— Так, понимаете ли, получилось у товарища Сарковского… У него так получилось. Партия и правительство, и весь советский народ доверили товарищу Сарковскому командование целой воздушной армией в таком ответственном деле… Отдельные ответственные товарищи лично просили за Сарковского, дескать, ничего, что у него были такие обидные и неприятные провалы во Франции. Он обязательно исправится!

* * *

Эцио выбрал себе место рядом с проходом. По периметру зала стояли караульные папской гвардии. Другой отряд окружал подиум, возведенный у дальней стены. Наконец все расселись. Женщины дружно обмахивались веерами: в зале было душно. Еще через несколько минут на подиум поднялся знакомый человек в черном. Впервые за все это время Эцио увидел и Родриго. Тот скромно занял место позади сына. Слава богу, Лукреции среди них не было. В том, что ее уже вызволили из камеры, Эцио не сомневался.

Сталин резко повернулся, его трубка обличающим перстом устремилась по направлению к Новикову. Тот почти сохранил самообладание, но даже на его грубом каменном лице дрогнула жилка.

Командира в камуфляже удалось заметить лишь пото­му, что рядом шел парень в летной куртке - синее пят­но на белом фоне заснеженной поляны. Между ними бол­тался большой рюкзак, который они тащили за лямки. Военстал, нацепивший снегоступы, двигался легко, а вот парень тормозил, тонул в снегу на каждом шаге.

— А он не исправился.

– Добро пожаловать, друзья мои, – с легкой улыбкой начал Чезаре. – Я знаю: нас сегодня ждет длинный вечер и не менее длинная ночь. – Он сделал короткую паузу, дав собравшимся поаплодировать и обменяться смешками. – Но я не задержу вас надолго. Друзья мои, я очень признателен кардиналу Санта-Сусанны, который взял на себя все хлопоты по устройству празднования моих недавних побед. – (Раздались аплодисменты.) – И разве я мог себе позволить не появиться на этом торжестве братства рода человеческого? Вскоре мы снова соберемся здесь для еще более грандиозного празднества. Мы будем праздновать объединение Италии. И тогда, друзья мои, торжества продлятся не одну ночь и не две, не пять, не шесть и даже не семь. Мы посвятим этим грандиозным торжествам целых сорок дней!

Из уст Сталина это прозвучало как приговор. И Сарковский пошел ва-банк.

Снова грохнул пулемет. Далеко у границы леса взметнулись ровным рядком облачка снега, и тогда я заметил, в кого стреляет Лабус. Из гущи молодых бе­резок на поляну выскакивали какие-то твари, похожие издали на собак. Да это же псевдопсы, им зрение заме­няет ментальный нюх… или это у слепых псов? Я при­помнил строчки инструктажа: мутанты произошли от волков, охотятся крупными стаями на определенной территории. В лагере на Янтаре я как-то видел одну псевдособаку, ее тащили в клетке два лаборанта из блока… Какой же блок занимался мутантами в научном лагере?..

— Товарищ Сталин, разрешите объяснить?..

Эцио видел, как сжался Родриго на последних словах своего сына, но промолчал. Как Чезаре и обещал, его речь была краткой. Он перечислил города-государства, оказавшиеся под его властью, и в общих чертах рассказал о своих дальнейших завоевательских замыслах. Последние слова потонули в гуле оваций и приветственных выкриков. Чезаре собрался уйти, когда отец вдруг преградил ему путь. Родриго с трудом сдерживал гнев. Эцио поспешил подойти поближе, чтобы услышать разговор между отцом и сыном. Гости тем временем торопились вернуться в главный зал.

Вновь длинная очередь, потом далекий визг. И вдруг полумесяц из деревьев прорвало, будто перепонку меж­ду поляной и лесом. По всей длине повалили твари, пе­редние рыхлили грудью снег, задние напирали, подми­нали слабых. И вся эта масса неумолимо перла к доро­ге, постепенно выстраиваясь клином.

Сталин посмотрел на командарма с таким недоумением, будто ожил и заговорил предмет обстановки.

– Мы не договаривались завоевывать всю Италию, – язвительно напомнил сыну Родриго.

— Разрешите… товарищ Сталин…

Командир развернулся, бросив рюкзак, вскинул вин­товку и несколько раз выстрелил. Парень присел, за­драл ствол оружия высоко вверх, приклад зажал под мышкой. Тихий хлопок. Пару секунд спустя на острие атакующего клина расцвело дымное облако разрыва. Второй хлопок, третий - сталкер ловко заряжал со ствола и тут же стрелял. Я понял: у него на оружии подствольный гранатомет. Как-то очень уж быстро и спо­ро он действовал для обычного сталкера, будто в про­шлом имел дело с оружием…

– Но, caro padre[89], если твой блистательный капитан-генерал говорит, что такое возможно, почему бы не порадоваться открывшейся возможности?

Это было смело, очень смело. Новиков определенно одобрительно качнул головой. Даже Жуков, безжалостный к проштрафившимся, едва заметно кивнул, оценил храбрость командарма.

– Да потому, что ты рискуешь все испортить! Ты рискуешь нарушить хрупкое равновесие сил, на установление которого мы потратили немало собственных усилий.

Беглецы подобрали рюкзак и рванули к будке - взрывы привели в короткое замешательство мутантов, но через мгновение над поляной разлетелся рык вожа­ка и твари кинулись в прежнем направлении.

Сталин замер в неподвижности, только трубка, уже потухшая, мелко, почти незаметно раскачивалась подобно жалу змеи.

Чезаре презрительно скривил губы:

— Говорите.

Лабус длинными очередями бил по ближайшим со­бакам. Только сейчас до меня дошло: по границе леса снег не такой глубокий, твари там двигаются быстрее. Клин распался на два потока, и скоро они сомкнутся. Псевдособаки не боялись стрельбы пулеметчика, их как магнитом тянуло к двум убегающим людям, а те двига­лись к будке блокпоста… Может быть, мутанты тоже стремятся туда - или все же преследуют беглецов?

И вновь пустился в кажущийся бесконечным путь по кабинету, так, что Сарковский теперь должен был обращаться к спине вождя.

– Разумеется, caro padre, я высоко ценю все, что ты сделал для меня, однако прошу не забывать: армия нынче подчиняется мне, а это значит – решения принимаю тоже я. – Он помолчал, давая отцу прочувствовать смысл сказанного. – И не надо так хмуро на меня смотреть. Веселись!

Я закусил губу, наблюдая за происходящим.

— Товарищ Сталин, кадровый вопрос! — Сарковский говорил быстро, сбиваясь, глотая окончания слов, стараясь как можно быстрее объяснить как можно больше. — Это же совершено иная операция!

С этими словами Чезаре покинул подиум и, отодвинув портьеру, скрылся за дверью. Родриго смотрел ему вслед, что-то бормоча, затем последовал за сыном.

Теперь он почти кричал.

Пулемет смолк, Лабус перезарядил его и вновь от­крыл огонь.

«Давай, Чезаре, красуйся сколько душе угодно, – думал Эцио. – Я собью твою спесь. Еще немного, и твой казначей поплатится за то, что связался с тобой».

— Наша авиация с самого начала работала как фронтовая, это ведь другие кадры, другие операции! Увязывать действия, наблюдательные пункты и все такое… а здесь наши ВВС должны действовать как самостоятельный инструмент, мы просто не готовы к этому, то есть, были не готовы, но ведь нам нужно время для того, чтобы научиться! Пилоты, аэродромное обслуживание, разведка, наведение, все это должно работать по-новому, совсем по-новому и нельзя сразу всех победить, занимаясь совершенно новым делом!

Сталкер с командиром приближались к будке. Бро­сили бы этот чертов рюкзак, тяжелый же! Я снова оки­нул поляну взглядом и, не выдержав, закричал:

Придав себе облик беззаботного гостя, Эцио неторопливо двинулся в зал. Пока все слушали Чезаре, пространство зала преобразилось. Теперь он был уставлен кроватями и кушетками, закрытыми плотными балдахинами. Пол устлали плотными персидскими коврами и разложили мягкие подушки из узорчатого атласа. Слуги по-прежнему сновали между гостями, предлагая вино, однако гостей интересовало угощение совсем другого рода. Мужчины и женщины дружно сбрасывали с себя одежду, объединяясь в пары. Некоторые предпочитали собраться втроем, вчетвером и даже в большем количестве. В жарком зале резко запахло потом.

Сарковский даже стал слегка размахивать руками.

- Мы им не нужны! Они к будке бегут, сворачи­вайте!

Несколько женщин и еще больше мужчин, пока не примкнувших к развлечениям, поглядывали на Эцио. Однако никто не обратил на него особого внимания, когда он, как всегда спрятавшись за колоннами, где было сумрачно, подобрался поближе к Банкиру. Тот уже успел сбросить берет, снять величественный плащ и сутану. Теперь на его тощем, похожем на веретено теле оставалась лишь полотняная рубашка и шерстяные кальсоны. Вместе с куртизанкой они полулежали на кушетке, поставленной в нише и потому недоступной для глаз остальных гостей. Полог не был задернут. Эцио подобрался ближе.

— Моя армия, это же в первую очередь штурмовики и истребители, топор, чтобы им рубить передний край обороны и ближний тыл! А здесь, теперь, надо сделать из нее инструмент, чтобы бить дальний тыл и сильную противовоздушную… Мы никогда не занимались этим! Новая матчасть, новое взаимодействие…

Крик утонул в звуке выстрелов, я замахал руками. Подпрыгнул - меня должны заметить, оранжевый ко­стюм виден издалека! Взобравшись на насыпь, я встал в полный рост на дороге, набрал полную грудь воздуха, хотел вновь крикнуть - и тут за спиной натужно про­ревел клаксон, а затем послышался нарастающий шум мотора.

– Ну что, дорогая? Тебе нравится этот прелестный вечер? – Скрюченными пальцами Банкир неуклюже раздевал куртизанку.

— Достаточно, — негромко сказал Сталин. Быструю несвязную речь Сарковского как обрезало ножницами. Теперь он лишь беспомощно разводил руками, часто моргая.

– Да, ваше преосвященство. Я в восторге. Здесь так много интересного. Глаза разбегаются.

Случайно или нет, Сталин теперь оказался за спиной Новикова, развернувшись в пространство между главкомом ВВС и Сарковским.

Обернувшись, я увидел машину с ковшом впереди, слегка развернутым вправо по ходу движения. Массив­ная кабина цвета хаки, лобовое стекло закрыто метал­лической сеткой. Машина приближалась на приличной скорости, я попятился, рванул через дорогу к Лабусу. Тот, прекратив стрелять, развернулся к грузовику. При­встал, вскинул пулемет. Водитель ударил по тормозам, машина пошла юзом по скользкой дороге, задний мост занесло к обочине, застопорились широкие, с крупным протектором колеса. Вместо кузова на раме был смон­тирован в форме цистерны бункер, под брюхом враща­лась в бешеном темпе щетка. Да это же тот самый грей­дер, что очистил дорогу от снега и полил реагентом - какой-то армейский вариант.

— Товарищ Сарковский говорит нам, что он и его армия просто не готовы к ответственной задаче, которая была на них возложена. Можем ли мы этому поверить? Разумеется, нет, не можем. Тем более, что это никак не оправдание фальшивки, которую товарищ постарался нам… втюхать. Опозорив перед нашими немецкими друзьями.

Не докатившись пары метров до нас с Лабусом, гру­зовик встал, пшикнул сжатым воздухом и затарахтел на холостых. Сзади из-под бункера летела мелкая крошка реагента, которую разбрасывал вертящийся диск.

– Рад слышать. Ты же знаешь, денег я не жалел.

Сталин сунул в рот погасшую трубку, скривился и снова устремил ее на командарма, слегка взмахивая в такт словам.

Дверца открылась, наружу высунулся лопоухий пар­нишка в военной форме, крикнул:

Губы Хуана слюнявили шею куртизанки. Он закусил и начал сосать кожу на ее шее, опуская ее руку ниже.

— Если бы товарищ Сарковский пришел к нам, когда его только назначили ответственным за действия Первой Воздушной армии против Британии и сказал: товарищи, я не в силах заниматься таким важным делом потому-то и потому-то, тогда бы мы ему поверили. Но товарищ Сарковский так не сделал… и если товарищ Сталин помнит хорошо, то товарищ Сарковский говорил совсем наоборот. Товарищ Сарковский благодарил за оказанное доверие и обещал оправдать его, сильно обещал! А теперь он рассказывает, что были такие вот трудности, которые оказались выше его сил. Он рассказывает нам, что советский народ вручил ему негодное оружие и плохих пилотов, которые не смогли справиться с правильными замыслами…

- Валите сюды! - И махнув рукой, скрылся в ка­бине. Что-то скрежетнуло, грузовик дернулся и поехал.

– Я вижу. – Глаза куртизанки встретились с глазами Эцио, замершего неподалеку. Девушка едва заметно мигнула, показывая, что еще не время.

Я обернулся к Лабусу. Он забросил пулемет за спи­ну и пронзительно свистнул.

Сталин говорил как бы сам с собой, очень тихо, очень четко, не быстро. Только с каждым, словом все сильнее прорезался явственный гортанный акцент, и вся его речь все более походила на орлиный клекот. Его захлестывала новая волна гнева, еще сильнее прежней.

- Курортник, карета подана!

– Да, дорогая. Власть прекрасна тем, что тебе становятся доступными многие удовольствия. И если я вижу яблоко, растущее на дереве, я его просто срываю, и никто не смеет мне помешать.

— Негодное оружие… — повторил Сталин. — Наркомат обороны не спит ночами, обобщая опыт воздушной войны, наш и наших врагов — как правильно применять авиацию. Генеральный Штаб отвлекает десятки специалистов, собирая такие же сведения. Товарищ Новиков лично ездит по фронтам, занимаясь тем же. Наши немецкие друзья из ведомства Мангейма и «Совместного общества воздухоплавательных исследований», все не покладая рук, работают для того, чтобы товарищ Сарковский быстрее настроил свой инструмент для новой работы. Лично Шетцинг пишет для нас обзор по тылу немецких воздушных армий. Тысячи и тысячи советских людей тяжело работают на заводах, чтобы новые самолеты как можно скорее поднялись в воздух. А товарищ Сарковский… обманывает этих советских людей! Он говорит, через месяц после начала операции говорит, что ему дали плохое, никуда не годное оружие. Значит, сначала оно было хорошее, а потом оказалось плохим. И никакие инструкции, никакие советы ему не могут помочь.

Парень и военстал были уже близко. Мутанты не­ровным строем ломились, взрыхляя снег, к будке блок­поста - плакал мой сказочный домик, сейчас они раз­давят хлипкую постройку и… Вот черт, они же нам путь перережут!

– Наверное, это еще зависит и от того, на чьем дереве растет яблоко, – глуповато хихикая, подыгрывала ему куртизанка.

Подбежавший Лабус толкнул меня в плечо.

- Чего мечтаешь? Быстро в кабину!

Банкир тоже засмеялся:

Вождь снова приблизился к командарму. Тот буквально на глазах уменьшался в росте, съеживаясь перед напором ярости Сталина.

Я перебежал дорогу перед машиной, увидел раскры­тую дверцу, вскочил на подножку и влез на широкое си­денье. Внутри было тепло, пахло солярой и машинным маслом. Лопоухий водитель, бросив на меня быстрый взгляд, опять уставился вперед.

– Вижу, ты не поняла. Все деревья – мои.

- Звщки ж ви таю?

— Вот у товарища Голованова есть время и возможность все внимательно читать и обдумывать… У Хрюкина есть, у Клементьева, у Шевстова и Кудрявцева. У Ворожейкина. У Чкалова. И у других товарищей есть время. Даже товарищ Сталин находит время, чтобы прочитать — что нового придумали авиаторы страны советов. Хотя товарищ Сталин совсем не авиатор и в авиации не разбирается, но он время нашел и прочитал требования про организацию воздушной разведки!

– Но только не мое дерево, – решилась возразить она.

Я уже собрался задать ему такой же вопрос, но на подножку со стороны водителя запрыгнул Лабус и про­кричал:

Теперь Сталин почти рычал, глухо и жутко. Лица его Самойлов не видел, но видел командарм. В лице Сарковского не осталось ни кровинки, теперь он более походил на призрака.

Хуан чуть отстранился, а когда заговорил снова, тон его голоса сделался ледяным.

- Веди плавней, подберем еще двоих! Я на крышу.

— Все читают инструкции и приказы, кроме Сарковского. Наверное, что-то помешало товарищу Сарковскому правильно и своевременно читать «Обзор по применению Дальнебомбардировочной авиации в операциях западноевропейского фронта». Или доклад о правильной организации разведки с использованием высотной авиации. Или «Указание о правильной и своевременной организации взаимодействия истребителей и бомбардировочной авиации в операциях против побережья и прилегающих районов Британии». Этот товарищ выше того, чтобы читать скучные бумаги! Он хочет сразу получить смазанное и пристрелянное ружье. Чтобы только стрелять из него и получать призы. А вот чистить, смазывать, подгонять это ружье ниже его достоинства… пусть этим занимаются другие… Пусть они занимаются руководством, награждают справившихся, наказывают несправившихся, читают приказы и инструкции. А товарищ Сарковский тем временем будет врать о том, как замечательно он разбомбил «Роллс-Ройса»!

– Ошибаешься, tesora[90]. Я видел, как ты украла кошелек у моего слуги. В качестве искупления своей вины ты позволишь мне делать с собой все, что я захочу. Бесплатно. И в течение всей ночи.

- Зробимо.

Сталин сбился, закашлялся, прикрывая рот рукой. Смахнул выступившие слезы. Вместе с кашлем из него как будто ушел накал свирепости.

– Бесплатно? – переспросила она.

Еще, наверное, с минуту Сталин курсировал с отсутствующим выражением лица. Лишь мягко поскрипывали его сапоги, да звонко жужжала весенняя муха.

Нос паренька обсыпали канапушки, волосы рыжева­тые, кисти тонкие, как и пальцы… я бы сказал: музы­кальные пальцы, не шоферские. На плече нашивка ук­раинского миротворца.

Эцио надеялся, что куртизанка не станет искушать судьбу. Он оглядел зал. По периметру через каждые пять метров стояли караульные. Вблизи Банкира и куртизанки караульных не было. Среди родных стен Хуан чувствовал себя уверенно. Возможно, даже слишком уверенно.

Защелкали выстрелы - это Лабус с крыши открыл огонь из пулемета.

– Так я сказал, – с оттенком угрозы ответил он. Затем, по-видимому, ему в голову пришла новая мысль. – Может, у тебя есть сестра?

— Товарищ Сарковский не готов к такой ответственной работе. Наверное, мы слишком много на него взвалили… Подберите, пожалуйста, для него что-нибудь менее тяжелое. Менее ответственное, — почти попросил, наконец, он в пространство между Новиковым и Жуковым. — Что-нибудь такое, где не будет простора буйной фантазии. Кажется, у нас сложности с метеорологией и дальним наблюдением на севере?

- Ого! - воскликнул водитель, заметив наконец прущих наперерез машине мутантов.

– Нет, но у меня есть дочка.

— Так точно, товарищ Сталин…

Банкир призадумался.

На дорогу выбрался командир, за ним с огромным рюкзаком за спиной бежал сталкер. Военстал обернул­ся и швырнул гранату. Они перебежали дорогу, маши­на едва не задела их ковшом. Грохнул взрыв. Распахну­лась дверца, сначала внутрь полетел рюкзак, затем влез сталкер, и я вжался в сиденье. Рюкзак придавил ногу, кабина сразу стала очень маленькой, в плечо уперся ствол, пахнуло порохом.

Новиков славился готовностью защищать своих подчиненных от кого угодно и в любых обстоятельствах, но только не теперь. Внешне Сталин был совершенно спокоен, но его гнев по-прежнему продолжал тлеть в глубине души, готовый в любой момент вновь вырваться наружу. Все это чувствовали, и главком предпочел не искушать судьбу.

– Триста дукатов. Идет?

— Найдем, — кратко добавил Жуков.

В окошке на дверце мелькнуло лицо командира, ко­торый одной рукой держался за штырь бокового зерка­ла. Сквозь стекло донеслось:

– Семьсот.

— Идите, — как-то неожиданно буднично сказал Сталин Сарковскому..

- Гони!

– Надо же, какая ты алчная, но… ладно. С тобой приятно иметь дело.

Пару мгновений казалось, что Сарковский все-таки с мольбой упадет на колени, но гордость все-таки победила страх. Командарм почти по-уставному, пусть и на слегка нетвердых ногах выполнил разворот и достаточно твердо прошагал к выходу, с каждым шагом спускаясь от командующего воздушной армией до смотрителя богом забытой метеостанции. В лучшем случае…

Сталин прошел к своему месту во главе стола и наконец-то сел. Внимательным пристальным взглядом по очереди рассмотрел всех присутствующих.

Кивнув, лопоухий потянул рычаг коробки передач. Раздался скрежет, кабина дернулась, натужно взревел двигатель, и машина поехала быстрее.

33

— Мы извлечем уроки и очень постараемся, товарищ Сталин, — неожиданно сказал Апанасенко.

По крыше кабины несколько раз стукнули - это ко­мандир забрался наверх. Пулемет больше не стрелял. Волна черных тел накатила на будку блокпоста, та на­кренилась, шапка сугроба поползла вниз. Фанерная стенка не выдержала, сломалась. Несколько тварей вы­скочили на трассу, мелькнули оскаленные уродливые морды, ковш смел мутантов на обочину.

Празднество продолжалось. Эцио вслушивался в голоса, раздававшиеся со всех сторон.

— Конечно, постараетесь, — кратко ответил Сталин.

За поворотом открылась прямая дорога между двумя рядами высоких стройных тополей.

– Я хочу еще!

— Понял суть происходящего? — спросил Самойлов уже в машине, отправив шофера погулять и переводя дух.

- Ха! - воскликнул водитель. - Отак ми iх!

– Нет! Нет! Ты делаешь мне больно!

— Не очень, — честно признался Кудрявцев. — Если собирались пороть Сарковского, то мы то зачем? И наоборот.

Рано он обрадовался. Справа взметнулось черное об­лако взрыва, и тут же в метре от ковша громыхнул вто­рой. Вдоль дороги стали рваться мины, грузовик под­бросило, лобовое стекло треснуло под ударом взрывной волны, хотя мелкая сетка над ним задержала осколки. Паренек дико закричал, я увидел, как он откинулся на­зад, из шеи брызнула кровь. Через разбитое боковое ок­но в кабину ворвался ветер.

– Нет, так нельзя! Я этого не позволю!

- Газ не отпускай! - выкрикнул сталкер.

— Все просто, — усмехнулся Самойлов. — Авиаторы крепко прокололись. Что еще хуже, прокололись у всех на глазах. У англичан и у американцев. За это бьют и бьют больно. В другой ситуации он бы заменил всех самолетчиков, несмотря на заслуги и награды. Как Шетцинг. Ну, может, Новикова бы еще оставил. Или не оставил… Но сейчас самый аврал и заменить их некем. Поэтому он устроил показательную и назидательную порку с разносом самого провинившегося. За все сразу — и за скверную организацию, и за неудачи, и за подтасовку. А всем нам это последнее предупреждение. Теперь он ждет только результата. И только победного. В самое ближайшее время мы все должны перебить ситуацию хотя бы на ничью. Иначе отправимся вслед за этим… неудачливым брехуном.

Слова сопровождались вздохами и стонами наслаждения и боли. Боль была настоящей, а наслаждение – наигранным.

Он навалился на меня, подмял, дотянулся до руля. Одной рукой вцепился в него, второй перехватил за шею лопоухого, пытаясь зажать рану. Я оторопело гля­дел на них, не в силах пошевельнуться. Какой-то сту­пор начался - будто и не я это, не со мной все проис­ходит.

— Во блин, сложно то как все…

Хуана, как назло, охватила неистовая страсть. Не сумев справиться с застежками, он попросту разорвал на куртизанке платье. Девушка по-прежнему глазами умоляла Эцио не вмешиваться. «Я справлюсь», – как бы говорила она.

— А ты как думал? — невесело усмехнулся Самойлов. — Все большое — сложно. Ладно, сегодня пронесло. Но будет и завтра, и послезавтра. Пора заканчивать с анархией. Сейчас к тебе, по чайку и начнем обзванивать всех-всех. Соберемся где-нибудь завтра, все летчики и моряки. Будем думать.

Лопоухий надрывно всхлипывал, сквозь крепкие паль­цы сталкера просачивалась кровь и стекала по руке.

Эцио вновь оглядел зал. Женщины из числа приглашенных соблазняли слуг и караульных, призывая и их присоединиться к оргии. В руках нескольких гостей он заметил деревянные и костяные фаллосы и маленькие черные плетки.

— Это что, вроде как параллельный штаб? — спросил недоуменно Кудрявцев.

- Только не отпускай! - повторил сталкер. Взрыв. Машину сильно тряхнуло. Еще один - где-то сзади.

Уже скоро…

Грузовик набрал приличную скорость - мы вроде бы выскочили из опасной зоны, но тут раздался оглуши­тельный грохот. Машину подбросило, навстречу прыг­нула белая колея с пятнами асфальта. Мир крутанулся, боль пронзила левую ногу. Хрустнуло и прогнулось ло­бовое стекло, в нос ударил едкий запах гари, и я вре­зался головой в металлическую сетку.



— Нет, — терпеливо разъяснил Самойлов. — Сейчас мы координируем все через Генеральный. Получается, сам видишь. Криво получается. Самолеты разбросаны по ведомствам, и каждый ведет свою войну. Так дальше не пойдет. Надо собраться и перетолковать. Чтобы наземные хорошо понимали, чего можно ожидать от нас, мы знали об их заботах и так далее. Договоримся об общей тактике и стратегии.

Глава 2

— Может, через Генеральный все-таки? — осторожно спросил Кудрявцев.

ПРИГОРШНЯ



— Эк тебя зацепило! — хохотнул Самойлов. — Впечатлило, а?

Как зовут тебя, парень? - Кирилл, - отозвался я. - Вы же знаете. - Фамилия твоя?.. - Григорович застыл в кресле, склонившись над какой-то бумажкой.

— Ну да…

Единственный стол в лаборатории руководителя на­учного блока «В» стоял под стеной у входа. Над плос­ким монитором висел список, испещренный пометками: галочки красного цвета, росчерки синим, выделены ци­фры дат и времени. Справа от монитора маленький гло­бус. Я слыхал, что начальники нередко окружают себя символами, те навевают соответствующие мысли, со­здают некий фон и настрой. Глобус скорее всего связан с восприятием мира, только в каком ключе - трудно догадаться. Перед башенкой системного блока красова­лась миниатюрная фигурка девочки-ниндзя. Я про себя улыбнулся - красивая игрушка, видимо подарок от ка­ких-то восточных коллег.

Поежившись, я переступил с ноги на ногу. Входная дверь не имела доводчика, в комнате тянуло сквозняком. На двери висела табличка с призывом закрывать дверь плотнее, но это не помогало, людям было не до того. Персонал готовился к эвакуации, лаборанты и научные сотрудники шастали туда-сюда, демонтировали со стен­дов и выносили оборудование.

— Привыкай. Ты теперь будешь вхож и увидишь много разного. А через Генштаб — долго. Результаты мы должны продемонстрировать очень быстро. А значит, все эти согласования и уговорки надо было делать вчера.

Руководитель сектора распрямил спину, повернулся к монитору. Там крутилась заставка: по синей плоско­сти бегал человечек с ружьем - должно быть, сталкер. Большая голова, маленькие ручонки и ножки… За стал­кером гонялось какое-то чудо-юдо. В итоге монстр до­гнал человечка и сожрал. Спустя пару секунд сталкер возродился уже на красной плоскости, почесал башку в раздумьях, помялся на месте и побежал по горизонта­ли. На пути вспыхнуло желтое пламя и поглотило бед­нягу. Через некоторое время мульт повторился, теперь на человечка упал невесть откуда взявшийся кубик, по­том он провалился в невидимую яму. Всякий раз на эк­ране появлялась надпись крупными белыми буквами: «СЕМЕЦКИЙ - ЖИЗНЬ ФОРЕВА».

Кудрявцев подумал, вздохнул.

- Войтковский моя фамилия.

— Да, и то правда. А знаешь, Петр Алексеич… Вот так если подумать, а почему раньше не додумались? Казалось бы, чего проще — всем собраться и раскидать по пальцам кто что может и будет. А ведь никому в голову не пришло. И мне тоже!

- Ага. - Ученый почесал макушку.

— Самое обидное это то, что тебе не пришло, — снова усмехнулся Самойлов. — Правда? Ну, удивительного в этом ничего нет. Научно называется «инерция мышления». Привыкли делать все одним образом, потом обстоятельства изменились, а привычка осталась. Так то. Да, еще надо будет не забыть вставить Клементьеву фитиль подлиннее и поершистее.

Поверх защитного костюма Григорович накинул ват­ник, такая непривычная комбинация одежды вызывала улыбку. Он бы еще валенки и ушанку нацепил.

— За что, недоуменно спросил Кудрявцев. — Он же вроде вполне прилично выступил…

Дверь распахнулась, внутрь заглянул военстал - ко­мандир смены охранения:

— Чтоб не болтал в открытом эфире! — рявкнул Самойлов. В этом коротком возгласе прорвалось все напряжение последних дней и часов. — Репортаж вздумал вести, репортер хренов! А вот англичане такие дурачки, даже слова такого не знают — «радиоперехват». По уму рядом с Сарковским и твой Женька должен был стоять. И почему не поставили, ума не приложу.

- Сергей, даю твоим зайцам еще полчаса времени, чтобы свернули все работы в четырнадцатой лаборато­рии. Вертолет ждать не будет!

Кудрявцев с минуту думал, шевеля бровями в такт мыслям.

Григорович повернул голову к двери. Прямой нос, резко очерченные скулы, на щеке полоска пластыря. Он отложил листок - я только сейчас заметил, что кисть забинтована, - снял очки и заговорил:

— Вот ведь зараза… — потрясенно произнес он, наконец. — А мы и радовались, что так оперативно все узнаем…

- Отмель, ты прекрасно знаешь, что в моем блоке меньше людей, чем у остальных. - Поежился от холо­да и, дотянувшись до масляного обогревателя, щелкнул тумблером. - А я должен завершить не только демон­таж ценного оборудования, но и монтаж установки! А…

— Не думали! — продолжал бушевать Петр Алексеевич. — Радовались! Радиодисциплина на нуле! Учиться еще и учиться. В простейших вещах прокалываемся, а время тикает! Ладно, хорош в машине штаны просиживать. Поехали, отпоимся чайком, и, помолясь, за работу.

- А это кто? - Отмель кивнул в мою сторону. - Напомни…

- Дверь прикрой. - Григорович взял со стола отложенный лист. - Холодно. Его вчера прислали.

С ума они там, в Кривом Роге, сошли - парню де­вятнадцать.

Глава 32

Офицер шагнул внутрь, затворил дверь. Высокий, широкоплечий, на поясе кобура с пистолетом, на жиле­те ровным рядком кармашки с магазинами, пара сиг­нальных ракет и Г-образный фонарь. Какая-то едва уло­вимая точность в каждом движении, легкая аура агрес­сивности - от офицера веяло уверенностью. Хотелось вытянуться по стойке смирно, щелкнуть каблуками…

Это случилось в середине тридцатых, во время второго президентского срока Ходсона. Время, когда молодая держава едва-едва выкарабкалась из тисков великого кризиса, вновь пробуя силы на международной арене. Мир был велик и полон возможностей, но он был уже поделен, и американцам в нем места не было. Но когда это останавливало янки? Вновь, как в начале века, подтянутые молодые парни с объемистыми чемоданами появились в разных концах света, от прокаленной Африки до стылых русских просторов. Коммивояжеры и бизнесмены шли подобно армии, целеустремленно и неотвратимо, сражаясь за новые рынки и прибыли так же цепко и жестко, как некогда их отцы сражались в Европе против гуннов.

Я подобрался. Взглянул на длинные пустые стелла­жи вдоль серых стен. Сейчас научный блок напоминал пустой склад. Мусор на полу: обрывки проводов, куски картона, в дальнем углу корпус неизвестного мне агре­гата - брезентовый полог сполз, обнажив выпуклый дисплей, разлинованный сеткой, верньеры настройки с белыми цифрами на шкалах.

А во всех концах света, где звучали выстрелы, появились другие люди. В большинстве своем уже не молодые, с военной выправкой, многие еще помнящие Мировую. Люди войны, кропотливо собирающие любые крохи новых военных знаний. Среди них был и отставной капитан Клэр Ли Ченнолт.

Дверь распахнулась, вошли двое.

Ему не повезло. Ченнолту не достался комфорт туманного Альбиона, с личным шофером, мягкими диванами и закрытыми клубами, в которые англичане так любили приглашать немногих избранных американских друзей. Его миновал жар Северной Африки, Южная Америка, Европа… из всех мест на земле, где сражались и умирали, ему досталось самое скверное — Китай. Несчастная, измученная земля печали и страданий.

- Сергей Константинович, мы… - первый кивнул на агрегат в дальнем углу.

Японцы, марионеточные китайцы, коммунисты, чанкайшисты. Эти четыре силы правили Поднебесной, как игральные кубики, постоянно выпадая в самых невероятных комбинациях. Сегодня два злейших врага объединялись, чтобы совместно дать отпор оккупантам, завтра вчерашний друг бил в спину, и даже под одним знаменем не было единства. Одна бригада могла воевать за торжество социализма после же объявить о создании свободного и независимого государства «отсюда и до рассвета», требуя японского покровительства. А разнообразных бандитов не считал никто, к ним привыкли, как привыкают к стихийным бедствиям сродни урагану и наводнению.

- Забирай скорее, - велел Отмель, прежде чем Григорович ответил, и отошел к стене, чтобы не мешать, присел.

- Забираем.

То была война китайцев, потому что это их земля. Японцев, потому что боги страны восходящего солнца одарили ее многочисленным и трудолюбивым населением, но поскупились на иные богатства. Русских, потому что часть китайцев воевала за коммунизм, а русские всегда там, где коммунизм, читай — их интересы. Англичан, потому что они всегда там, где война и коммунисты. Но что здесь делают американцы, чему можно научиться на «москитной» войне всех против всех? Китайцы воевали из рук вон плохо, независимо от лагеря. Русские и немецкие добровольцы — немногим лучше. Ничему полезному здесь научиться было невозможно, разве что искусству измены и лжи. По крайней мере, так им всем казалось, выпускникам престижных академий, белым людям в дикой Азии…

- Дверь закрывай, - раздраженно добавил Григо­рович.

Тогда он служил неподалеку от Нанкина, формируя эскадры ВВС Чан Кай Ши. Работа тягостная сама по себе, осложнялась тем, что по соседству примерно тем же самым занимались русские, но уже для красных китайцев, у которых вышло очередное примирение с гоминьданом против японцев. А в стороне маячили англичане, переживавшие очередную смену курса метрополии, сами не знавшие, с кем им придется сотрудничать и на всякий случай торгующие со всеми подряд.

Офицер стянул вязаную шапку, положил на колено и стряхнул талый снег. Взъерошил волосы, поправил усик микрофона, прижал наушник пальцами - видимо, слу­шал какое-то сообщение. Брови сдвинулись к перено­сице, губы сжались.

Однажды, будучи приглашенным к русскому советнику Асанову, на обратном пути он почти заблудился. Решил срезать дорогу, обошел одно болотце, затем другое, окончательно потерял ориентиры и забрел в совсем уж дикие места, вдали от знакомых дорог. Редкие встречные китайцы-крестьяне лишь разводили руками и часто кивали. Постоянного переводчика он на этот раз не взял, положившись на собственные силы.

- Да, Карп, добро на посадку. Я в блоке «В», буду через три минуты, без меня не начинай. - Отмель зыркнул на меня, перевел взгляд на Григоровича. - Аномалия?.. Руку как повредил?

Место было умеренно безопасным и риска попасть на очередных борцов за что-нибудь или просто лихих людей почти не было. Но после часового скитаний он замерз и устал. Перспектива ночевать под открытым небом в сезон дождей не привлекала, и он упрямо шел, пытаясь ориентироваться по заходящему солнцу, проклиная все и всех, изредка отхлебывая из фляжки горячительного. И совсем уж неисповедимыми путями забрел на советский военный аэродром. Ченнолту повезло, его не только не застрелили и не задержали, но даже пропустили. Советников постоянного состава было не так уж много, их всех знали в лицо и, как правило, пропускали без формальностей, поскольку большинство вопросов взаимоотношений миссий приходилось решать лично предводителям.

- А, это… - Григорович покрутил у лица забинто­ванной кистью. - В системном блоке ковырялся, по­вернулся неловко, он на пол полетел - я ловить…

Он стоял посреди пустоши грунтового аэродрома. За спиной уныло перекликивались часовые, вечернее солнце освещало бледно-красным светом два десятка хаотично расставленных самолетов, в основном «поликарповых» и еще каких-то новых немецких бипланов. Ченнолт традиционно чертыхнулся относительно безмозглых красных, готовых бросать, что угодно как попало и без всякого присмотра. И, раз уж подвернулся такой случай, решил заглянуть в кабину настоящего русского истребителя, чтобы проверить — действительно ли Поликарпов просто скопировал истребитель Боинга.

Подойдя вплотную, в мутноватом отблеске фонаря кабины Ченнолт увидел чье-то лицо и внимательный взгляд. В самолете сидел человек и хмуро смотрел на американца. Легкий хмель мгновенно выветрился из головы, он снова осмотрелся, на сей раз трезвым взглядом.

- Ага, а лицо? Бандитская пуля? - Отмель усмех­нулся.

Они сидели в самолетах, молча и неподвижно, пилоты, готовые в любой момент подняться в воздух на перехват японских бомбардировщиков. Лишь изредка зажженная папироса алым светлячком загоралась в густых тенях тесных гробоподобных кабин. Ченнолт долго стоял так, молча взирая на них. А они так же молча смотрели на него.

- Нет, - серьезно сказал Григорович, нацепив на нос очки. - Когда брился. - И снова уткнулся взгля­дом в листок на столе.

Дорога домой оказалась на удивление легкой и скорой. Аэродромная охрана, пропустив его, все же сообщила куда следует и в американский полевой лагерь Ченнолта доставили с почетом и на автомобиле. Там гуляли, англичане нагрянули в гости, устроив шумный праздник в честь собратьев по оружию и языку, спиртное лилось рекой. Кругом царило неискреннее веселье, а перед глазами советника неотрывно стоял затемненный аэродром, самолеты и молчаливые пилоты.

В эту ночь Клэр Ли Ченнолт переродился и обрел новый смысл жизни.

- Ладно, Сергей Константинович… - Отмель под­нялся, постучал по циферблату наручных часов. - Гра­фик… график срываешь. Орлов со своими через час улетает, а твои до сих пор шастают по лагерю. Вот бе­ри этого мальца и грузи свою четырнадцатую. У тебя двадцать минут еще, не более. Третий борт на подлете, а у меня площадка занята. Чтобы всех отправил, кто в проекте не задействован. Все, начинай!

Из Китая он привез толстую тетрадь с подробными записями, серебряные часы — подарок Асанова и стойкое убеждение, что вся политика США в Азии, в том числе и военная — глупость, возведенная в бесконечность. Он пытался рассказывать и убеждать, его не слушали. Он писал в газеты — тексты возвращались с пожеланиями писать на более экзотические темы. Он писал доклады, они с дежурными благодарностями принимались, чтобы осесть в пыльных хранилищах. Не раз и не два Клэр был близок к тому, чтобы в бессилии опустить руки. Но каждый раз ему вспоминались огоньки скверных сигарет — единственная роскошь, которой баловали себя русские пилоты, в готовности в любой момент подняться в воздух за своей и чужой смертью. И снова и снова он стучался в запертые двери, пытаясь рассказать, что такое Новый Мир.

И в конце концов он нашел того, кто выслушал его, от первого до последнего слова, очень-очень внимательно… Выслушал и дал возможность действовать.

- Да какого!.. - Григорович в сердцах хлопнул по столу, листок выскочил из пальцев, вспорхнул в воздух. Фигурка девочки-ниндзя, подпрыгнув, закачалась, уче­ный нервно подхватил ее, поставил на место. Потом за­пахнул полы ватника, сгорбился и сказал: - Пойми ты, мне контрольные измерения снять необходимо, монтаж прервать не могу, а у меня зарядника нет. Ког­да и кто его доставит?..

Пробный полет прошел не очень удачно. Новенький «Москито» радовал скоростью, могучей пушечной батареей в носу, на удивление без сбоев отработавшей радиолокационной станцией. А вот двигатель подвел, надежнейший «мерлин» начал чихать, как только «комарик», как любовно называли «Москито» британские пилоты, удалился от родного аэродрома на достаточное расстояние. Оглядевшись и перекинувшись парой слов с оператором, Мартин решил не рисковать. Канал был не так далеко, а связываться с залетным люссером на одном моторе ему не хотелось.

Увидев знакомый силуэт летного поля, «комарик» аккуратно, как раненный боец баюкающий поврежденную руку, заходил на посадку. Кто тут у нас? Истребители? Отлично. Хотя общаться с бомберами было бы интереснее, свои люди, солидные, вдумчивые, знающие толк в летной жизни. Не то, что эти сорви головы, которым лишь бы покрутиться в небе на потеху окружающим.

Послышался шорох, я обернулся. Лаборанты та­щили агрегат между стеллажами, волокли по полу с хрустящим звуком, словно по крошке битого кирпи­ча. Пришлось посторониться, привалиться плечом к стойке…

Выбравшись из кабины, Мартин перебросился парой слов с механиками. Кто у вас тут стоит? Спитфайры? А из какого крыла? Надо же, канадцы! Знавал я одного парня. Да Берлингом звали. Ах, он здесь, летает! Ну, вы парни пока пташку подлатайте, а я пойду, прогуляюсь, может, и Берлинга найду.

- …вот так, - донеслось издалека.

Резкая боль пронзила колено. Я заорал, взмахнул ру­ками и сквозь слезы разглядел перед собой добродуш­ное лицо.

Разминая ноги, он отправился к домикам, в которых, судя по всему, размещалось какое-то начальство. Проблем с возвращением не ожидалось и, конечно же, именно поэтому они появились. Канадский полковник сразу согласился помочь, но сама база была английской, снабжение тоже было английским, администрация была английской, и без согласования с ней он не мог выделить ни гайки.

Сталкер-одиночка. Из распахнутого ворота куртки струится пар.

Высокомерный Дадли Уилкинс, отвечавший за авиабазу наотрез отказался от какого-либо ремонта прилетевшего австралийца. Вы, почтенный, ночник «Арсенала»? Так пусть «Арсенал» вас и ремонтирует. И не о чем больше разговаривать. Пока обиженные механики уже начавшие осматривать мотор откатывали «Москито» к ангарам, Мартину пришлось вступить в перепалку за право совершить телефонный звонок. С огромным трудом, когда Дадли, наконец, свалил в штаб, ему удалось разжалобить телефонистку, пробраться к аппарату и дозвонится до Ченнолта. Естественно, «Большой Босс» был в бешенстве.

В голове пронеслись последние события: взрывы, ка­бина грейдера, полчища псевдособак, лопоухий води­тель и кровь, толчками выходящая из его шеи.

Сталкер смотрел внимательно. Белобрысый - шап­ку куда-то дел. На лбу шрам, оставшийся от плохо об­работанной раны, с шестью красноватыми точками - следами скобок. По одной щеке размазана копоть, на второй свежая ссадина. Он широко улыбнулся:

— Эти лайми — законченные бюрократы, они прикончат свою страну быстрее, чем немцы переберутся на этот берег! Жди, сейчас приеду.

- Жить будешь. Колено из сустава выскочило, я вправил. Правда, бегать сможешь не скоро.

Я сглотнул. Сталкер подсунул флягу, и я жадно от­пил. Горло обожгло, дыхание перехватило. Спирт! Я вы­пучил глаза, жесткая ладонь вложила мне в разинутый рот горстку снега. Сразу полегчало.

- Как зовут тебя, парень?

- Кирилл… Войтковский, - сказал я, отдышав­шись, и осторожно добавил: - Будто не знаете.

- Откуда? - удивился сталкер. - Чего расте­рялся?

- Так… просто, - пробормотал я, обдумывая все, что привиделось в бреду.

- Оклемался? - Подошедший Лабус присел ря­дом. - Да, дела… - Он смотрел на мою ногу и раз­глаживал усы.

Довольно странно было ожидать от руководителя Арсенала, что он лично бросится решать проблемы какого-то пилота, тем более формально приписанного в рекламных целях австралийца из ночной эскадрильи. Хотя кто знает, новая машина с мало кому известной боевой эффективностью может того и стоила. А бюрократизм некоторых обитателей Метрополии порой и правда приводил в уныние. В Австралии с этим делом было проще.

- Что? Что там?! - Я попытался сесть.

Проще было и у канадцев. Мартин несколько раз ловил на себе сочувственные взгляды пробегающих мимо молоденьких лейтенантов, степенно проходивших командиров звеньев и даже аэродромной обслуги, сновавшей подобно муравьям.

Боль опять прострелила колено. Клацнув зубами, я откинул голову, закрыл глаза, сдерживая стон.

Часа два он бесцельно шлялся по аэродрому. Вокруг было умеренно праздничное настроение, разгром красных на море поднял настроение даже закоренелым пессимистам. У гражданского персонала на лацканах или рукавах почти поголовно были приколоты ленточки с кодом удачливого конвоя, кое-где были приклеены самодельные и типографские плакатики с буквами «US/GB-29» и разными картинками. В основном юноша с мужественным лицом душил выползающего из моря змея о двух головах, одна в буденовке, другая в немецкой каске времен Мировой Войны.

- Тихо, тихо, - сказал Лабус. - Пригоршня, на­до шину наложить.

Ченнолт застрял где-то в дороге, зачехленный «Москито» стоял в стороне. Один раз поле оживилось, когда пришли с задания спитфайры, но он даже не подошел к пилотам, понимая, что канадцам сейчас не до него. Внезапно кто-то тронул его за плечо. Мартин оглянулся и улыбнулся, увидев знакомое лицо оператора радиолокационной станции, с таким трудом взращенного в каком-то местном училище.

- Сейчас сделаем.

— Командир, вон в том ангаре столовая у них, может, поедим?

- Черт! Курортник, у нас «трехсотый», его бы за Периметр, в базовый лагерь.

Мартин едва не хлопнул себя по лбу в досаде. Сам он привык есть дважды в день — легкий завтрак и очень плотный ужин и совершенно забыл, что прочий экипаж вполне мог проголодаться.

Из-за боли их голоса казались гулкими и отдавались в голове коротким эхом.

— Боюсь, нас местный цербер на пушечный выстрел к столовой не подпустит.

- Хреновая ситуация, - определил пулеметчик.

— Он ушел куда-то. То ли спит, то ли радио слушает. Меня оружейники зазвали, обещали накормить от души, а самому как-то боязно, может, вместе?

- А у меня вообще дежа-вю, - прозвучал откуда-то сверху голос командира. - Ничего не напоминает? А, Лабус? - Раздался звук осыпавшихся камушков, шаги.

— Ну, тогда вперед..

— Пока суть да дело, — на ходу сообщал оператор, — я попробовал с местными договориться. Если нас не заберут, они ночью мотор посмотрят. Если неисправность не требует специального ремонта — подкрутят и подмажут что нужно. Ночью и улетим.

Лабус согласился:

Мартин лишь улыбнулся. Наивная вера в чудеса техники почему-то была отличительной чертой юных «локаторщиков» приходящих на ночные машины. Хотя уж им то, как никому другому следовало бы знать, насколько труден ночной полет. Как же, сядем и полетим. Это если не считать того, что ночью их просто не выпустят с аэродрома.

Быстрым шагом, они приблизились к пункту приема пищи, каковым гордо именовался пустой ангар в котором разместились походная кухня, скамьи и столы. Наверное, эта точка была развернута совсем недавно, так как обычно британцы устраивались очень основательно.

Пока они шли, на аэродром вернулась еще одна эскадрилья. Новоприбывшие летчики, наскоро решив все текущие вопросы, гурьбой потянулись по направлению к все той же столовой. Одного из них австралиец узнал.

— Ба, кого я вижу!

Ну конечно, давний попутчик в туре по Северной Америке и «Куин Элизабет», Берлинг!

— Привет, дружище!

- Есть такое дело, напоминает.

Оператор, видя, что старший занят, присоединился к каким-то местным спецам, с которыми мгновенно нашел общий язык. А канадец с австралийцем продолжили живую беседу, взяв курс на столы, медленно заполнявшиеся тарелками.

Вот что у англичан хорошо, так это их традиция набирать хорошеньких официанток, мимоходом подумал Микки, ничто так не бодрит воина так, как симпатичная девушка, встречающая его сразу по прибытию миской супа и кружкой пива.

Как много имен прозвучало… Курортник - видимо, командир. А Пригоршня - этот белобрысый со шра­мом, сталкер-одиночка.

— Какими судьбами? — спросил меж тем Берлинг. Его друзья умолкли, прислушиваясь к разговору. Живой и настоящий наемник Ченнолта был не то чтобы редкостью, но все-таки диковинкой.

В голове окончательно выстроилась череда событий, связавшая меня с новыми знакомыми.

— Да вот, у «комарика» мотор простыл, чихает на свежем ветре. К вам за микстурой залетел.

— А я думал, что бросил ты свои плюхи. Перешел из таксистов в ряды нормальных людей.

Я открыл глаза. Взгляд уперся в бетонные потолоч­ные плиты, треснувшие, с плохо зашпаклеванными ли­ниями стыков. Покосился вправо - рядом глухая стена с выбоинами в штукатурке, обнажившими кирпичную кладку. Под стеной - внушительных размеров рюкзак, к боковому кармашку липучками прихвачен металличе­ский цилиндр сантиметров пятнадцати в длину, в акку­рат под набалдашниками на концах, чтобы не выпал при ходьбе. Возле рюкзака лежит необычное оружие - ав­томат с подствольником, но спусковая скоба одна, и ма­газин из приклада торчит. На полу портплед с граната­ми и подсумок, обмотанный широким кожаным ремнем. В углу из кирпичей сложено некое подобие минипечки, стены в копоти, на полу остатки золы. Я повернул голо­ву влево и увидел Курортника. Плечо забинтовано по­верх маскхалата, бурое пятно расплывается на повязке. Другой рукой командир придерживал висевшую вдоль бедра винтовку. Он напоминал Отмеля, старшего смены охранения в лагере на Янтаре - те же движения, та же едва уловимая точность, все выверено, и легкая аура аг­рессивности. За спиной военстала несколько оконных проемов - видимо, через один из них он и проник внутрь. В окнах маячил покосившийся забор, за ним - кустарник, лес, все это за пеленой снега.

— Это кто у тебя «нормальные»? — спросил Мартин с привычным для своего летного сословия» легким пренебрежением к истребителям, — Твои что ли? Пока вы из своих зубочисток целитесь, наши бомбы войну выиграют!

Как и полагалось, за истребителями не заржавело.

Посреди помещения высился сугроб, я снова взгля­нул вверх и увидел дыру, расчерченную кривыми пруть­ями арматуры. Сквозь нее падали снежинки.

Почему-то вдруг в душе возникло ощущение уверен­ности: эти люди мне помогут, они не бросят… Никогда не думал, что судьба близко столкнет с военсталами, что вообще в Зону попаду!

— Вот и выигрывали бы, а то вечно ноете, что «прикрытия нет, прикрытие проспало!», — Берлинг очень, похоже, изобразил панические нотки, окружающие рассмеялись.

Вставший передо мной Лабус наклонился, коснулся моей шеи, нащупал пульс. Кивнув, сказал:

Мартин окончательно успокоился, его приняли как своего, расступившись и дав место за летным столом.

- Сейчас поколдуем, не переживай, малец.

— Ну, насчет выигрыша ты загнул, — неожиданно серьезно сказал Берлинг, отпивая из кружки — А вот про зубочистки верно сказано.

- Подойдет? - В окно просунулся Пригоршня, по­казал длинную палку.

— Что, дает немец прикурить? — нейтрально заметил Мартин.

- Ага, - кивнул Лабус, - тащи сюды. Сталкер залез внутрь, на ходу срезая сучки армей­ским ножом.

— Крепко дерутся, твари. Весь боекомплект изведешь, а он все летит. Пушек на всех не хватает. А те, что есть, ненадежные. Вышел на шесть часов, а тебе вместо очереди — «тыр-пыр» и лети к маме, жаловаться на жизненные неудачи. Из пулеметов люссера долбить еще ничего, вот «вундера» валить — тяжелый труд, а уж «Грифона»… Не менее чем вдвоем и то боезапаса может не хватить. Ну да черт с ними. Сам-то сейчас где?

- Пригоршня, ну а с тобой что делать? - загово­рил Курортник. - В «Гуантанамо» ты, конечно, не же­лаешь. Если б я тебя не знал раньше и на Янтаре мы не встречались, то в лучшем случае сидеть тебе в ка­рантинном секторе на демаркационной линии и дожи­даться отправки в лагерь.

— Как и ты. Истребителем. Но ночным.

- А в худшем?

— Ух, ты. А я «комарик» твой увидел, подумал кто-то из специальных прилетел. Разведчик или скоростной бомбардировщик.

- А в худшем - лучше не думать, - вставил Ла­бус и заухал совиным смехом.

— Нет, это только я и совсем не специальный!

Сталкер прекратил остругивать ветку.

Рассмеявшись, Мартин приступил к еде.

- И? - Он поглядел сначала на Лабуса, затем на Курортника.

— Много настрелял? — Утолив первый голод, летчики вернулись к разговорам о жизни. Услышав вопрос, Берлинг некоторое время жевал хлеб, пребывая в раздумье, а потом ответствовал:

- И! - передразнил Курортник. - С начальником особого отдела охота встретиться? «Гуантанамо» - са­наторий для сталкера, если сравнивать его с особым от­делом. Так-с… - Командир посмотрел на меня. - На хрена штанину вспорол, Пригоршня? Парню за этот ко­стюм отчитываться перед завхозом научного сектора.

— Вчера двоих. Люссеры. Сегодня хорошо, сам ушел. Навалились, когда мы прорывались к бомбардировщикам, выпали из облаков, неба видно не было. Злые как собаки.

- Ну скажите, что там с ногой? Все плохо? - по­дал я голос.

— Потери?

- А ничего, - отрезал Курортник. - Костюм твой теперь - тряпье. А нога… - Он склонил голову на­бок, словно оценивал. - Нога в порядке. Вот Пригор­шня и потащит к Периметру «груз триста». Так ведь?

— Повезло. Нашей эскадрилье, то есть повезло. Хотя у самого несколько дырок нашли. С нами не особенно связываются, триста часов налета при подготовке — это триста часов. Видят, что канадцы в небе, вот и не лезут. Ищут кого попроще. Бомбардировщики у них сейчас на привязи, после такого то конфуза, а вот истребители погуливают.