— Поступай так, чтобы отец гордился тобой, Беате.

Харри взялся за ручку двери, но тут услышал за спиной рыдания Беате. Он обернулся.

— Ты не понял! — сквозь рыдания выкрикнула она. — Я думала, что смогу… думала, это своего рода… расчет, правда ведь?

Харри не тронулся с места. А потом придвинул стул, сел и приложил руку к ее щеке. Она говорила, а теплые слезы орошали огрубевшую ладонь Харри:

— Ты идешь работать в полицию, потому что хочешь, чтобы во всем существовал порядок, равновесие, верно? Расплата, справедливость и все такое прочее. И вдруг в один прекрасный день у тебя появляется шанс свести счеты, о чем ты, собственно, только и мечтала. Но лишь для того, чтобы понять, что это все же не по тебе, — она шмыгнула носом. — Моя мать как-то раз сказала, что хуже неудовлетворенного желания в жизни есть только одно — отсутствие всяких желаний вообще. Чувство ненависти вроде бы последнее, что остается, когда утеряно все остальное. Но вот и его у меня отобрали.

Она смела со стола кобуру, и та с глухим стуком ударилась в стену.



Было уже совсем темно, когда Харри подошел к воротам дома на Софиес-гате и сунул руку в карман пиджака за ключами. Когда он сегодня утром добровольно явился в Управление полиции, одним из первых пунктов в распорядке дня у него значился поход в криминалистическую лабораторию за вещами, которые туда доставили из дома Албу. Но прежде всего он пожаловал в кабинет Бьярне Мёллера. По словам шефа Отдела по расследованию убийств, особых проблем у Харри нет, придется только подождать, вдруг поступит заявление по поводу взлома на улице Харелаббен, 16. Кроме того, в течение дня будет принято решение в связи с тем, что Харри скрыл свое пребывание в квартире Анны в день ее убийства. Харри заявил, что если будет начато расследование, он, естественно, будет вынужден сослаться на договоренность между начальником Управления полиции и Мёллером о предоставлении ему широких полномочий по розыску Забойщика и их согласие на поездку в Бразилию в обход бразильских властей.

Мёллер криво ухмыльнулся и заметил, что, по его прикидкам, расследование не начнут, поскольку для этого нет никаких оснований, да и вообще реакции со стороны начальства не последует.

В подъезде было тихо. Харри сорвал оградительные ленты перед квартирой. Вместо выбитого стекла в дверь был вставлен кусок фанеры.

Он вошел в комнату и огляделся. Вебер говорил, что они сперва все сфотографировали и только после этого приступили к обыску, так что потом все поставили на место. И все же Харри не мог отделаться от неприятного ощущения, что чужие руки трогали его вещи. В общем-то, не так много у него было того, что не предназначалось для чужих глаз — пара пылких, но совсем давних любовных посланий, вскрытая пачка презервативов с наверняка истекшим сроком пользования и конверт с фотографией трупа Эллен Йельтен — хранить такое дома, наверное, сочли извращением. И кроме того, два порножурнала, пластинка Бонни Тайлер и книжка Сусанне Брёггер.[68]

Харри долго глядел на мигающий красный глазок автоответчика и только потом нажал кнопку. Знакомый детский голос наполнил все помещение:

— Привет! Сегодня был суд. Мама плачет, сказала, чтобы я тебе позвонил.

Готовясь к худшему, Харри сделал глубокий вдох.

— Завтра мы будем дома.

Харри задержал дыхание. Он не ослышался? Завтра мы будем дома?

— Мы победили. Ты бы видел, Харри, отцовских адвокатов. Мама говорит, они были уверены, что мы проиграем. Мама. Ты хочешь… нет, она просто плачет. Мы сейчас идем в «Макдоналдс» отмечать успех. Мама просит узнать, сможешь ли ты встретить нас завтра. Всего.

Харри слышал в трубке дыхание Олега, кто-то высморкался и засмеялся. Потом Олег, понизив голос, сказал:

— Будет здорово, если ты встретишь нас, Харри.

Харри опустился на стул. Огромный комок у него в горле растаял, и из глаз брызнули слезы.

Часть VI

Глава 41

C#MN

На небе не было ни облачка, но дул ледяной ветер, и Харри с Эуне, подняв воротники курток и прижавшись друг к другу, зашагали по березовой аллее, уже сбросившей на зиму свой летний наряд.

— Я рассказал жене, каким счастливым голосом ты говорил мне, что Ракель и Олег вернулись домой, — сказал Эуне. — Она спросила, значит ли это, что вы скоро съедетесь.

Вместо ответа Харри улыбнулся.

— У нее ведь, по крайней мере, места в доме хватит, — не отставал Эуне.

— Места в доме хватит, — подтвердил Харри. — Передай от меня привет Каролине и процитируй Ула Бауэра.

— «Я даже попробовал переехать на Соргенфри-гате»?

— «Но и это не помогло».

Оба рассмеялись.

— А вообще-то я сейчас больше всего этой историей занят, — сказал Харри.

— Ну да, понятно, — согласился Эуне. — Я прочитал все рапорты, как ты просил. Поразительно. Просто поразительно. Ты просыпаешься у себя дома, ничего не помнишь, и тут — бац! — оказывается, что ты всего лишь пешка в руках Альфа Гуннеруда. Разумеется, сложно ставить психологический диагноз post mortem,[69] но, по правде говоря, это весьма интересный случай. Личность явно неординарная, умен, с творческой жилкой. Я бы даже сказал, художник. Ты посмотри, какой хитроумный план он изобрел, это ж просто шедевр. Но есть две вещи, которые меня смущают. Я прочитал копии всех сообщений, что он тебе присылал. Поначалу ведь он играл на том, что у тебя случился провал в памяти. Выходит, он видел, как ты покидал квартиру, будучи сильно нетрезв, вот и рискнул, понадеялся, что наутро ничего помнить не будешь.

— Ну, наверно, так и было, коли я без чужой помощи в такси влезть не мог. Предполагаю, что он стоял на улице и выслеживал меня, как он, собственно, и описывает в письме, которое и навело меня на мысль, что это был Арне Албу. Похоже, он связывался с Анной и знал, что я приду к ней в тот вечер. А тем, что так наклюкался, я просто подарок ему преподнес, на какой он вряд ли рассчитывал.

— Потом он пробрался в квартиру, открыв дверь ключом, который получил от производителя через АО «Замки». И застрелил ее. Как думаешь, из своего оружия?

— Вероятнее всего. Серийный номер был сбит, так же, как на том пистолете, что нашли на теле Гуннеруда возле Пакгауза. По словам Вебера, способ, которым сбивали номера, свидетельствует, что обе пушки он получил от одного и того же поставщика. Судя по всему, речь идет о незаконных поставках оружия в крупных масштабах. Пистолет «глок» мы нашли дома у Сверре Ульсена, того, кто застрелил Эллен. Так у него точно таким же способом номера сбивали.

— И потом, он же вложил ей пистолет в правую руку, хотя она была левшой.

— Это приманка, — сказал Харри. — Он, разумеется, предполагал, что я в тот или иной момент займусь этим делом, хотя бы для того, чтобы компрометирующие меня обстоятельства не вылезли наружу. И что я, в отличие от следователей, не знавших Анну, обнаружу его ошибку.

— А еще эта фотография с фру Албу и детьми.

— Это чтобы навести меня на Арне Албу, ее последнего любовника.

— Но перед уходом он захватил с собой ноутбук Анны и твой мобильный телефон, который ты там выронил.

— Еще один нежданный подарок.

— Ты представляешь, каким изощренным умом надо обладать, чтобы заранее составить такой каверзный и безошибочный план, благодаря которому он смог сразу убить трех зайцев, то есть отомстить и своей неверной любовнице, и тому, с кем она ему изменила, когда он сидел за решеткой, и ее новой-старой пассии, то есть светловолосому полицейскому. Но помимо этого он еще и импровизирует. Благодаря работе в АО «Замки» он добывает ключ от твоей квартиры и чулана. Там он размещает ноутбук Анны, подключает его к твоему мобильному телефону и заказывает на его номер анонимный абонемент на пользование сервером, отследить который практически невозможно.

— Почти невозможно.

— Ну да, этот твой неизвестный мне хакер его отследил. Но он не смог разобраться, что электронные сообщения, которые ты получал, написаны заранее и отсылались в запрограммированное время с твоего компьютера в чулане, что отправитель все подготовил еще до того, как разместил ноутбук с подключенным мобильником у тебя в чулане. Верно?

— М-м. Ты содержание писем проработал, как я тебя просил?

— Да, конечно. Тут такая штука. Если читать их подряд, зная, чем дело кончилось, то, хотя автор и претендует на последовательное изложение событий, фабула представляется весьма размытой. Но если ты читаешь эти письма как бы по мере их поступления, как человек, находящийся в гуще этих событий, то у тебя сразу возникает ощущение, что автор — человек весьма информированный и получает он эту информацию в режиме онлайн. Впрочем, ему на это было наплевать, ведь он сам заказывал музыку.

— Все так. Мы пока не уверены на все сто, что именно Гуннеруд организовал убийство Арне Албу. Его коллега по мастерской утверждает, что в момент, когда предположительно Албу был убит, они с Гуннерудом сидели в «Старом майоре» и пили пиво.

Эуне потер руки, и Харри так и не понял, то ли он это сделал от холода, то ли от удовольствия, что в этом запутанном деле у него много возможностей проявить свои логические способности.

— Предположим, что Гуннеруд не убивал Албу, — сказал психолог. — Какую же в таком случае судьбу он уготовил Албу, если навел тебя на него? Хотел, чтобы его осудили? Но тогда с тебя сняли бы все подозрения. И наоборот, ведь невозможно двоих осудить за одно и то же убийство.

— Верно, — заметил Харри. — Но нужно задаться вопросом: что было самым главным в жизни для Арне Албу?

— Блестяще, — подхватил Эуне. — Отец троих детей, который добровольно или под давлением обстоятельств бросает бизнес. Я предположу, что семья.

— А чего добился Гуннеруд, разоблачив или, вернее сказать, наладив меня разоблачить Арне Албу, что он по-прежнему встречается с Анной?

— Жена забрала детей и ушла от него.

— Лишить человека жизни — это не самое страшное, что можно сделать с ним. Самое страшное — лишить человека самого дорогого, ради чего он, собственно, живет.

— Классная цитата, — Эуне одобрительно кивнул. — Кто это сказал?

— Не помню, — ответил Харри.

— Тогда возникает еще один вопрос. А чего он хотел лишить тебя, Харри? Ты-то ради чего живешь?

Они подошли к дому Анны. Харри долго возился с ключом.

— Ну так что? — спросил Эуне.

— Гуннеруд, наверно, знал меня только по рассказам Анны. А она знала меня по тем временам, когда… когда у меня по большому счету ничего, кроме работы, не было.

— Работы?

— Он хотел меня засадить. Но самое главное — чтоб меня вышибли из полиции.

По лестнице они подымались молча.

Вебер и его люди уже закончили работу в квартире. Вебер с довольным видом сообщил, что найдена масса отпечатков Гуннеруда во многих местах, в особенности же на спинке кровати.

— Он не слишком-то осторожен был, — сказал Вебер.

— Он здесь так часто бывал, что в любом случае какие-то отпечатки оставил бы, — возразил Харри. — И кроме того, он был убежден, что на него подозрения ни за что не падут.

— Кстати, Арне Албу убили каким-то странным способом, — сказал Эуне, пока Харри открывал раздвижную дверь в комнату с портретами и торшером Триммера.

— Закопали головой вниз. На пляже. Похоже на какой-то ритуал, будто убийца хотел рассказать нам нечто о себе. Ты не думал об этом?

— Я тем делом не занимаюсь.

— Да я не об этом.

— Ладно. Возможно, убийца хотел рассказать нам кое-что о жертве.

— Что ты имеешь в виду.

Харри включил лампу, свет которой упал на портреты.

— Я тут вспомнил Гулатингское уложение,[70] это примерно тысяча сотый год, — читал его, когда право изучал. Так вот там записано, что умерших следует хоронить в освященной земле, за исключением злодеев, клятвопреступников и убийц. А для тех могилы рыли на границе приливной волны и дернового покрытия. А Арне Албу похоронили как раз в таком месте, так что речь не об убийстве на почве ревности, а значит, его убил не Гуннеруд. Нет, кто-то хотел показать, что Арне Албу — преступник.

— Интересно, — сказал Эуне. — Слушай, зачем нам опять эти картины смотреть? Они только ужас нагоняют.

— Ты и вправду уверен, что ничего такого в них не замечаешь?

— Ну как тебе сказать, они принадлежат кисти молодого художника с претензией на оригинальность, с чрезмерной тягой к театральности и отсутствием элементарных навыков.

— Моя коллега Беате Лённ сегодня не смогла прийти, она сейчас в Германии на конференции следователей, рассказывает, как с помощью цифровых манипуляций с изображением на видео или фото и подключением веретеновидной извилины можно опознать в лицо преступника под маской. У нее редкая врожденная способность: она помнит лица всех людей, когда-либо встречавшихся ей.

Эуне кивнул:

— Мне этот феномен известен.

— Когда я показал ей эти картины, она сразу назвала прототипы персонажей.

— Да ну?! — Эуне поднял бровь. — Ну-ка давай выкладывай.

Харри показал пальцем:

— Слева Арне Албу, в центре Альф Гуннеруд, ну а справа я.

Эуне прищурился, поправил очки и стал рассматривать портреты с разных точек.

— Интересно, — пробормотал он. — В высшей степени интересно. А я вижу только очертания лиц.

— Я хотел, чтобы ты как эксперт поручился, что такое вполне возможно. Тогда мы сможем доказать более тесную связь Гуннеруда с Анной.

Эуне взмахнул рукой:

— Если то, что ты говоришь о фрекен Лённ, правда, то ей достаточно минимум миниморум информации, чтобы узнать лицо.

Когда они вышли на улицу, Эуне сказал, что из профессионального интереса хотел бы встретиться с этой Беате Лённ.

— Она следователь, как я понимаю?

— Да, в отделе грабежей. Мы с ней распутываем дело Забойщика.

— А, понял. Как продвигается?

— Так себе. Следов немного. Они предполагали, что он скоро пойдет на новое ограбление, но пока что этого не случилось. Что, вообще-то говоря, несколько странно.

На Бугстадвейен Харри увидел кружащиеся в воздухе первые осенние снежинки.



— Зима! — крикнул Али с другой стороны улицы и показал Харри пальцем на небо. Он что-то сказал брату на урду, и тот сразу заменил его в роли грузчика и стал затаскивать ящики с фруктами в магазинчик. Али мягкой походкой пересек улицу и подошел к Харри.

— Здорово, что все закончилось, — улыбнулся он.

— Конечно, — ответил Харри.

— Осень — дерьмовое время года. Наконец-то снежок пошел.

— Точно. А я думал, ты о том деле говорил.

— С этим компьютером в твоем чулане? Оно закончено?

— А тебе никто об этом не говорил? Они нашли человека, который его там поставил.

— Вот оно что. Поэтому жене сообщили, что мне не надо сегодня на допрос в Управление. А что там на самом-то деле произошло?

— Коротко говоря, один тип пытался представить дело так, будто я был замешан в серьезном преступлении. Если пригласишь меня сегодня на обед, я подробнее расскажу.

— Да ведь я уже тебя пригласил, Харри!

— Ты не сказал, в котором часу.

Али возвел очи горе:

— И почему у вас обязательно надо день и час назначать, чтобы в гости прийти? Да ты просто в дверь постучи, и я открою, а еда у нас завсегда есть.

— Спасибо, Али, я постучу громко и отчетливо. — Харри отпер ворота.

— А вы с той дамой разобрались? Может, это сподручная была.

— О ком ты говоришь?

— Да о той незнакомой даме, я ее в тот день перед дверью в подвал видел. Я о ней этому говорил… Тому, как его там?

Харри застыл, забыв нажать ручку ворот:

— Ну-ка, Али, давай в точности выкладывай, что ты ему говорил.

— Он спросил, не заметил ли я чего необычного в подвале или около него, вот я и сказал, что видел незнакомую даму у входа в подвал. Когда я вошел в подъезд, она стояла ко мне спиной. Я это запомнил, потому что хотел спросить, кто она такая. Но потом услышал, как щелкнул замок, и решил, что раз у нее ключ, значит, все о\'кей.

— Когда это случилось и как она выглядела?

Али досадливо всплеснул руками:

— Я ведь торопился, да и видел ее только со спины. Три недели назад? Или пять? Блондинка? Брюнетка? Не представляю.

— Но ты уверен, что это была женщина.

— По крайней мере, мне показалось, что это дама.

— Альф Гуннеруд был среднего роста, узкоплечий, не очень коротко стриженный, темноволосый.

Али задумался:

— Да, конечно, могло быть и так. Но это могла быть и дочь фру Мелькерсен, она к ней как раз заходила. Например!

— Ладно, бывай, Али.

Харри решил сперва принять душ, одеться и отправиться к Ракели и Олегу, которые пригласили его на блины и партию в тетрис. В день их возвращения Ракель показала привезенные из Москвы замечательные шахматы с резными фигурами и доской из дерева и перламутра. Но к сожалению, ей совсем не понравился пистолет Namco G-Con 45, который Харри купил в подарок Олегу, и она его немедленно конфисковала, заявив, что Олегу нельзя дарить игрушечное оружие, по крайней мере пока ему не исполнится двенадцать лет. Харри с Олегом слегка смутились и без разговоров согласились с ней. Правда, они знали, что позднее Ракель воспользуется присутствием Харри и оставит его присматривать за Олегом, а сама отправится на вечернюю пробежку. И Олег шепнул Харри, что видел, куда она спрятала Namco G-Con 45.

Стоя под душем, горячие струи которого выгнали поселившийся в его теле холод, Харри старался забыть разговор с Али. Место сомнениям найдется всегда, каким бы ясным ни казалось дело. А Харри родился скептиком. Но в какие-то моменты необходимо просто верить, если хочешь, чтобы твое существование обрело контуры, обрело смысл.

Харри вытерся, побрился и надел чистую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало и осклабился. Олег сказал, что у него желтые зубы, и Ракель как-то слишком громко рассмеялась. В зеркале он увидел распечатку первого письма от C#MN, которая по-прежнему висела на противоположной стене. Завтра он ее сорвет и на это место снова повесит фотографию с Сестренышем и им самим. Завтра. Он уперся взглядом в текст в зеркале. Странно, что он не обратил на это внимания в тот вечер, когда вот так же стоял перед зеркалом и чувствовал, что чего-то не хватает. Наверное, когда постоянно видишь одну и ту же вещь, взгляд замыливается и ты ее не замечаешь. Он снова посмотрел на текст в зеркале. Потом вызвал такси, надел ботинки и стал ждать. Посмотрел на часы. Такси уже наверняка подъехало. Вперед! И тут он поймал себя на том, что опять поднимает телефонную трубку и набирает номер.

— Эуне.

— Мне надо, чтобы ты заново прочитал все письма. И попробовал разобраться, мужчина их писал или женщина.

Глава 42

Диез

Снег стаял в ту же ночь. Астрид Монсен только что вышла из дому и направилась по мокрому черному асфальту в сторону Бугстадвейен, как вдруг увидела шагающего по тротуару на противоположной стороне улицы светловолосого полицейского. Она ускорила шаг, и пульс у нее участился. Она уставила взгляд прямо перед собой в надежде, что он ее не заметит. В газетах были помещены фотографии Альфа Гуннеруда, и толпы следователей целыми днями топали по лестнице то вверх, то вниз, мешая ей работать. Но теперь с этим покончено, как сказала она сама себе.

Она поспешно зашагала к переходу. «Кондитерская Хансена». Только бы успеть туда забежать, тогда она спасена. Чашечка чая и пончик по возможности за последним столиком в самом конце длинного кишкообразного зала позади стойки. Каждый день ровно в половине одиннадцатого.

— Чай и пончик?

— Да, спасибо.

— С вас тридцать восемь.

— Пожалуйста.

— Благодарю.

Как правило, это была ее самая продолжительная беседа за весь день.

В последние недели случалось, что к ее приходу место это уже занимал какой-то мужчина, и хотя оставалось много других свободных столиков, она не могла там сидеть, потому что… нет, ей даже думать об этом сейчас не хотелось. Так или иначе, но ей пришлось изменить распорядок дня, и теперь она появлялась в кондитерской в четверть одиннадцатого, чтобы успеть занять место за своим законным столиком. Как выяснилось, сегодня это даже и к лучшему, иначе он застал бы ее дома. И ей пришлось бы открыть, потому что она дала обещание матери. После того случая она два месяца не отзывалась ни на телефонные звонки, ни на звонки в дверь. В конце концов мать вызвала полицию и пригрозила снова положить ее в больницу.

Матери она никогда не лгала.

А вот другим приходилось. Другим она лгала все время. По телефону — редакторам издательств, в магазинах и на форуме в Интернете. В особенности в последнем случае. Там она давала волю своей фантазии. Там она представляла себя совсем не такой, какой была в жизни, там она представала одной из героинь романов, которые переводила, или Рамоной, пресыщенной жизнью, распутной, но бесстрашной женщиной. Астрид узнала о существовании Рамоны еще в раннем детстве. Это была танцовщица с длинными черными волосами и карими миндалевидными глазами. Астрид любила рисовать Рамону, и в особенности ее глаза, но делать это ей приходилось украдкой — увидев такие рисунки, мать отбирала их, рвала на куски и говорила, что видеть не желает таких проблядушек у себя дома. Рамона исчезла на долгие годы, но потом вернулась, и Астрид стала замечать, что все больше и больше подпадает под ее власть, и более всего, когда пишет письма писателям мужского пола, книги которых переводит. Сначала речь шла о языковых проблемах, просьбах пояснить не совсем понятное место, а затем она начинала засыпать их электронными сообщениями более неформального характера, после чего уже французские писатели настоятельно просили ее о встрече. Когда они приедут в Осло в связи с презентацией книги, да хотя бы даже и единственно ради личного знакомства с нею. Она всем отказывала, но так, что это никоим образом не отпугивало настойчивых поклонников, а скорее наоборот, еще больше притягивало их к ней. Вот в чем заключалась теперь вся ее литературная деятельность, после того как несколько лет назад ее голубая мечта издавать книги собственного сочинения разбилась вдребезги, когда консультант одного из издательств позвонил ей и прошипел в трубку, что больше не в силах выносить ее «истерические всхлипы» и что в мире не найдется ни одного читателя, который захотел бы платить за ее измышления, хотя, возможно, какой-нибудь психолог и согласился бы ознакомиться с ними за приличный гонорар.

— Астрид Монсен!

Она почувствовала, как горло у нее сжалось, и ее охватила паника. Не хватало только задохнуться прямо на улице при всем честном народе. Она уже собиралась ступить на проезжую часть, но тут на светофоре появился красный человечек. Ей так хотелось на ту сторону улицы, но красному человечку она всегда подчинялась.

— Привет! А я как раз к вам собирался. — Харри Холе подошел и встал рядом с ней. У него было все то же выражение загнанного зверя на лице, все такие же красные глаза. — Прежде всего я хочу сказать, что прочел рапорт Волера о беседе с вами. И еще, что, по-моему, вы солгали мне со страху.

Она задышала, точно выброшенная на берег рыба.

— Я, конечно, тоже полный кретин, что не рассказал вам сразу о своей роли в этом деле, — сказал полицейский.

Она с удивлением посмотрела на него. Судя по тону, он искренне сожалел о случившемся.

— А я читала в газете, что виновного наконец-то взяли, — услышала она свой собственный голос.

Они обменялись взглядами.

— Или убили, что ли, — тихо добавила она.

— Да, — сказал он и выдавил из себя улыбку. — Но может, вы все же поможете мне прояснить пару вопросов?



Впервые за столиком в «Кондитерской Хансена» с ней сидел собеседник. Девушка за стойкой заговорщицки подмигнула ей, будто пришедший с ней великан — ее кавалер. Но поскольку вид у него был такой, словно он только что из постели, она могла даже предположить, что… нет, ей и думать об этом сейчас не хотелось.

Харри протянул ей распечатки целого ряда электронных писем и попросил ее проглядеть их. Может быть, она как писатель сможет сказать, написаны они мужчиной или женщиной? Она поглядела на письма. Писатель, как он выразился. Сказать ему правду? Она поднесла чашку к губам, чтобы скрыть появившуюся на них при этой мысли улыбку. Разумеется, нет. Она будет лгать.

— Трудно сказать, — произнесла она. — Это беллетристика?

— И да, и нет, — ответил Харри. — Мы думаем, что автор — убийца Анны.

— Так, выходит, это мужчина.

Харри уперся взглядом в столешницу, и она бросила на него быстрый взгляд. Красивым его не назовешь, но что-то притягательное в нем было. Она сразу — как ни невероятно это звучит — уловила это, как только увидела его лежащим на лестничной площадке перед своей квартирой. Возможно, потому что она выпила рюмкой «Контро» больше, чем обычно, но он показался ей таким смирным, почти красивым, словно спящий принц, которого кто-то положил перед ее дверью. Вещи, вывалившиеся у него из карманов, валялись вокруг и на площадке, и на ступеньках. Она подобрала их одну за одной и даже заглянула в бумажник, где нашла его карточку с адресом и именем.

Харри поднял глаза, и она тут же отвела свои. Нравился ли он ей? Безусловно. Проблема в том, что она ему не нравится. Истерические всхлипы. Беспричинный страх. Приступы рыданий. Ему такие не нужны. Ему нужны такие, как Анна Бетсен. Такая, как Рамона.

— Вы уверены, что не узнаете ее? — медленно спросил он.

Она с ужасом поглядела на него. И только теперь заметила, что он держит в руке фотографию. Он уже раньше показывал ее. Женщина и двое детей на пляже.

— В ночь убийства, например? — настаивал он.

— Никогда в жизни не видела ее, — твердо ответила она.



Снова пошел снег. Крупные мокрые снежинки грязно-серого цвета падали на бурую землю на пространстве между Управлением полиции и «Ботсеном». В кабинете Харри ожидала записка от Вебера. Содержание записки укрепило его в подозрении, которое, собственно, и заставило его посмотреть на письма под иным углом зрения. И тем не менее короткая, но емкая записка Вебера вызвала у него шок. Своего рода ожидаемый шок.

Остаток дня Харри провел, сидя на телефоне и то и дело бегая к факсу и обратно. В промежутках он размышлял. Складывал камень на камень, стараясь не думать о том, что он хочет найти. Но картина вырисовывалась слишком отчетливая. Эта дорога могла вести то вверх, то вниз или извиваться, сколько ей заблагорассудится, но, как и всякая другая такая дорога, в конце она должна была привести к началу.

Когда Харри закончил, ему почти все стало ясно. Он откинулся на спинку конторского стула, но триумфатором себя не чувствовал, только ощущал пустоту внутри.

Ракель ни о чем не спросила, когда он позвонил ей и сказал, чтоб сегодня она его не ждала. Потом он поднялся в столовую и вышел на балкон, где двое курильщиков дрожали от холода. Глубоко под ними в ранних осенних сумерках мигали городские огни. Харри закурил сигарету, провел рукой по кирпичному верху балконной решетки и начал лепить снежок, сжимая его все сильнее и сильнее, пока между пальцев не потекла вода. Тогда он бросил его в сторону города и земли и проследил глазами, как блестящий снежный шарик ускорялся во время полета, пока не исчез из виду на серо-белом фоне.

— У меня был одноклассник по имени Людвиг Александер, — громко сказал Харри.

Пританцовывающие на холоде курильщики повернулись к старшему инспектору.

— Он играл на пианино, и его прозвали Диезом. Просто потому, что как-то на уроке пения он имел глупость во всеуслышание заявить учительнице, что его любимая тональность диез. Когда наступала зима, мы на каждой перемене играли с параллельным классом в снежки. Диез отнекивался, но мы его заставляли. Использовали в роли пушечного мяса. Сам он бросал снежки так, что они едва перелетали на сторону противника. А в его рядах был Руар, крепкий такой пацан, он в гандбол за «Уппсаль» играл. Обычно он смеха ради принимал снежки Диеза головой, а потом своими меткими, сильными бросками разукрашивал ему лицо в кровь. Но однажды Диез слепил снежок вокруг камня и бросил его так высоко, как только мог. Руар прыгнул смеясь и отбил его головой. Звук раздался такой, будто камень ударился о камень, лежащий на мелководье, такой жесткий и мягкий одновременно. В тот день я единственный раз видел «скорую» в школьном дворе.

Харри глубоко затянулся.

— В учительской целыми днями судили и рядили, заслуживает ли Диез наказания. Но ведь он ни в кого снежком не метил, и вопрос только в том, следует ли наказывать человека, который просто-напросто не учел, что один идиот ведет себя по-идиотски.

Харри затушил окурок и вошел внутрь.



Время перевалило за половину четвертого. Злой ветер еще прибавил в силе на открытом пространстве между Акерсельвой и станцией метро на площади Гренландии, где школьников и пенсионеров в качестве пассажиров начали сменять люди с замкнутыми лицами и при галстуках, торопящиеся домой после работы. Харри врезался в одного из них, когда бежал вниз по лестнице, и услышал брошенное ему вслед ругательство, эхом отразившееся от кирпичных стен. Он остановился перед кабинкой между туалетами. В кабинке сидела та же самая пожилая женщина.

— Мне надо поговорить с Симоном, немедленно.

Она посмотрела на него холодными карими глазами.

— Его нет в Тойене, — сказал Харри. — Все уехали.

Женщина непонимающе пожала плечами.

— Скажи, что его Харри спрашивает.

Она покачала головой и сделала знак рукой, чтобы он уходил.

Харри приблизился вплотную к разделявшему их стеклу:

— Скажи, это спиуни герман.



Симон предпочел Энебаккевейен длинному туннелю через Экеберг.

— Не люблю туннелей, понимаешь, — объяснил он, когда они тащились в сторону скал в предвечерней пробке.

— Так, значит, двое братьев, что перебрались в Норвегию и выросли вместе в одном вагончике, стали недругами, потому что полюбили одну девушку, — сказал Харри.

— Мария из очень почтенной семьи ловарра. Они обосновались в Швеции, где ее папа был булибас. Она вышла замуж за Стефана и переехала с ним в Норвегию, когда ей только исполнилось тринадцать, а ему восемнадцать. Стефан до смерти любил ее. Как раз в это время Расколь скрывался в России, понимаешь. Не от полиции, а от косовских албанцев, орудовавших в Германии. Они считали, что он кинул их по бизнесу.

— По бизнесу?

— Они нашли пустой трейлер на автобане под Гамбургом, — улыбнулся Симон.

— Но Расколь вернулся?

— В один прекрасный майский день он объявился в Тойене. Тогда-то они с Марией и увидели друг друга впервые, — Симон засмеялся. — Господи, какими взглядами они обменивались! Я даже на небо посмотрел, думал, сейчас гроза разразится, так воздух наэлектризовался.

— Они влюбились друг в друга?

— В одночасье. На глазах у всех. Некоторые женщины даже стыдливо отвернулись.

— Но если это было так очевидно, родственники, наверное, как-то отреагировали.

— Да нет, никто не думал, что это так опасно. Не забудь, что мы женимся раньше вас, понимаешь. Мы не в силах сдерживать молодежь. Они влюбляются. Тринадцать — ты можешь себе представить…

— Могу. — Харри почесал в затылке.

— Но все оказалось очень серьезно, понимаешь. Она была замужем за Стефаном, но любила Расколя с того самого дня, когда увидела его впервые. И хотя они со Стефаном жили в своем вагончике, она встречалась с Расколем, ведь он все время там обретался. Ну и случилось так, как и должно было случиться. Когда родилась Анна, только Стефан и Расколь не знали, что она дочь Расколя.

— Бедная девочка.

— И бедный Расколь. Из них только Стефан был счастлив. Он так гордился, понимаешь. Говорил, что Анна так же красива, как и ее папа. — В печальных глазах Симона мелькнула улыбка. — Может, все бы так и дальше продолжалось, если б Стефан с Расколем не задумали ограбить банк.

— И у них не сложилось?

Оставаясь в пробке, они все-таки подъехали к Рюенкрюссет.

— Их было трое. Стефан как самый старший должен был войти в банк и выйти последним. И пока двое других побежали с деньгами за машиной, в которой смогли бы оттуда уехать, Стефан оставался в помещении банка с пистолетом, чтобы сотрудники не включили сигнализацию. Они ведь были дилетантами, даже не знали, что банк оборудован системой беззвучной сигнализации. И когда те двое подъехали, то увидели, что Стефан лежит лицом на капоте полицейского автомобиля и легавый надевает на него наручники. Вел машину Расколь. Ему было только семнадцать, и он даже прав не имел. Он опустил стекло. На заднем сиденье лежало триста тысяч. Он медленно подъехал к полицейской машине, на капоте которой распластался его брат. И тут Расколь и полицейский встретились взглядами. Господи, воздух так же наэлектризовался, как в тот раз, когда Расколь и Мария встретились впервые. Они смотрели друг на друга целую вечность. Я боялся, Расколь закричит. Но он не произнес ни слова. Просто поехал дальше. Это была их первая встреча.

— Расколя и Йоргена Лённа?

Симон кивнул. Они миновали перекресток с круговым движением и свернули на Рюенсвинген. Возле заправки Симон притормозил и включил поворотник. Они остановились перед двенадцатиэтажным зданием. Рядом, над входом, светился голубой логотип Норвежского банка.

— Стефан получил четыре года, потому что выстрелил из пистолета в потолок, — продолжил рассказ Симон, — но после суда произошло нечто странное, понимаешь. Расколь пришел на свидание со Стефаном в «Ботсен», и день спустя один из надзирателей заявил, что у нового заключенного вроде бы изменилась внешность. Шеф же его сказал, что так часто бывает с теми, кто отбывает первый срок. Иной раз жены не могут узнать своих мужей, когда приходят к ним на свидание в первый раз. Надзиратель успокоился, но еще несколько дней спустя в тюрьму позвонила женщина и сообщила, что произошла подмена: вместо Стефана Баксхета в камере находится его младший брат, которого следует отпустить.

— Это действительно правда? — спросил Харри, вытащил зажигалку и поднес ее к сигарете.

— Да, конечно, — ответил Симон. — У южноевропейских цыган вошло в обычай, что младший брат или сын отбывает срок за осужденного, если у того есть семья, которую ему надо содержать. А у Стефана семья была. Для нас это дело чести, понимаешь.

— Но власти-то, наверное, разобрались?

— Э-э, — Симон махнул рукой. — Для них цыган есть цыган. И если он сидит за то, чего не совершал, значит, наверняка виновен в чем-то другом.

— А кто звонил?

— Этого они так и не выяснили. Но в ту же ночь исчезла Мария. И ее больше никогда не видели. Полицейские привезли Расколя в Тойен глубокой ночью. Стефан отбрыкивался, изрыгал проклятия, но его скрутили и вынесли в машину. Анне было два годика, она лежала в постели, кричала, звала маму, и никто, ни мужчины, ни женщины, не мог ее успокоить. Пока в вагончик не вошел Расколь и не взял ее на руки.

Они пристально вглядывались в двери банка. Харри посмотрел на часы. До закрытия оставалось несколько минут.

— А что произошло потом?

— Когда Стефан отбыл срок, он сразу же уехал из Норвегии. Я иногда связывался с ним по телефону. Он много ездил.

— А что с Анной?

— Она росла в вагончике. Расколь отдал ее в школу. У нее появились нецыганские друзья. И нецыганские привычки. Она не желала жить, как мы. Ей хотелось делать то, что делали ее друзья, — самой принимать решения, самой зарабатывать на жизнь, иметь свое жилье. С тех пор как она получила в наследство от бабушки квартиру и переехала на Соргенфри-гате, мы с ней вообще не общались. Она… да, она сама решила уехать. И только Расколь хоть какой-то контакт с ней поддерживал.

— Как думаешь, она знала, кто на самом деле ее отец?

Симон пожал плечами:

— Насколько мне известно, никто ничего ей не говорил, но, я уверен, она знала.

Возникла небольшая пауза.

— Вот здесь это случилось, — наконец сказал Симон.

— Перед самым закрытием, — уточнил Харри. — В точности как сейчас.

— Он бы не застрелил Лённа, если б не считал, что обязан это сделать, — сказал Симон. — Он сделал то, что должен был сделать. Ведь он воин, понимаешь.

— Никаких тебе хихикающих наложниц.

— Чего?

— Да нет, ничего. А где Стефан сейчас, Симон?

— Не знаю.

Харри ждал. Они увидели, как служащий банка запер дверь изнутри. Харри по-прежнему ждал.

— В последний раз он звонил из какого-то шведского города, — сказал Симон. — Из Гётеборга. Это все, чем я могу помочь тебе.

— Да ты не мне помогаешь.

— Я знаю, — Симон вздохнул. — Я знаю.



Харри увидел желтый дом на Вестланнсвейен. В окнах обоих этажей горел свет. Он припарковался, вылез из машины и посмотрел в сторону станции метро. Там они собирались темными вечерами в начале осени. Сигген, Туре, Кристиан, Торкиль, Эйстейн и Харри. Это был постоянный состав команды, воровавшей яблоки в чужих садах. Как правило, они на велосипедах совершали марш-бросок в Нордстранн, где и яблоки были крупнее, и шансов меньше, что местные жители знают их родителей. Сигген первым перелезал через ограду, Эйстейн оставался на стрёме. Харри как самому высокому доставались самые высокие яблони. Но однажды они поленились ехать так далеко и совершили рейд по соседству.

Харри бросил взгляд на фруктовый сад на другой стороне улицы.

Они уже наполнили карманы, как вдруг Харри обнаружил, что на них кто-то смотрит из освещенного окна второго этажа. Смотрит и молчит. Это был Диез.

Харри открыл ворота и подошел к двери. «Йорген и Кристина Лённ» было написано на фарфоровой табличке над двумя кнопками. Харри нажал верхнюю.

Беате отозвалась только на второй звонок.

Она спросила, хочет ли он чаю, но он покачал головой. Она исчезла на кухне, а он сбросил обувь в прихожей.

— А почему на дверной табличке до сих пор имя твоего отца сохранилось? — спросил он, когда она вошла в комнату с одной чашкой в руках. — Чтобы посторонние знали, что в доме есть мужчина?

Она пожала плечами и опустилась в глубокое кресло:

— Да мы об этом даже и не думали. Она там так долго висит, что мы ее уже не замечаем.

— М-м, — Харри сложил руки вместе. — В сущности, я как раз об этом и хотел поговорить.

— О табличке?

— Нет, о дизосмии. Когда не чувствуешь трупного запаха.

— Что ты имеешь в виду?

— Я вчера стоял у себя в прихожей и читал сообщение. Которое мне прислал убийца Анны. С ним в точности как с вашей табличкой. Чувствовать чувствуешь, а мозгом не воспринимаешь. Это как при дизосмии. Распечатка висела там так долго, что я перестал ее замечать. Так же, как и нашу с Сестренышем фотографию. Когда она исчезла, я почувствовал, что что-то изменилось, но не понял, что именно. И знаешь почему?

Беате покачала головой.

— Потому что у меня не было повода посмотреть на все происшедшее под другим углом зрения. Я видел только то, что предполагал увидеть. Но вчера кое-что произошло. Али рассказал, что в тот вечер видел со спины какую-то женщину у входа в подвал. И до меня дошло: я ведь с самого начала, не отдавая себе в этом отчета, исходил из того, что Анну убил мужчина. А ложное предположение заставляет тебя идти по ложному следу, и ты даже не рассматриваешь другие варианты. А благодаря рассказу Али я посмотрел на этот текст новым взглядом.

Беате сделала брови домиком:

— Ты хочешь сказать, что Анну Бетсен убил не Альф Гуннеруд?

— Ты знаешь, что такое анаграмма? — спросил Харри.

— Перестановка букв для…

— Убийца Анны снова оставил для меня патрин. В данном случае анаграмму. Я увидел это в зеркале. Оказалось, текст подписан женским именем. В зеркальном отражении. Я отослал текст Эуне, а тот связался со специалистом, разбирающимся в когнитивной психологии и языке. Он однажды по одному предложению в письме с угрозами сумел определить пол и возраст автора и даже район, откуда тот родом. На сей раз он заключил, что автору от двадцати до семидесяти лет, а вот пол и место, откуда он родом, определить не смог. Иными словами, не шибко он мне помог. Правда, с одной оговоркой. Он все-таки полагает, что, вероятнее всего, письмо писала женщина. На основании одного-единственного слова. Там написано «ваши полисмены» вместо обычного «вы в полиции» или «ваши полицейские». Он считает, что отправитель подсознательно употребил это английское слово, противопоставив себя мужчинам. Ведь «полисмены» может означать только мужчин.

Харри откинулся на спинку стула.

Беате отставила чашку:

— По правде говоря, не готова сказать, что ты меня убедил, Харри. Какая-то неизвестная женщина в подъезде, кодовое слово, означающее женское имя, если прочитать его с конца, и психолог, полагающий, что Альф Гуннеруд употребил слово, больше свойственное женщинам.

— М-м, — кивнул Харри. — Согласен. Но сперва я собирался рассказать, что навело меня на след. И прежде чем поведать тебе, кто убил Анну, я хотел спросить, не сможешь ли ты помочь мне разыскать кое-кого из пропавших без вести.

— Разумеется. Но почему ты ко мне обращаешься? Разве поиск пропавших входит…

— Да, — грустно улыбнулся Харри. — Поиск пропавших — это твоя забота.

Глава 43

Рамона

Харри нашел Вигдис Албу на пляже: обхватив руками колени и вглядываясь в воды фьорда, она сидела в той же нише в скале, где он спал в ту ночь. В утренней дымке солнце походило на свое бледное отражение. Грегор выбежал Харри навстречу, виляя хвостом. Было время отлива, в воздухе чувствовался запах водорослей и нефти. Харри присел на камень у нее за спиной и достал сигарету.

— Это ты его нашел? — спросила она, не оборачиваясь. Харри прикинул, сколько времени она его ждала.

— Их было много, — ответил он, — и я среди них.

Она убрала прядку волос, развевавшуюся на ветру у нее перед глазами.