятаться в багажном отсеке большой кареты.

Глаза Джека расширились. Потом он вскочил на ноги.

— Спасибо, Дулси, — шепнул он. — Я этого не забуду. Если хочешь, можешь занять домик Мозеса и жить там отдельно.

Ее лицо просияло.

— О, масса, спасибо! Очень благодарна! И, может быть, вы как-нибудь вечерком зайдете к Дулси?

— Вполне вероятно. А теперь бегом к хозяйке, попроси ее спуститься вниз. И ни слова о том, что ты рассказала мне.

— Ну, конечно, масса. Я не раскрою и рта.

Она торопливо вышла из столовой, а Джек прошел в комнатку дворецкого и оттуда на кухню. За деревянным столом сидел Броувард, раб-подросток, которого Джек определил в новые конюхи, и пил с Чарльзом кофе.

— Броувард, иди позови мистера Дункана, — приказал Джек. — Живо. Скажи ему, чтобы он прихватил своих ребят и оружие.

— Да, масса.

Броувард вскочил с места и помчался выполнять приказание, а Джек возвратился в столовую. Он допил свою чашку кофе, потом прошел в центральный зал. По лестнице спускалась Лиза, за ней шла Дулси. На Лизе была белая шляпка «а ля императрица Евгения» с большим пером, которое загибалось вниз и нависало над одной стороной ее лица. На свое дорожное платье она накинула бархатный плащ на горностаевой подкладке, фасон которого был разработан Люсьеном Делормом. Джек стоял у подножия лестницы, смотрел на нее и убеждал себя в том, что он видит это восхитительное создание совершенно в новом и возмутительном свете.

— Ты просила денег на покупки, — встретил он ее словами. — Сколько именно тебе надо?

— Ну, думаю, пары сотен долларов будет довольно. Золотом.

— Двести долларов? Теперь я вижу, что моя очаровательная жена охвачена страстью к покупкам, но мне все равно представляется, что это слишком большая сумма.

— Ну, я хотела купить кое-что особенно приятное для Клемми и Билли. И не забыть обо всех их детях. Ну, и, естественно, — она подарила ему обворожительную улыбку, когда сошла с последней ступеньки, — позаботиться о тебе.

— Угу. Конечно, приятно, когда у тебя заботливая жена. И к тому же верная.

Она с любопытством взглянула на него.

— Тебя повезет Броувард. Он скоро вернется. Я послал его по делу. А пока что, ягодка, подожди здесь, а я пойду и принесу тебе деньги.

— Спасибо, дорогой.

Дулси юркнула на кухню. Джек отправился в свой обитый панелями кабинет, открыл сейф, вмонтированный в стену, и вынул оттуда стальной ящик. Он поставил его на свой письменный стол и открыл. Внутри лежала большая пачка бумажных денег, перевязанная бечевкой, и несколько тысяч долларов золотыми монетами. Отсчитав двести долларов золотом, он поставил ящик обратно в сейф. Потом достал свой пистолет и заткнул за кожаный ремень. Закрыв дверцу сейфа и заперев его на ключ, он возвратился в центральный зал, где его ждала Лиза.

— Расстегни свою сумочку, — попросил он. Лиза сделала это, и он высыпал туда золотые монеты.

— Я чувствую себя богатой, — улыбнулась она, застегивая сумочку.

— Броувард, наверное, уже возвратился. Может, мы уже пойдем на каретный двор?

— Тебе совсем необязательно сопровождать меня. Знаю, что ты устал.

— Но я джентльмен, ягодка. А джентльмен всегда сопровождает даму. Ведь ты же настоящая дама?

Он взял ее под руку и повел к парадной двери. На улице выдался холодный, ветреный день. Лиза чувствовала, что что-то не так, но сказала себе, что лучшая защита заключается в том, чтобы внешне не подавать никакого вида. А на самом деле ей было безумно страшно. Она понимала, насколько серьезное создалось положение. Поощрение к бегству раба рассматривалось как преступление. Она опять нарушала закон, только на этот раз она делала это преднамеренно. Но она не могла не оказать помощь Мозесу в побеге, и она заранее знала, что его наверняка поймают, если ему не будет оказана такая помощь. Виргиния, конечно, не относилась к глубокому Югу, подобно штатам Алабама и Миссисипи, но она все же находилась далеко от свободных территорий. У него практически не было шансов вырваться из рабства без посторонней помощи.

Каретный двор, холодильные погреба и конюшни располагались в длинном кирпичном здании возле огороженного стеной сада, недалеко от помещений для домашней прислуги. Когда Лиза и Джек подходили к этому казарменного вида низкому строению, туда же галопом прискакал Броувард, сопровождаемый мистером Дунканом и его двумя сыновьями, Шримпбоатом и Пи-Ви. Мужчины спрыгнули с коней, когда Лиза и Джек поравнялись с ними.

— Броувард, подай экипаж для хозяйки, — велел Джек.

— Слушаюсь, масса.

Новоиспеченный конюх вошел в каретный зал. Джек знаком показал мистеру Дункану и его сыновьям приготовиться. Надсмотрщик выглядел несколько смущенным, но все трое вынули свои ружья. Броувард вскарабкался на козлы закрытого экипажа и дернул поводья. Карета с грохотом выкатилась на заснеженную площадку. Джек подошел к карете и, открыв дверцу, театрально поклонился Лизе.

— Карета подана, миледи, — произнес он наигранно весело. — Ах, прости, кажется, что-то скрипнуло! — Он вытащил из-за пояса пистолет и стал осматривать карету. — Не мог ли какой-нибудь злоумышленник забраться в багажный отсек под задним сиденьем? А может быть, какой-нибудь негр спрятался в этой поленнице дров? Увы, я обязан защитить свою милую, беззащитную женушку от этой угрозы. Я сосчитаю до трех, и если негр, сидящий под задним сиденьем, не вылезет наружу, я начну стрелять по багажному отсеку. Слышишь, черномазый? Раз. — Он нацелил свой пистолет. — Два…

— Джек! — закричала Лиза. — Ты не сделаешь этого!

Он взглянул на нее.

— Вот как? Почему же нет?

— Убери свой пистолет. Мозес, вылезай, пока тебя не убили.

Кожаное сиденье поднялось, и появился охваченный ужасом Мозес.

— Так-так, — улыбнулся Джек. — Наш беглец нашелся. Добро пожаловать домой, Мозес. А теперь, приятель, выходи из кареты. Тебя ждет по-настоящему горячий прием. Действительно горячий. Шримпбоат, надень кандалы на этого черномазого.

— Слушаюсь, сэр, мистер Кавана.

— Сначала закуй ему колени. Парень уже никогда не сможет убежать.

— Да, сэр.

Шримпбоат с удовольствием вытащил железные кандалы из своей сумки. Джек подошел к Лизе.

— Этот черномазый находился вчера вечером в твоей спальне, — сказал он намеренно тихим голосом, чтобы не слышали другие. — Ты этого не отрицаешь?

— Кто сказал тебе это?

— Не твое дело. Ты это не отрицаешь?

Она колебалась.

— Не отрицаю.

— Пытался ли он изнасиловать тебя?

— Конечно, нет.

— Угу. Это твоя версия случившегося. А теперь слушай меня, Лиза. Не думаю, что мне придется наказывать тебя. В конце концов, ты моя жена. Не думаю, что ты могла пасть так низко, что начала путаться с черномазым. И я склонен верить, что Мозес, так или иначе, прокрался вечером в твою спальню, чтобы спрятаться. Может быть, я последний осел, что могу поверить в это. Но это уж ты сама решай, осел ли я. Но ты должна будешь заявить, что он пытался изнасиловать тебя. И ты будешь держаться этой версии, как тонущий цепляется за соломинку, потому что если ты этого не сделаешь, ягодка, ты окажешься в большой беде перед законом за то, что помогала бегству этого парня. Итак, сделаешь ли то, что я говорю тебе?

— Что ты собираешься сделать с Мозесом? — прошептала она. Ветер трепал перо на ее шляпке.

— Я поступлю с ним так же, как поступают с любым черномазым, который попытается изнасиловать мою жену. Я кастрирую его.

— Нет! — вырвалось из ее груди. — Джек, ты не можешь этого сделать! Это бесчеловечно… нелепо!

— Будь ты проклята…

— Я не позволю тебе сделать это. Я расскажу правду!

— Заткнись!

Он врезал ей такую затрещину, что она навзничь упала на снег.

— Сво-лочь! — взревел Мозес, хватая ружье Шримпбоата, который легкомысленно прислонил его к карете, когда стал надевать кандалы. — Белая тварь! Не тронь эту женщину!

Он прицелился в спину Джека и выстрелил. Лиза издала вопль ужаса. Джек дернулся вперед, потом ничком рухнул на заснеженную землю. Он немного покорчился и затих.

— Шримпбоат, ложись! — завопил мистер Дункан, целясь в Мозеса. Он выстрелил. Пуля попала Мозесу в живот, отбросив его к карете. Лиза, рыдая, поднялась на ноги и бросилась к Джеку. Встав на колени, она попыталась прощупать пульс. Но его не было. Джек был мертв. Выпрямившись, она побежала к карете, где Дункан, поднеся ружье к лицу Мозеса, собирался разнести его в клочья.

— Подожди! — крикнула она. Оскалившись, мистер Дункан опустил ружье, и Лиза встала на колени возле Мозеса. Она знала, что он умирает. Рубаха на животе пропиталась кровью, его грудь вздымалась, он тяжело дышал. Глаза полузакрылись. Свою ладонь она приложила к его щеке.

— Мозес…

Несчастный посмотрел ей в глаза.

— Хозяйка, — прошептал он. — Такая добрая…

— Дорогой Мозес. Как мне жаль…

— Хозяйка, разыщите моего сына и помогите ему так же, как вы пытались помочь мне.

— Да, клянусь, что сделаю это.

— Его зовут Гавриил… Из Библии. Хороший мальчик… может быть, ему больше повезет… — Он попытался поднять руку. Она взяла ее и пожала. В ее глазах стояли слезы.

— Хозяйка такая… прекрасная. Самая прекрасная… — Он с трудом ловил воздух, глаза стали закатываться. — Хотелось стать с вами… друзьями.

Из его горла вылетел негромкий хрип, и он… скончался.

Лиза медленно поднялась на ноги, отпустив его руку. На нее смотрели мистер Дункан и два его сына, Шримпбоат и Пи-Ви. На их мрачных лицах было написано подозрение.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Адам во весь опор мчался в Калькутту на белом арабском скакуне, сопровождаемый Азимуллой и дюжиной бадмашес — такой бандой отчаянных убийц, которых ему не приходилось встречать. Он поражался доверчивости Нана Саиба, который клюнул на его выдумку о том, что большой бриллиант находится в сейфе банка. В первую же ночь своего пребывания в Калькутте Адам спрятал огромный драгоценный камень, на его взгляд, в необычном и очень подходящем месте. Дальнейшее развитие событий не оставило в нем сомнений, что его предусмотрительность сохранила ему жизнь, поскольку у Адама не было иллюзий относительно «отряда охранников». Бадмашес, скакавшие по бокам от него, — грязные мужчины в отрепьях и тюрбанах, вооруженные до зубов кинжалами, саблями и ружьями, — бросали на него такие взгляды, которые не понял бы только слепой или глупец. Хотя Азимулла проявлял внимание и согласился с просьбой Адама провести ночь в Калькутте в доме сэра Карлтона Макнера, Адам знал, что как только он возьмет бриллиант из «банка», то, считай, пропал.

Лошадей, на которых они скакали, предоставил им махараджа Баниханжа, конюшни которого славились арабскими рысаками. Выглядели они великолепно, но Адам с удивлением убедился, что сказочные кони оказались не такими уж резвыми. Они проезжали выжженную солнцем местность — пыльную, красновато-коричневую плоскую равнину, где изредка попадались камни, кустарник и тропические деревья, в частности фиговые, священные для индусов деревья. Время от времени Адам замечал коричневых обезьян на деревьях, и когда они остановились в грязной деревне чтобы пообедать, он услышал визг древесных крыс и каких-то птиц. Адам заполнял свою дорожную фляжку водой из деревенского колодца, когда к нему подошел Азимулла.

— Я только что побывал в телеграфном отделении этой деревни, — сказал он. — Вы знаете, что в городе Меерут вспыхнул бунт, когда сипаи отказались пользоваться пулями неверных. Сейчас они двигаются к Дели, чтобы упросить Бахадура Шаха возглавить их в великом восстании против англичан. Англичанам, которые сейчас оказались в Индии, не повезло.

Адам отпил глоток воды из своей фляжки.

— Насколько я понимаю, лепешки, которые столь таинственно появлялись в английских домах, означали предупреждение?

— Совершенно правильно, предупреждение вам, англичанам, убираться из Индии до того, как грянет гром. Но бунтовщики совершают ошибку, направляясь к Бахадуру Шаху. Пусть он последний законный наследник империи Моголов, но ведь ему восемьдесят два года, он сошел с ума: думает, что может превратить себя в муху. Кроме того, он — английская марионетка. Настоящим вождем революции станет Нана Саиб.

— Вы так уверены в этом…

Азимулла улыбнулся:

— Я знаю, как бунтовщики поступают с вами, англичанами. Англичанки в Мееруте попытались замаскироваться под индусок, чтобы избежать гнева бунтовщиков, но их всех разоблачили и уничтожили. Вы тоже перекрасились под индуса, но помните, Торн Саиб: без нашей защиты вас тоже разоблачат и уничтожат.

Адам посмотрел на своих «телохранителей», потом улыбнулся Азимулле.

— Не могу сказать, насколько безопасно я чувствую себя в ваших руках, — отозвался он.

Азимулле не понравилась его ирония.



Эмилия Макнер умирала от жары и скуки. Ее родители обычно, когда начиналась жара в конце апреля, переезжали в домик в горах. Их чайная плантация находилась в Даржилинге, в трехстах милях к северу от Калькутты, в горной местности возле границы штата, где климат был благословенно прохладным и идеальным для разведения чайного кустарника. Леди Макнер, дочь хирурга из Манчестера, могла разводить там цветы и мысленно как бы возвращаться в Англию. Эмилия любила Даржилинг. Ее свобода в Калькутте была более ограничена, потому что Калькутта была резиденцией генерал-губернатора, лорда Кеннинга, и во всем надо было подчиняться протоколу. Но в Даржилинге она чувствовала себя гораздо свободнее. Она превращалась в сорванца: скакала на лошади, лазила по деревьям и вообще приводила свою чопорную мамашу в ужас своими шалостями.

Но в этом году из-за неопределенности, связанной с разрастающимся бунтом, отец решил остаться в Калькутте. Но когда до английских жителей дошли слухи о массовых убийствах в Мееруте и о марше бунтовщиков на Дели, в Калькутте среди англичан началась паника. Всего двадцать три тысячи человек насчитывалось в королевских полках, как именовались соединения только из европейцев, и всего четырнадцать тысяч английских офицеров в огромной индийской армии. Другими словами, во всей Индии находилось всего лишь сорок тысяч воинов, на которых можно было положиться при защите от 150-миллионного населения страны. Неожиданно Калькутта превратилась в безопасное место, а остальная часть Индии — в западню смерти.

Но в Калькутте стояла страшная жара. В середине мая температура достигала сорока пяти градусов в тени, что, помноженное на влажность, создавало эффект парной бани. Откуда ни возьмись появились кукушки со своим диким кукованием и мелкие пташки, шум которых просто сводил с ума. Духота породила также москитов и множество насекомых с их отвратительной особенностью оказываться у людей в супе. И, естественно, жара привлекла змей, ядовитых кобр и других ползучих тварей, которые могли проникать в ванные через канализационные стоки или прятаться в самых неожиданных местах. Эмилия ненавидела жару и, прогуливаясь по гостиной дома своих родителей, окна которой были закрыты отражателями, чтобы ослабить натиск жары, думала, что не выдержит и сейчас закричит.

— Думаю, что у меня начинается потница, — сказала она матери, которая сидела в кресле под медленно двигающимся опахалом.

— Эмилия, прекрати наконец ходить взад и вперед. А если у тебя начинается потница, то нужно смазать это место. Вот и все.

Дверь отворилась, и вошел дворецкий леди Макнер — Ранжи.

— Мемсахиб, — обратился он к хозяйке, — индийский джентльмен просит принять его.

— Индийский джентльмен? — повторила леди Макнер, как будто эти два слова исключали друг друга. — Кто же это?

— Он назвал себя лордом Понтефрактом.

— Адам! — воскликнула Эмилия. Одной из причин ее плохого настроения было то, что в этом году она лишилась компании молодых офицеров, которые тоже проводили лето в Даржилинге, а мятеж и жара в городе лишили возможности всякого общения.

— Эмилия, веди себя прилично, — одернула ее мать. — Ранжи, тут несомненно какая-то ошибка. Лорд Понтефракт не индус.

— И все же, мемсахиб, именно такую фамилию назвал этот индийский джентльмен. Его сопровождает группа всадников, которые, на мой взгляд, похожи на бандитов.

— На бандитов? — выдохнула Эмилия. — Адам попал в руки шайки бандитов! Как романтично!

— Эмилия, или ты попридержишь свой язычок, или я расскажу отцу о твоем поведении. Ранжи, не… угрожал ли тебе этот индийский джентльмен?

— О нет, мемсахиб, он производит впечатление мирно настроенного человека. Но другие… — он пожал плечами.

— Хорошо, впусти его. Но если и другие захотят войти, то не пускай их — захлопни дверь.

— Слушаюсь, мемсахиб.

Ранжи поклонился, выходя из гостиной, а Эмилия подбежала к одному из окон, чтобы приоткрыть отражатель.

— Эмилия, что ты делаешь?

— Ах, мама, если это Адам, то я должна поправить прическу!

— Невозможное дитя! Ты впустишь солнечные лучи, и в считанные секунды это помещение превратится в жаровню. Но даже если это и лорд Понтефракт, что очень сомнительно, я все равно не позволю тебе бросаться ему на шею. Не забывай, что он женатый человек.

Эмилия подошла к зеркалу и стала поправлять свои золотистые волосы.

— Свою жену он не любит.

— Откуда тебе это известно?

— Это и так видно. Ах, мама, в нем столько грусти! Это делает его совершенно неотразимым.

— Хочу напомнить тебе, что молодые барышни должны вести себя скромно и сдержанно. Увы, боюсь, что эти два слова тебе неизвестны.

— Добрый день, леди Макнер.

Голос показался знакомым, но человека, который произнес эти слова, Эмилия никогда не видела. Индийский джентльмен с короткой черной бородкой, в камзоле цвета слоновой кости, белых штанах и белом тюрбане походил на принца из «Тысяча и одной ночи». Эмилия, которая упивалась такими романами с детских лет, встречалась уже со многими принцами за пятнадцать лет пребывания на полуострове, но большинство из них были либо чрезмерными толстяками, трясущимися маразматиками вроде Бахадур Шаха, либо пьяницами и наркоманами. Но сейчас в дверях стоял мужчина, в точности похожий на воображаемых ею принцев. Она подошла к двери.

— Адам? — тихо спросила она, потому что, подойдя ближе, стала узнавать его. — Это вы?

Он улыбнулся:

— Да, это я — скорее, более темный вариант моей персоны.

— Вы так неожиданно исчезли! Мы не знали, что и подумать! Больше всего мы боялись, что вас похитили и убили!

— Меня действительно похитили, леди Макнер. Меня сопровождал сюда эскорт людей с довольно скверной репутацией.

— Со скверной репутацией? — фыркнула леди Агата. — Мой дворецкий сказал, что они выглядят как шайка бандитов.

Адам улыбнулся.

— Действительно, они так и выглядят, но на самом деле это добрые души, которые не обидят и мухи. Завтра я должен встретиться с ними в банке Калькутты — они помогут мне снять деньги. А пока что я хотел бы спросить, не могу ли я еще раз воспользоваться вашим гостеприимством и провести здесь еще одну ночь?

— Ах, Адам, конечно.

— Подожди, Эмилия, — прервала ее мать, величаво поднимаясь на ноги. — Теперь я вижу, что это действительно вы, лорд Понтефракт. Но мне в жизни не понять, почему вы себе позволили такую странную выходку — измазали себя под негра.

Адам уже начал привыкать к такому описанию индийских туземцев, хотя ему все еще само слово «негр», «негритос» или «черномазый» не нравилось. Однако ему надо было переночевать в этом доме, и он сохранил хладнокровие.

— Это своего рода трюк, мадам, — ответил он елейным тоном, — или, если сказать более точно, шутка.

— Ну, сэр, с моей точки зрения, это дурная шутка. Чтобы порядочный англичанин вымазал свою кожу в темный цвет без всякой веской причины, поражает меня, как попытка изменить Богом заведенный порядок вещей. Особенно это неуместно в такое время испытаний, как ныне. Несмотря на это, сэр, мы, конечно, будем рады приютить вас на ночь. Ранжи, — обратилась она к дворецкому, который стоял за спиной Адама, — проведи лорда Понтефракта в восточную комнату для гостей.

— Слушаюсь, мемсахиб, — поклонился дворецкий и взглянул на Адама с плохо скрываемым недоумением.

Недоумевал при виде Адама не только дворецкий. Эмилию восхитило его новое таинственное появление в одежде индуса. За ужином в этот вечер она забрасывала его вопросами о его загадочной маскировке, но он проявил удивительную сдержанность. Родители Эмилии были так же изумлены, как и она сама. Но в английской колониальной империи существовали строгие правила «сдержанности», которые не позволяли ни сэру Карлтону, ни его супруге проявлять любопытство. Адам был исключительно богатым аристократом, а английская аристократия славилась своим чудачеством.

Да и вообще мысли Карлтона были больше заняты мятежом. По мере того как продолжался ужин в столовой, напоминавшей жаровню, он метал громы и молнии по поводу малодушия и нерешительности лорда Каннинга перед лицом острейшего кризиса в британской Индии. Адама удивило, что сэр Карлтон, который на обеде с участием лорда Каннинга, казалось, считал, что англичане виновны в недостаточном внимании к национальным индийским конфессиям, теперь вину за массовые убийства в Меетуре возлагал на «кровожадность и черную неблагодарность» национальных солдат — сипаев.

— Каннинг должен вешать этих зверей на деревьях, — говорил сэр Карлтон в то время, когда слуга наполнял его бокал из обернутой полотенцем винной бутылки. (Это делалось, чтобы вино оставалось охлажденным.) — Запомните, будет еще не то. Положение станет ухудшаться перед тем как выправиться. Хуже того, до меня доходят сообщения о том, что эти скоты повсюду убивают нашего брата, англичан.

Он запустил нож в кусок маринованной козлятины, зажаренной в горчичном масле с картофелем и луком. Адам подумал, что, может быть, Карлтон переборщил, что частично отражало охватившую всех европейцев в. Индии панику, и в первую очередь англичан, но все же его тревога не была излишней. Беспокоило то, что мятеж принимал характер ситуации «мы-против-них», когда почти не оставалось места для компромиссного решения проблем между черными и белыми.



В эту ночь Эмилия никак не могла заснуть в своей невероятно жаркой спальне. Она не понимала, почему так тянулась всем своим существом к Адаму, особенно теперь, что было очень странно, когда его кожа потемнела, чем раньше, когда он был более светлокожим. Ей снова и снова приходила мысль о том, что она влюбилась в него. Но горячие страсти, обуревавшие ее молодое тело, казались ей далекими от бледнокожих сдержанных любовников с картин художников-прерафаэлитов, которые она видела в музеях Англии. Если это любовь, то она обладает мистической силой, несравненно более мощной, чем она представляла себе раньше.

Эмилия не могла заснуть. Она обливалась потом в своей спальне, потому что даже в полночь температура воздуха была за тридцать градусов. Наконец, в два часа утра, когда первое дыхание прохлады принесло некоторое облегчение и ей удалось задремать от простого изнеможения, она вдруг услышала шум в саду, как раз под ее окном.

Девушка прислушалась. Было тихо. Сад, окружавший особняк ее родителей, был отгорожен стеной от нищенского убожества Калькутты, но в такое неспокойное время, конечно же, кто-нибудь мог перелезть через кирпичную стену высотой в шесть футов. Более того, она знала, что два сторожа-туземца обычно дремали на протяжении всей ночи. Подняв сетку от москитов, она взяла шлепанцы со столика возле кровати (никто в Индии не оставляет обувь на полу из страха, что туда могут заползти скорпионы), надела их, слезла с кровати и поспешила приоткрыть окно. Хотя спальня находилась на втором этаже, она без труда заметила мужчину в тюрбане, который стоял в чаше фонтана с лягушкой — разбудил ее шум, когда он влез в воду. Поднявшись на носках, мужчина протянул руку вверх к пасти фигуры лягушки на каменном постаменте в центре фонтана.

Это был Адам.

Она выбежала в гардеробную, набросила на себя купальный халат, быстро прошмыгнула в темный и тихий зал второго этажа и сбежала вниз по лестнице. Торопясь попасть в большой салон, она выбежала через одну из дверей на заднюю террасу. Как раз в этот момент на террасу поднялся Адам. Из-под подвернутых брючин выглядывали мокрые голые ноги. Увидев Эмилию, он вздрогнул.

— Что вы здесь делаете? — прошептала она, подбегая к нему. — Что вы вынули из пасти лягушки?

Он заколебался, стоит ли ей показывать. Потом медленно раскрыл кулак правой руки. Она как завороженная уставилась на огромный бриллиант, который даже в темноте звездной ночи, казалось, излучал бледное пламя.

— Это — «Глаз идола», — прошептал он. — Я взял на себя смелость использовать ваш фонтан в качестве банковского сейфа.

Ее потрясли размеры драгоценного камня.

— Он был похищен из храма в Лакнау. Я, возможно, единственный человек, который за всю историю человечества старается возвратить бриллиант, вместо того чтобы похитить его, но на это я трачу чертовски много времени.

— Вы хотите сказать, что попытаетесь вернуть его обратно в Лакнау?

— Ну да. Я обещал своему дедушке, что сделаю это, как раз перед тем, как его убили. Но некий толстяк по имени Нана Саиб пытается прикончить меня до того, как я возвращу этот бриллиант. Вот почему я покидаю вас именно сейчас. Поблагодарите своих родителей за их гостеприимство. Если мне повезет, то через несколько недель я вернусь сюда.

— Но вы не можете один путешествовать по Индии, — прошептала она. — Вы не говорите на их языке… вас наверняка убьют! Вы слышали, что сказал папа во время ужина: мятеж распространяется чрезвычайно быстро, и на англичан нападают повсюду. У вас нет никаких шансов.

— Так думает и Нана Саиб. Вот почему он изменил цвет моей кожи — чтобы бросить меня на растерзание волкам. Но у меня есть пистолет, и…

— Пожалуйста, подождите! Разрешите мне поехать с вами!

— Эмилия, не смешите.

— Но я же знаю их язык! Я прожила тут всю жизнь… Я могу даже разговаривать на бенгальском диалекте. Дайте мне всего полчаса на сборы. У меня имеется черная краска из сажи, и я смогу позаимствовать кое-какую одежду у слуг. Я замаскируюсь под вашу служанку — всякий индийский господин путешествует со служанкой, и если нас остановят, то разговаривать буду я и объясню им, что у вас ларингит, что вы потеряли голос.

Адам с трудом сдержал улыбку.

— Дикая, но прекрасная идея. Восхищен вашей сообразительностью, но…

Она выхватила бриллиант из его руки и припустилась в дом через заднюю дверь.

— Эмилия!

— Вы не уедете без бриллианта, — негромко крикнула она возле дверей, — поэтому вам придется меня подождать. И я ни за что на свете не откажусь от такой возможности!

— Эмилия, за этими стенами дюжина вооруженных людей, — горячился Адам, пытаясь догнать ее. — Я надеюсь лишь на то, что смогу перемахнуть через стену в темноте и попытаться улизнуть от них. А теперь отдайте мне бриллиант! Двоих людей гораздо легче поймать!

Эмилия заколебалась.

— Тогда нам не надо пробираться украдкой, — сказала она. — Вы говорили мне, что у них арабские рысаки. Эти лошади не из быстрых. А в конюшне моего отца самые резвые в Индии лошади. Мы оседлаем пару таких коней, и они никогда не догонят нас. Подождите меня.

Адам просто застонал, когда она скрылась в доме.

— Проклятье!

Но хотя все это осложняло путешествие и он должен был нести ответственность за безопасность девушки, Адам все же не мог не признать, что получил огромное преимущество: рядом будет Эмилия, которая знает язык хинди. Он немного изучал хинди во время своего морского путешествия из Англии, но не говорил на нем бегло, и в трудную минуту его знаний могло оказаться недостаточно.

Эмилия, задыхаясь от возбуждения, взбежала по широкой лестнице. Она твердила себе, что, убегая вместе с Адамом, нарушает все мыслимые нормы девичьего поведения. Это потрясет ее родителей. Она, может быть, даже навлечет на себя опасность, но ей это было безразлично. Она окуналась в величайшее приключение своей жизни! К тому же, она влюбилась!

Адам торопливо перебежал через сад, подпрыгнул, ухватившись за верх стены. Подтянувшись на руках, он осмотрел улицу. На другой стороне улицы он увидел Азимуллу, стоявшего возле своей лошади. Другие бадмашес, спешившись, уселись на мостовой, большинство из них спали.

— По крайней мере, мы можем застать их врасплох, — прошептал Адам через полчаса, когда Эмилия снова вышла из дома. Она намазала свое лицо сажей, надела грязный тюрбан и не менее грязные панталоны и рубаху. — Большинство из них находятся на улице и спят. Где вы достали одежду?

— Взяла взаймы у одной из своих служанок. Бриллиант я спрятала в своем тюрбане. Сойду ли я за индуску?

— Меня бы вы провели запросто. Но еще раз предупреждаю вас, что это путешествие может оказаться опасным.

— Ах, Адам, не будьте таким ворчуном. Я не боюсь. И, кроме того, я сама могу позаботиться о себе.

— Я поскачу первым и отвлеку их. Когда они скроются, выезжайте и вы. Где мы встретимся?

Она ненадолго задумалась.

— В Барракпоре, — предложила она. — Это в четырнадцати милях к северу от Калькутты. У генерал-губернатора там загородный дом, и место хорошо охраняется английскими войсками. Они вряд ли отважатся ехать в Барракпор. Мы встретимся там перед рассветом, возле поместья лорда Каннинга.

— Идет. — Он вытащил пистолет из-за пояса. — Это я взял на время из стола вашего отца. Надеюсь, он не рассердится.

— Он придет в ярость.

— Пожалуй. И, думаю, что ему не очень понравится, когда он узнает, что вы уехали со мной. Где стоят лошади?

— Вон там.

Она провела его к задней части дома, где располагалась конюшня на восемь стойл, рядом с каретным сараем. Эмилия отворила дверцу одного стойла. Во тьме захрапел конь.

— Мы оседлаем Синнамону и Занзибара, — шепнула она Адаму. — Синнамона — это моя кобыла, а Занзибар — конь отца. Обе эти лошади чемпионы. Папа собирается выставить их на скачках за кубок губернатора.

Они быстро оседлали двух прекрасных скакунов, потом провели их вокруг дома к деревянным воротам, выходившим на улицу. Адам вскочил на Занзибара, держа пистолет в правой руке.

— Порядок, — шепнул он. — Открывайте ворота. Мы встречаемся на рассвете в Барракпоре.

— Поворачивайте направо и скачите к реке. Знаки укажут вам дорогу. Удачи!

— Она нужна нам обоим. И все же с вашей стороны безумство пускаться на это.

— Я никогда в жизни не получу большего удовольствия.

Она подошла к деревянным воротам, приподняла толстый засов, которым они закрывались, и отворила одну створку ворот. Адам пришпорил Занзибара. Конь рванулся вперед, застучав копытами по мостовой. Адам знал, что его пистолет однозарядный, и надеялся сразить Азимуллу одним выстрелом. Когда он несся вскачь мимо оторопевшего от неожиданности индуса, он выстрелил, но попал лишь в плечо.

Азимулла, схватившись за плечо, взвизгнул что-то на хинди. Адам низко пригнулся, несясь во весь опор по улице. Он вспомнил, как он лихо скакал еще мальчиком на йоркширских торфяниках, но тогда его не преследовали кровожадные индусы. Он оглянулся назад. Все бадмашес вскочили на коней, за исключением Азимуллы, и пустились в погоню, на ходу стреляя из ружей. Адам повернул на перекрестке и пустил коня в такой аллюр, в каком не скакал еще ни разу в жизни. Занзибар проявил себя отлично. Адам даже подумал, что если он останется в живых, то постарается купить такого редкостного скакуна.

В предрассветные часы Калькутта только начинала просыпаться. Летя опрометью в направлении площади, Адам увидел торговцев, которые расставляли свои рыночные навесы на базаре. Он проскочил через эти навесы, рассыпав кошелки и опрокинув столики. Торговцы возмущенно загорланили, размахивая кулаками. Потом он понесся по узким улицам и, наконец, выскочил к реке Хугли и к главной дороге, ведущей на север. Увидев знак с названием «Барракпор», он вонзил каблуки в бока Занзибара и как ветер понесся в этом направлении.

На востоке начинала заниматься заря.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Подготовьте бумаги о предоставлении вольной всем моим рабам. — Лиза стояла перед камином в гостиной особняка на плантации «Эльвира». — Я освобождаю всех зависящих от меня людей. Они получат достойную оплату, если захотят остаться здесь и работать на меня. Но на плантации «Эльвира» с рабством будет покончено.

Оба Девре, Билли и Клемми, удивились. Дело происходило два дня спустя после похорон Джека Кавана. Лиза прелестно выглядела в черном траурном одеянии. Клемми, которая тоже носила траур по своему кузену, поднялась, подошла к Лизе и обняла ее.

— Какой замечательный поступок, — сказала она, улыбаясь.

— Я хорошо все обдумала, — продолжала Лиза, — и пришла к заключению, что смогу наладить на этой плантации работу, используя свободный труд. Может быть, и некоторые другие рабовладельцы поймут, что существует альтернатива рабству.

— Но я должен напомнить вам, Лиза, — вмешался Билли, адвокат Джека, — что речь идет о разбазаривании больших капиталов, возможно, о полумиллионе долларов! Огромной суммы денег!

— Деньги не имеют значения, — заявила Лиза, которая удивилась, когда Билли зачитал ей завещание Джека после похорон. Там было написано, что он оставил ей в наследство более трех миллионов долларов, оглушительную сумму для того времени. — И я отказываюсь относиться к людям как к финансовому капиталу.

— О, Лиза, просто не могу высказать, как я счастлива слышать это от вас! — воскликнула Клемми. — Это такой благородный поступок.

— Ну, в какой-то степени вы подали мне пример тем, что освободили своих собственных рабов.

— Да, но их у меня было всего несколько человек, а вы освобождаете более трехсот.

— И именно это обстоятельство создает проблему, — заметил Билли, который тоже поднялся со своего стула и подошел к высокому, из трех рам окну, чтобы посмотреть на моросящий дождь.