– Достаньте ваш револьвер.
– Вот он.
– Уприте ствол себе в лоб и стреляйте.
– Но он заряжен…
– Делайте, что вам говорят!
– Он выстрелит, и… всё.
– Револьвер – это простая железная штука. Но если его приставить ко лбу и нажать на спуск, то он выстрелит. И всё! Совершенно точно подмечено! И всё! Так почему вы оказываетесь менее надежным, чем револьвер? Почему вы менее безотказны? Я своей рукой приставил вас к цели. Я взвел вас. Я нажал на спуск. И что я слышу вместо выстрела? Я слышу скулеж. Учитесь у вашего револьвера.
– Я понял, босс…
– Мне плевать, поняли вы меня или нет. Как вам плевать, понял вас револьвер или нет. Главное – предсказуемый результат. Мне нужен выстрел.
– Хорошо, босс… Мы найдем его. Ему трудно будет спрятаться. Мы найдем его быстрее полиции.
– Это всё?
– Да, босс. Я обещаю. Промаха не будет.
– Надеюсь, вы оставили свою машину не ближе квартала от моего дома?
– Да, босс.
– Действуйте.
Карло-Умник покинул «Мулер-Билдинг» с несколько иным настроением, чем вошел в него. Когда он поднимался по ступеням, то был зол, растерян и в сердце его стучало ощущение катастрофы, которая произошла вопреки его воле и не по его вине, но в которой обвинят его.
Теперь он чувствовал себя, как приговоренный преступник, получивший отсрочку исполнения приговора для того, чтобы исправиться и стать полноценным членом общества.
Теперь мистер Бенелли вовсе не чувствовал катастрофы. Он верил, что всё переиграет, всё исправит и снова будет в фаворе у своего босса.
Да что там говорить – он и сам босс! И какие-то Ораны Ортодоксы Мулеры ему не указ. Он знает, как ему делать свои дела. И он устраивает дела мистера Мулера исключительно из благорасположения к этому приятелю юности.
Подумать только, что потомственный жулик и наследник синдиката когда-то вместе портили девчонок и обирали подвыпивших механиков транспортных термопланов в портовых районах. Но и теперь они вместе. Их отношения осложнились. Но как иначе? Слишком разное положение в обществе они занимают. Однако мистер Мулер не к кому-то, а именно к Карло-Умнику обращается тогда, когда нужно сделать что-то быстро, тихо и не вполне законно.
Нет, нет, нет, что ни говори, а мистер Бенелли имел все основания для гордости.
Карло-Умник действительно оставилсвой экипаж на расстоянии – что-то около квартала от «Мулер-Билдинг». Тому было несколько причин, и просьба мистера Мулера занимала среди них не первое место.
Паромотор Карло-Умника был примечателен. И он не видел причин, по которым ему следовало бы афишировать свое знакомство с главой синдиката. Странные связи людей будоражат неокрепшие умы.
Особенность этого экипажа в том, что кузов его был заказан у одного из самых модных мастеров, художника в своем роде, который делал машины для популярных и весьма преуспевающих людей. Такой кузов паромотора был верхом респектабельности.
Но Карло и себя полагал художником в своем роде и ценителем прекрасного. Поэтому он настоял на том, чтобы дверки и некоторые другие плоскости кузова были украшены чеканными барельефами накладного серебра, с изображениями сюжетов одного из популярных, но скандальных художников-графиков.
Просьба была выполнена. И теперь кузов автомобиля покрывали гипертрофированные и весьма откровенные эротические сцены, огромные фаллосы, приделанные к маленьким существам, и женщины с весьма избыточными прелестями.
Карло находил это красивым, эффектным и забавным.
Сверкающий на солнце паромотор стоял у кромки мощенного пиленым камнем тротуара Глоб-Роад, возле чугунного, массивного основания фонаря.
Подле машины топтался без дела подручный мистера Бенелли – Шмидт. Этот человек был водителем, телохранителем и в некотором смысле даже единственным другом Карло-Умника.
Клаус Шмидт – Давилка
[4] Шмидт – громила Карло-Умника. Далеко не всякий мог произнести его прозвище безнаказанно, хотя втайне Шмидт одобрял его. Давилка Шмидт звучало устрашающе и соответствовало сути. В то время как, например, Карло-Умник – звучало довольно-таки двусмысленно, если учесть, что у босса вместо мозгов темперамент.
Исполинское, могучее и смертельно опасное существо было создано природой с огромным запасом живучести, прочности и мощи. И создано было с единственной целью – внушать страх и причинять боль. Много страха и много боли.
Клаус носил лиловый, как у босса, линялый плащ, сшитый из лоскутков кожи… Недоброжелатели тихо злословили, что вроде бы из шкурок крыс… На лысой голове Клауса плотно сидел картуз из кожи. Его маленькие глазки скрыты темными очками с перекрещенными серебряными косточками на переносице.
Клаус Давилка Шмидт считал себя исключительно стильным парнем. В других местах, возможно, к его мнению кто-то и присоединился бы. Но на улицах столицы Мира его наряд и манеры автоматически превращали его в символ отрицания Традиции и порядка отношений между людьми.
Вместо человека, имеющего неопределенное положение в обществе, он ставил себя на позицию человека вне общества. Осознавал ли Клаус Давилка Шмидт эти обстоятельства, никому не известно. Вероятно, нет, потому что продолжал считать себя щеголем.
– Куда едем? – поинтересовался Шмидт гулким гнусавым голосом.
– Пока вперед, а там решим, – ответил Карло, садясь на заднее сиденье.
Давилка Шмидт занял место возницы, открыл впускные клапаны, и сверкающий серебром экипаж двинулся налево за угол по Кримсон Гриднесс Авеню, на запад, мимо Тур-Роад, «Мулер-Билдинг». Еще через квартал он повернул налево на Лайт-Арчстрит.
– Куда, по-твоему, может двинуться наш беглый? – флегматично поинтересовался Карло-Умник.
– Смотря чего ему надо, – резонно ответил Шмидт.
– Он хочет мести и смерти, – сказал Карло.
– Тогда он скоро будет здесь, – пробубнил громила.
– Он не попадется полиции, – сказал Карло.
– Не попадется, – низким глухим эхом отозвался Шмидт.
– Будем искать, к кому он обратится за помощью, – вздохнул Карло.
– К нам он точно не обратится, – рассмеялся Шмидт.
Карло задумался. В бесхитростном замечании безмозглого громилы почудилась ему невольная подсказка.
– Ты куда едешь? – вдруг спохватился он, когда Шмидт сделал еще один поворот налево, на этот раз на Арсенал-сквер, и покатил мимо ограды Мистпарка.
– Подумал, что время обеда, – словно извиняясь, сказал Шмидт, – пора подкрепиться. У меня в желудке урчит и булькает, как в выкипевшем котле.
– Откуда в твоей пустой голове берутся такие дельные мысли? – оживился Карло. – Едем в «Ламент», и делу конец.
– Так я же туда и правлю…
Многие женщины считают, сознательно или бессознательно, что если существует персональный рай для женщин, то он должен походить на театральную костюмерную. Только чтобы всё всерьез. Бриллианты – так бриллианты, а не стекляшки, шелк – так шелк, горностай – самый натуральный, а не крашеная искусственная цигейка. И даже не кролик. Чтобы никаких «мексиканских тушканов»!
Лена никогда ни о чем подобном не думала. И рано, и не с чего. Но чувствовала именно так.
Всё же как здорово, зажмурившись, представить себе убогую школьную дискотеку, со светомузыкой, сделанной из крашеных автомобильных фар, настоящим балом, с дамами и кавалерами, а себя королевой такого бала!
И вот куча всякого тряпья, под стать для сбора на бал!
НО!..
Однако необходимость как-то обрядиться в какой-то из предложенных нарядов, вкупе с очевидным, осознанным неумением всё это носить, повергла Лену в состояние, близкое к панике…
Избыток вариантов выбора может кого угодно поставить в тупик.
Ничто так не затрудняет выбор, как избыток вариантов.
Избыток вариантов выбора платья может даже самую опытную женщину заставить разрыдаться. Но понимание того, что ты совсем ничего не понимаешь в том, как, что и с чем, в каких сочетаниях полагается надеть, делает проблему неразрешимой.
Увы и ах!
Даже если отстраниться от обстоятельства, что Лена уже поняла, окончательно не признаваясь себе в этом понимании: это иной мир. И всё здесь происходит не так, как она привыкла.
Именно в этот момент сверхмощные предохранители ее нервной системы пшикнули и дали сизый дымок, оповещая о прекращении своего существования.
Капут.
Именно в этом состоянии «английская гувернантка», решившая всё же помочь yang lady с выбором, и застала ее. И сколько бы укоренено ни было в экономке джентльмена умение сдерживать эмоции, она не смогла скрыть потрясения.
Огустина испустила какой-то квакающий звук и всплеснула руками, словно хотела воскликнуть: «Горюшко мое!»
Неимоверным усилием домоправительница стянула расплывающийся в улыбке рот в куриную гузку, но в следующий миг и она и Лена расхохотались.
А ничто так, как совместный хохот, не может сблизить двух женщин.
И было, сказать по чести, отчего!
Лена предстала в некоем промежуточном наряде, который сформировался в процессе перманентного переодевания и переобувания, но, как ни странно, представлял собой некий законченный, хотя и выморочный ансамбль.
На ней были сапожки для верховой езды, чуть ниже колена, из темно-бежевой замши, плотно стискивающий фигуру в талии блейзер на голое тело, длиною до трети бедра, из кожи питона, с опушкой из кротового меха, манжет чуть ниже локтя.
Довершала ансамбль кремовая шляпка с высокой тульей и пятиугольником, сформированными широкими полями, украшенными золотым шитьем. Эдакая не треуголка, а «пентаголка».
Блейзер был тесноват не только в талии, но и в линии груди, и глубокий вырез без лацканов широко растопыривался… Юбки не было вовсе. Как определила сама Лена, она была похожа на мультяшного Мюнхгаузена без усов и штанов. Огустина мысленно выразилась более нелицеприятно. Но поскольку она никогда не решилась бы произнести этого вслух, то и мы не раскроем сей страшной женской тайны.
Нет ничего удивительного, что строгая Огустина не смогла сохранить суровую мину, как ни старалась. По ее мнению yang lady выглядела крайне непристойно и одновременно на редкость трогательно.
– It so terribly? – пролепетала Лена.
– Terribly? No! Eccentric smart! I see…
Возможно, сапожки для верховой езды, а может быть, общий стиль костюма yang lady подвигли Огустину на рекомендации, которые, много спустя, озадачивали ее саму. С одной стороны, если yang lady выбрала стиль, то не дело прислуги менять выбор гостьи джентльмена. С другой – yang lady была сама по себе странной, так что и одежда должна была соответствовать…
Но, так или иначе, из всего оставлены были только сапожки. К ним были подобраны широкие песочного цвета брюки для верховой прогулки. Длиной чуть ниже колен, с широкими отворотами. Оливковая блуза с широкими рукавами и манжетами от запястья до локтя и короткий замшевый жилет с серебряной вышивкой.
– Маленькая разбойница, – сказала Лена отражению в зеркале.
«Очаровательная дикарка, собравшаяся прокатиться верхом по парку», – оценила Огустина.
Лену немного смущало то, что грудь едва не выпадала из овального выреза блузки, но ничего с этим поделать, как она поняла, уже нельзя. Выбор был сделан. Пора на экскурсию.
Когда Огустина объявила, что наступило время ланча, то Лена премного удивилась как пролетевшему времени, так и тому обстоятельству, что за примеркой действительно проголодалась.
Молодость, молодость…
Ланч – это не обед и уж тем более не легкий завтрак, тем более что первый завтрак был пропущен. В отсутствие Остина его не подавали, если гостящие леди и джентльмены не распоряжались об этом особо.
В малой столовой был накрыт стол на одну персону.
Подавали филе белой рыбы, зажаренное кубиками в ореховой панировке с такими же кубиками тыквы, жаренной отдельно в той же панировке, под соусом из морошки в сметане, пресное печенье из каштанов и несладкую калиновку.
Крыжовник трех цветов, ошпаренный кипяченым калиновым вином, был гарниром к копченой грудинке.
И на десерт маленькие печеные яблочки с медом. Была и еще какая-то деликатная снедь, которую Лена не смогла идентифицировать, но осторожно перепробовала всё, что не смогла съесть.
Приобретя новый костюм и новый вкус к жизни, Лена смаковала…
Отбросив загадку места и времени, не гадая о том, где очутилась, она поняла одно – с ней обращаются как с принцессой и отдалась на волю стихии, рассуждая в том роде, что если ее даже откармливают в буквальном смысле на убой, то и в этом есть приятные стороны.
«Натрескавшись» и захмелев с непривычки от легкого калинового вина, она откинулась на спинку кресла. Глаза ее увлажнились.
Объявление о том, что наступило время прогулки, Лена восприняла как должное и также как должное приняла предложенную в качестве опоры руку дворецкого Эрнеста, который оказался не персонажем сна, а вполне реальным человеком и действительно убийственно был похож на Шона Коннери.
Под прогулкой подразумевалось хождение туда-сюда по веранде перед домом, с видами на дикий парк под руку с дворецким. Лена вела себя пристойно, несмотря на то, что пару раз икнула, то ли во хмелю, то ли от сытости, и пару раз споткнулась на ровном месте, повиснув на каменной руке чопорного лакея.
Сквозь легкий туман она сумела различить еще одного персонажа. Это был огромный страшноватый мужик, на котором были надеты сразу три разной ширины кожаных фартука, а в руках у него был посох с перекладиной. Детина стоял у крыльца, опираясь на посох, и смотрел, казалось, осуждающе из-под широченных полей шляпы.
– А это… ик… кто? – спросила Лена дворецкого, не сумев вспомнить, как по-английски называется дворник.
Эрнест так активно вздернул брови, что даже уши приподнялись и скальп пошевелился.
Он склонился к Лене и тихонько сказал, на таком же тягучем, что и у Огустины, английском то, что Лена перевела как:
– Это же страж и открыватель ворот!
– А! – закивала Лена. – Понятно… я его что-то не узнала…
Когда туман, клубившийся в голове Лены, начал рассеиваться и она смогла вновь здраво оценивать окружающее, то ее заинтересовала архитектура дома. Широкая веранда проходила вдоль всего изогнутого полумесяцем фасада. Лена догадалась, что картинная галерея с фамильными портретами находится на втором этаже, как раз над верандой. Веранда с деревянными перилами, украшенными прихотливой резьбой в виде сплетающегося свода леса, с листьями и птичками производила умиротворяющее впечатление. Лена некоторое время рассматривала резьбу и поняла, что это может продолжаться вечность. Широкие перила действительно символизировали смыкающиеся кроны деревьев, а каждая балясина, подпирающая их, изображала тонко и филигранно вырезанные деревья и лесных обитателей. Здесь были животные и какие-то мифические существа: олени, с мощными ветвистыми рогами, пузатенькие гномы в обнимку с дубинками, наполовину люди, наполовину звери, и среди всего этого какие-то гербы и символы. Но особенно ее заинтересовали повторяющиеся человеческие фигуры с разверстыми в крике ртами и в каких-то судорожных позах. Они диссонировали с остальными фигурами и производили впечатление угнетающее.
Резные колонны, покрытые витиеватыми символами, подпирали крышу, с нарочито грубыми, растрескавшимися балками.
Через некоторое время дворецкий предложил Лене отдохнуть от прогулки в кресле. Усадил ее и удалился.
Лена ничего не имела против. Она погрузилась в одно из огромных плетеных кресел со спинкой в виде веера, подобрала под себя ноги, уютно свернулась калачиком меж маленьких подушек и задремала, как собачонка.
Пенелопа Томбстоун вошла в апартаменты Уллы Рена, покачивая бедрами.
– Где вы пропадали всё утро, сударыня?
– Собирала новости, – улыбнулась она.
– Да? И что удалось собрать? – язвительно поинтересовался гениальный Рен, подходя к ней вплотную.
– Хайд сбежал от Поупса, – сказала она заговорщически, глядя на гиганта снизу верх. – Предложите даме сесть?
Пипа и Рен находились в странных взаимоотношениях.
С одной стороны, бывшая певичка из музыкального клуба была его помощницей, можно сказать – секретарем.
С другой – она брала на себя почти материнские функции по присмотру за этим большим, хищным и капризным ребенком.
Однако Рен озадачивал ее всё время. Он ухитрялся в условиях тотального контроля с ее стороны, и даже не пытаясь специально этого контроля избежать, делать массу вещей без ее ведома. То и дело она оказывалась перед фактом состоявшихся без нее переговоров, принятых без нее решений. И почти смирилась с этим.
При этом Рен порою недвусмысленно демонстрировал, что, будучи гением, не очень приспособлен к некоторым житейским реалиям. И в силу этого просто не может существовать без ее помощи. Однако все попытки помочь ему небрежно сводил на нет.
– Хайд? – переспросил Рен. – Какой такой Хайд?
– Ты не помнишь его? – удивилась Пипа.
– Шкодливый Хикс, автор «Восточного моря», шансонье с песенками про любовь в экстремальных обстоятельствах, это всё один и тот же Хайд? – поинтересовался Рен.
– Которого из них ты знаешь? – удивилась Пипа.
– Шкодливый Хикс был в моей банде, – отвечал гений. – «Восточное море» я читал в тюрьме и был озадачен, а от песенок меня тошнит.
– А на приеме в твою честь у Оутса Медока ты битый час доказывал ему, что собираешься снять картину по его произведениям, – напомнила Пипа. – Он думал, что ты говоришь о какой-то из его книг, а ты всех убил, сказав, что это будет картина по его песням последнего цикла. И что это будет на грани порнографии.
Улла Рен свел брови. Улла Рен набрал в легкие воздух. Он выдохнул и вздохнул снова.
– Я что недавно встречался с ним?
– Ну да… Месяц назад на приеме. Он уезжал как раз на гастроли. Ты что, не помнишь?
– Но я же был пьян еще до приема! – простонал режиссер.
– Значит, не помнишь… – констатировала Пипа. – А он тогда узнал тебя и всё хотел поговорить о славных денечках, но ты будто и не слышал.
– Не помню.
– Вы еще договорились, что ты будешь ставить его новое шоу.
– Я? Его шоу?
– Ты.
Улла Рен прошел к своему столу и опустился в кресло. Казалось, он погрузился в думы. О чем он думал?
Он собирается снимать новый фильм.
У него сценарий, которым он буквально заболел.
Что он увидел в этом сценарии? Что такого исключительного, что ни о чем другом он уже не может думать.
Он и не догадывается, что сам является персонажем сценария.
По-видимому, нет…
– Мне нужен главный герой, – наконец говорит он.
– А какой он? – вкрадчиво спрашивает Пипа. – Ты же ничего не рассказываешь.
– Я и сам не знаю, какой он. – Скрестив на груди руки, Рен смотрит на бесконечный город, открывающийся с высоты.
Только несколько вершин пронзают панораму города. Ближайшая из них – «Мулер-Билдинг» на северо-востоке. Мрачное ребристое здание со шпилем, похожее на закутанного в плащ рыцаря-великана. Правее, на востоке, – белая спица ратушной башни с часами работы гениального Каспера Огастаса Букса – великого часовщика.
Стрелки на них, это отчетливо видно, приближаются к полудню. Еще правее можно видеть прозрачный купол массивного здания Лонг Степ – управления сыскной полиции.
У горизонта на севере, за ровным слоем крыш, будто дома, да и целые кварталы – конфеты в исполинской коробке, виден воздушный порт. Там, в синей дымке, возвышаются прозрачные башни, массивные, исполинские тела термопланов колыхаются в мареве, словно призраки. Огромный выбеленный солнцем термоплан-паром отваливает на континент, чтобы менее чем за час преодолеть пролив и там выпустить из своего подбрюшного трюма стайку особенно суетливых, спешащих по неотложным делам экипажей.
Острые глаза Рена могут различить на покатом боку парома государственный штандарт – алое полотно, с синим диагональным крестом и золотым круглым щитом посредине.
Огромный город, обнимающий берега пролива, – средоточие чаяний более чем дюжины миллионов человеческих существ обоего пола, не считая человеческих детенышей. Столица мира. Главный город мировой державы – Мокк-Уэй-Сити. Разве он не великолепен?
Пенелопа подошла сзади и осторожно положила на плечи Рена свои узкие руки с тонкими пальцами.
– Какой он? – спросила она. – Какой он, твой главный герой?
Тихим голосом мужчина отвечал ей.
– Он плоть от плоти этого мира, – сказал он, – кровь от крови мира, созданного нами. Он жаждет мести и смерти. Он поражает своих демонов пулями из самородного серебра. В его револьвере семь зарядов, по числу жертв. Шесть его демонов. Шесть его заклятых врагов. И один друг. Один выстрел – ошибка.
Если бы Рен мог видеть лицо Пенелопы, то был бы весьма удивлен. Она побледнела. Глаза ее наполнились влагой. Ее руки дрогнули, а кожа покрылась мурашками.
Ей сделалось страшно, как никогда прежде и как никогда уже после.
– Но это не всё, – продолжал Рен. – Есть еще шериф. Он защищает людей от мстителя. Он охраняет закон. Он понимает всю иллюзорность закона в диком краю, в мире войны на фронтире. Он осознает, как жалки законы, выдуманные людьми, перед лицом Вечности. Как несовершенны люди. Но он всё равно охраняет закон так, как понимает его и как умеет. Потому что без этого закона наступит хаос. И они встречаются. И происходит финальный поединок. В котором не звучит выстрел. Мстителя могу сыграть я. Я его чувствую. Его боль. Его ярость. Его жажду справедливости любой ценой. Я знаю, как это нужно сыграть. Как неодолимую мощь. Как стихию. Но мне нужен шериф. Его должен играть не лицедей. Это должен быть человек из толпы. Чтобы любой мог примерить на себя его бремя и его славу. Ты меня слышишь?
– Человек из толпы… – упавшим голосом повторила Пипа, словно во сне. – Слышу. Я поняла.
– Что ты поняла, глупышка. – развеселился Рен и похлопал ее по холодной руке, всё еще лежащей на его плече.
«Милый, милый Улла! – едва сдерживая рыдания, воззвала мысленно Пенелопа. – Я всё поняла. О, как много я поняла! Больше чем ты, милый! Хватит ли моих сил вынести эту ношу?»
В этот самый момент термоплан-паром нес сыщика, сочинителя, а также их паромотор через пролив, в континентальную часть столицы.
И если Кантор не упустил возможности полюбоваться красотами, открывающимися с высоты, то Лендер обнаружил полное отсутствие внимания к этому, что, весьма вероятно, шло несколько вразрез с профессиональными качествами сочинителя.
Паром, носивший непритязательное имя «Ченэл», был одним из восемнадцати грузопассажирских челноков, построенных компанией «Уилсон amp; Басс Айркрафт» (под контролем синдиката Уилсона, Басса и Синклера) специально для обеспечения воздушного сообщения между островной и континентальной частями столицы.
Он имел простой тороидный баллон с двумя горизонтальными соосными винтами в центральной шахте, приводимыми от автономной паромашины, сработанной на заводах Картера Райта Берга. Эта особенность конструкции давала термоплану возможность более уверенно причаливать к низкой береговой пристани, для погрузки и выгрузки паровых экипажей.
Ходовая же установка обеспечивала такое преимущество скорости на коротких рейсах, которое и требовалось на этой линии.
Грузопассажирская гондола, как обычно и бывает при такой схеме компоновки, имела подковообразную форму, с двумя погрузочными портами в задней части. Гондола состояла из трех палуб – двух грузовых и одной пассажирской.
Грузовые палубы ничем не замечательны, кроме одного курьеза: небольших конюшен, которые, впрочем, никогда, кажется, не использовались.
А вот на пассажирской палубе были созданы все удобства для пассажиров на время этого короткого путешествия. За то время, как могучий воздушный корабль переносит их через пролив, пассажиры могли послушать музыку и потанцевать, выпить и перекусить в одной из трех рестораций, воспользоваться остроумнейшей проекционной библиотекой, в которой книги и подшивки периодических изданий были перенесены на рулоны фотографических пленок, для облегчения их перевозки на борту челнока. Можно было сесть в удобное кресло в «кенди-рум» и под тихую музыку предаться релаксации, с леденцом за щекой. А можно было не делать ни того, ни другого, ни третьего, а выйти на открытую прогулочную палубу и подышать морским воздухом, который так бодрит городских жителей, что лекари даже предписывают через три дня на четвертый пересекать залив воздушным судном.
Кантор решил воспользоваться именно последней из перечисленных возможностей и вышел из салона, оставив своего нечаянного спутника в легком плетеном кресле. Смотреть на бледное, в цвет северного неба, лицо Лендера сыщику не улыбалось.
– Здесь же не укачивает! – с несвойственным ему обычно недоумением молвил Кантор, выходя на прогулочную палубу, и тут же придержал котелок, едва не сорванный ветром.
На этот случай имелась лента под подбородок, для удержания котелка при верховой езде, которая обычно скрывалась за подкладкой. С ее помощью сыщик закрепил головной убор и двинулся вдоль леера, за которым помещалась страховочная сетка, для «ловли унесенных ветром», как шутили здесь.
Отсюда открывался прекрасный обзор. «Ченэл» преодолел уже половину расстояния. С высоты виднелись оба берега пролива с домами, что ступенями поднимались от набережных. Такое зрелище открывалось редко, только тогда, когда воздух, освеженный весенними ветрами, становился изумительно прозрачным.
И, как всякое редкое явление, – оно считалось добрым предзнаменованием, сулившим успех в делах.
Впрочем, Кантор был скорее реалистом, нежели романтиком, и никакого особенного воодушевления не испытал.
Возможно, поэтому через некоторое время он предпочел куда менее чудесное, но не менее волнующее зрелище. Впереди у плавного изгиба прогулочной палубы стояла дама, беседовавшая с юным франтом при трости, одетым в короткий сюртук. Ветер развевал запашную юбку привлекательной особы, со всей беззастенчивостью, которая присуща природным явлениям, демонстрируя всякому, кто желал любоваться, пару стройных ног.
Дама этим обстоятельством не смущалась и продолжала хихикать в ответ на негромкие слова юного франта. А ветер налетал порывами и дергал ее за развевающуюся флагом юбку, заставляя совершать волнообразные движения бедрами, чтобы не потерять равновесия.
Зрелище было забавным и трогательным одновременно. Благодаря ему на лице антаера, по возвращении в салон, блуждала загадочная улыбка, которую сочинитель ошибочно истолковал как символ сокровенного знания. Лендер, еще не отученный жизнью от привычки делать поспешные выводы и случайные обобщения, опрометчиво полагал, что прогулка натолкнула сыщика на какие-то выводы относительно расследования.
Кантор же вовсе не ломал голову о деле, предоставив тайным кротам интуиции подспудно пробираться в лабиринте фактов к свету, поочередно отсеивая те ходы, что вели в тупики.
В другом краю, в другом порту Флай стоял под застилающим полнеба воздушным кораблем. Это был транспортный термоплан синдиката «Айр-Карго-Скай». И у Флая было одно место на это судно.
Его сердце стучало набат. Пусть так. Пусть не сам, а с помощью устройства, созданного людьми, – но он поднимется в небо!
До этой точки своего путешествия Флай проделал долгий и непростой путь. Он был сосредоточен и неумолим в своем стремлении к цели.
Спустя некоторое время после того, как он расстался с человеком из леса, который назвал себя Рейвен и никак не пояснил своего положения в обществе, Флай вышел на холм.
И он увидел город вдали. Если бы в этот момент он обернулся, то увидел бы мост, по которому Рейвен переходил Рэн-ривер, направляясь в Нэвер.
Перед Флаем лежал Рэн, утопающий в садах. Дорога взбиралась на вершину холма и дальше, почти не отклоняясь от прямой, стремилась полого вниз к этому городу, имевшему небольшой воздушный грузопассажирский порт.
Сюда Флай и стремился. Если ему удастся отбыть отсюда на воздушном судне, то никакая погоня не настигнет его тогда.
Он стоял на холме и видел свою цель. В небе над городом неподвижно висели, двигались, поднимались или опускались к причалам сигарообразные из-за дальности воздушные суда. Они вели свой вечный, грациозный, медлительный танец.
Воздушный порт должен быть окружен своеобразными кварталами, с большим количеством заведений, в которых экипажи и пассажиры коротают время до отлета. А маленькие порты особенно привлекательны для таких личностей, как Флай. Здесь швартуются капитаны, для которых причальные знаки многих крупных портов в больших городах навсегда скрещены. Здесь услугами воздушного транспорта часто пользуются обыватели, не имеющие твердых моральных устоев. А именно у таких Флай предпочитал отбирать вещи.
Выбор был невелик, но именно такой выбор устраивал беглеца. Он пошел вниз по дороге, не сводя глаз с города. Будто кликал этим пристальным взглядом удачу в своих делах, исполненных трудностей в достижении простых целей.
Шум позади заставил беглеца очнуться. Его догонял дилижанс.
На спуске возница нажмет тормоза задних колес и, одерживая лошадей, заставит их потихоньку спускаться шагом.
Это очень кстати!
На узком волевом лице беглеца, изборожденном следами борьбы со всем миром, снова возникла улыбка – вновь, уже уверенней, треснул камень. Флай скрылся в зарослях орешника у дороги.
Одежда человека из леса пришлась для этого очень кстати. Не понадобилось слишком углубляться в заросли. Его и так не смогут заметить.
«Удачи тебе, Рейвен, – сказал беглец, – куда бы ни шел ты, каких бы путей ни искал. Пусть сопутствует тебе во всех делах легкость достижения цели».
А когда экипаж, запряженный двумя парами, проехал мимо, беглец выскочил из кустов и бросился вслед.
Он без труда догнал тихонько ползущую по склону повозку и подпрыгнул, вцепился в ремни, которыми притянут багаж пассажиров. Экипаж качнулся на рессорах. Флай поймал гибким телом это движение, чтобы погасить его мягко, будто не прибавилось груза, а так, на кочке качнуло.
На его ладонях к этому времени образовалась черная корка запекшейся крови, и теперь она треснула, и вновь хлынула кровь. Но это было совсем уж неважно.
Так, зеленым пятном, прилепившись к рыжим и черным кожаным кофрам, Флай и доехал до порта. Ведь остановки дилижансов обычно находятся у воздушных вокзалов.
Здесь Флай немедленно начал обходить кабачки. В первом же была драка, – едва он вошел и стал, прищурив глаза, осматривать помещение, где мелькали тела, кулаки и бутылки, ему было сделано недвусмысленное предложение участвовать.
Какой-то подвыпивший здоровяк, размахнувшись бутылкой и дико вращая глазами, налетел на Флая. На лице последнего не дрогнул ни один мускул. Он перехватил руку нападавшего, стиснул пальцами, гнувшими стальные прутья так, что бутылка выпала. Другой рукой он с беспримерной жестокостью впечатал сомкнутые щепотью пальцы в гортань дебошира, зафиксировал на мгновение и отдернул быстрее, чем ударил, после чего ладонями обеих рук оттолкнул захрипевшего от себя и, утратив к нему интерес, успел наклониться и подхватить у пола падавшую бутылку.
Когда несчастный буян уносился в перспективу небольшого зала, сметая столы и скамьи, прихватывая с собой других дерущихся, Флай спокойно открыл бутылку, понюхал и пригубил напиток.
– Нет, нё все изменилось, – сказал он и вышел вон.
Во втором кабачке ничего примечательного не случилось.
В третьем ему несказанно повезло. Словно дикие боги мести его народа ворожили ему.
За одним из столиков, в куче шелухи каштанов, уронив тяжелую голову на кулаки, сидел обыватель, изрядно нагрузившийся в ожидании рейса. Перед ним стояла недопитая чашка и картонка билета компании «Айр-Карго-Скай».
Флай подошел к обывателю и взял в окровавленную руку билет.
Рейс до Шерба – южного предместья столицы – должен был отправится в первой четверти, но переносился на три часа – на полдень, о чем говорила соответствующая отметка.
Термоплан отправлялся через двадцать минут.
– Вы опоздаете на корабль, – заметил Флай и потряс обывателя за плечо.
– Мне и здесь хорошо, – был ответ.
– Дело, для которого вы летите в столицу! – напомнил Флай.
– Да поздно уже! – простонал обыватель.
– Рейс через четверть часа.
– Я должен быть на набережной Сэн через час. Я уже не успеваю, – вдруг пьяно зарыдав, пояснил обыватель. – Всё это не имеет смысла.
Флай поднес картонку к глазам бедняги.
– Я возьму это! – сказал он строго.
– Да забирайте! – простонал пьяница и, упав на стол, зарыдал пуще прежнего. – И оставьте, оставьте же меня в покое!
– Сколько лет прошло, – посетовал Флай с притворным сочувствием, – но воздушное сообщение всё так же несовершенно.
И вот он стоял у причальной башни термоплана. На его шее висела картонка билета. Стюард в потрепанном сюртуке пригласил его в подъемник, где рядом с последним ящиком груза было немного места.
– Вылетаем, – сказал стюард. – Столько сложностей из-за пары опоздавших ящиков. Но теперь всё нормально.
Флай возносится вверх вместе с грузом и мятым стюардом.
Флай отправляется в Mock-Way-City.
Лена проснулась оттого, что на нее смотрят. Перед ней стоял Остин, одетый в черное, бледный лицом. Сомкнутые губы.
Лена вздрогнула, нашла себя в огромном плетеном кресле, на диковинной веранде. Уставилась на Остина с нескрываемым интересом. В прошлый раз она видела его только кошмарной ночью, но теперь он показался ей еще более загадочным существом.
Остин выглядел так, словно Ричард Чемберлен собирался сыграть Евгения Онегина. На нем было что-то вроде сюртука, вместо галстука пышный черный бант, обнимающий крахмальный воротничок-стойку. На плечи было накинуто пальто-крылатка с меховым воротником. В руке он держал невероятно большие черные кожаные перчатки со швами наружу. Вот только головной убор не подходил как-то этому ансамблю – черный огромный берет с козырьками по бокам, над ушами. Но особенно поразили Лену сапоги, похожие на женские, обтягивающие икры, со скошенными под коленом голенищами. И подошвы с ребристым, сильно выступающим рантом.
«С киносъемок? Прямо в костюме? Ну, точно студия!» – подумала Лена спросонья.
Будто в ответ на ее мысли, по лицу Остина пробежала мимолетная тень удивления.
Остин улыбнулся, не разжимая губ.
– Добрый день, – сказал он по-русски, вновь не открывая рта, при этом голос его звучал так, будто Лена слушала стерео в наушниках.
– Привет! – сказала она, обрадовавшись родному языку. – Хорошо, что вы говорите по-нашему. А то у вашей… Гм… – она не нашлась, как назвать «английскую гувернантку». – У… Хозяйки… У нее такой странный английский… Не думаю, что мы с ней правильно понимаем друг друга.
– Мы все плохо понимаем друг друга. Это главная проблема человеческого общества, – сказал Остин, не открывая рта.
– А вы чревовещатель? – не выдержала Лена.
– Чревовещатель? Да, можно сказать и так.
– Прикол! А по-нормальному вы можете говорить? – спросила Лена, усиленно артикулируя своими аппетитными губками, как бы иллюстрируя, как говорят «по-нормальному».
– Нет, – обиделся Остин.
В его голосе звучала явная обида. И голос его был каким-то странно знакомым. Если бы Лена почаще слышала, как звучит ее голос со стороны, то вполне догадалась бы, что речь Остина звучит так, как звучал бы ее голос, будь она повзрослее и мужчиной. Она бы очень удивилась, если бы узнала, что голос Остина, обращенный к ней, не слышит никто, кроме нее.
– Извините… – сказала Лена и подумала, что у него какое-то редкое заболевание голосового аппарата.
Ей очень понравилось невесть откуда взявшееся словосочетание «голосовой аппарат». Оно льстило ее эрудиции, хотя и не было уверенности, что это словосочетание правильное с терминологической точки зрения.
– Да, что-то вроде того, – сказал Остин, – извините, мне трудно с вами разговаривать. Мы думаем на разных языках.
– А мне с вами не трудно! – выпалила Лена и раскраснелась.
– Встретимся за обедом в малой столовой, – сказал Остин, – дела.
И ушел прочь, кажется, тоже немного смущенный ее заявлением.
– А который час? – спросила Лена уже ему вслед. – Я что же, так и буду спать да есть? Мне домой надо!
Но ее слова остались без ответа.
Она крутанула голову и увидела, как мрачный привратник в большой шляпе и трех кожаных фартуках воткнул свой посох в какое-то гнездо в полу и, качнув его как рычаг, заставил створки дверей разъехаться в стороны.
Остин вошел в дом, а дворецкий Эрнест вышел на веранду.
– Привет! – сказала Лена, когда дворецкий, с лицом, исполненным бесстрастного достоинства, воздвигся возле нее.
– Пожалуйста, молодая леди, следуйте за мной! – проговорил он своим бархатным голосом.
– Хорошо, хорошо, – капризно сказала Лена, потому что сам чопорный вид дворецкого провоцировал ее на это, – уж я последую, – и, переходя на английский, – только мне нужно позвонить домой. Бабушка будет волноваться. А родители меня так просто убьют.
И она пошла за дворецким в дом, украдкой показав язык привратнику. Привратник встрепенулся. Что-то на его рубленом лице отразилось нехорошее в ответ, но Лена тихонько засмеялась.
Что-то игривое у нее настроение. С чего бы?
– Мне к обеду нужно будет переодеться? – с чего-то вдруг спросила Лена.
– Это в других обстоятельствах было бы желательно.
– А скоро ли обед? – поинтересовалась Лена, когда они поднимались по лестнице на галерею.
– Огустина пригласит вас, юная леди. У нас не принято подавать специальный сигнал к обеду, если в доме немного гостей.
– Фи-фи-фи… – передразнила Лена тихонько.
– Я передам Огустине, – неожиданно отреагировал на это Эрнест, – она подумает, что можно сделать.
– Да я от фонаря, – извинилась по-русски и залилась краской Лена.
Вот так ляпнешь чего-нибудь, а тебя поймут. Именно поймут! Одно дело не поймут и переспросят, а то, не дай боже, поймут и примут как команду к действию. Теперь ломай голову, что себе решил этот чопорный дядька, услышав ее «фи-фи-фи». Хорошо, если это просьба поменять ночной горшок! А то еще и чего похлеще!
Но игривое настроение на этом не улетучилось. Когда Лена поняла, что ее провожают в спальню, то, вдруг поддавшись мгновенному порыву, свернула в боковой коридор и крадучись двинула по нему. Ей показалось, что дворецкий ничего не заметил. Прокравшись метров пять, она оглянулась воровато и кинулась бегом.
Дворецкий тем не менее почти сразу заметил ее исчезновение и остановился, сделал шаг назад и выглянул из-за угла. Увидел улепетывающую Ленку. По каменному лицу Эрнеста Шарка Булфера Робинсона, словно сеть мелких трещинок, пролегли смешливые морщинки.
Лена могла бы поручиться, что коридора, в который она свернула, еще утром не существовало. Что же выходит, что дом на ходу перестраивают? Или дом сам по себе, что-то вроде изменчивой декорации. Но как это можно осуществить на практике?
– Я разберусь с этими киношниками! – сказала Лена. – Тоже мне… Устроили романтическое приключение. За кого они меня принимают?
Собственно, зла она ни на кого не держала. Просто была склонна к активным действиям. Возможно, дело было в леденцах. На столике в прихожей, если прихожей можно назвать просторный холл с колоннами и лестницей на второй этаж, стояла, меж серебряных подсвечников, деревянная очень красивая шкатулка. Лена, проходя мимо, заглянула под крышку и увидела леденцы. Что-то вроде монпансье, или как они там называются… Ну, Лена и зацепила лапкой, сколько могла ухватить. Несколько штук отправила сразу в рот. А поскольку никогда у нее, еще с детства, не хватало терпения мусолить леденец во рту, она немедленно разгрызла их.
Она не обратила внимания на прилив бодрости. Но ее охватила жажда энергичных действий. Не важно каких.
Оказавшись у лестницы вниз, Лена, не раздумывая, спустилась, отодвинула дверь и оказалась на задней стороне дома, на первом этаже, а именно – в кухне.
Не сразу до нее дошло, что здесь телефона она не найдет. Однако защекотавшие нос ароматы немедленно пробудили зверский голод.
– Где тут у нас холодильник? – проговорила она, оглядываясь вокруг себя.
Посреди кухни стояла огромная плита. От нее веяло теплом. Вся плита состояла из переплетения красивых золотистых трубок, каменных столбов, поддерживающих массивную столешницу из толстого листа чугуна, с отверстиями. Из некоторых вырывались зеленоватые язычки пламени.