Пуф. Ну хорошо. Тогда повторите последние строки стоя и уходите, как это у вас принято.

Все.

И разреши к любым прибегнуть средствам,

Дабы они могли достигнуть цели.

(Удаляются.)

Дэнгл. Браво, браво, великолепный уход!

Снир. Да, в самом деле, мистер Пуф...

Пуф. Тс-с... Обождите минутку.

Часовые поднимаются.

Первый часовой.

Мы лорду Барли все это доложим.

Второй часовой.

Все это он от нас услышать должен.

Часовые уходят.

Дэнгл. Как, черт возьми! А я-то был уверен, что эти молодцы спят себе как ни в чем не бывало.

Пуф. Нет, они только притворялись спящими. В этом-то все и дело. Оба они соглядатаи лорда Барли.

Снир. А не кажется ли вам несколько странным, что ни одна душа их не замечает, даже сам главнокомандующий?

Пуф. Ну что вы, сэр! Если бы авторы не потакали лицам, которые хотят что-то услышать или подслушать по ходу действия, откуда же, спрашивается, взялась бы интрига в пьесе?

Дэнгл. Да-да, разумеется, это так естественно.

Пуф. Ну приготовьтесь, дорогой Дэнгл. Не пугайтесь. Сейчас будет палить утренняя пушка.

Пушечный выстрел.

Дэнгл. Вот это будет замечательно эффектно!

Пуф. Я тоже так думаю. К тому же это помогает зрителю освоиться с обстановкой.

Еще два пушечных выстрела.

Что за черт, откуда же три пушечных выстрела за одно утро, когда полагается всего-навсего один? Вечно вот такие сюрпризы в театре. Дашь им в руки что-нибудь удачное, так они до того рады, что и расстаться с этим не могут. Ну, как у вас там, пушка совсем отстрелялась?

Суфлер (из будки). Все, сэр, больше не будет.

Пуф. Ну, в таком случае, пожалуйста, музыку, что-нибудь понежнее.

Снир. Простите, а зачем музыка?

Пуф. Чтобы показать, что сейчас появится Тильберина. Ничто так не располагает публику к героине, как томная музыка. Вот она идет!

Дэнгл. А с нею кто? Наперсница, что ли?

Пуф. Да, вы правы. Вот они выходят на авансцену, обе убитые горем, под \"Менуэт из Ариадны\".

Томная музыка. Входят Тильберина и наперсница.

Тильберина.

Как шепчет утра сладкое дыханье

И будит красоту и глас Природы,

А на востоке ярким одеяньем

Уж одевает Феб лазурь небес.

Она всю ночь в объятьях темных мрака

Покоилась. Но мрак теперь ушел,

Цветы, аллея радуются солнцу,

И в упоенье нежный луч целуют

Ромашка и застенчивая роза,

Желтофиоль, левкой и маргаритка,

Шиповник, мальва и жасмин душистый,

И колокольчик нежный, и гвоздички

Махровые, простые, всех сортов.

За ними птички, пробудясь, щебечут,

И пенью их внимает темный лес.

Вот жаворонок, ласточка и зяблик.

Малиновка, кукушка, соловей!

Но мне - увы! - отрады не несут

Ни роза, ни гвоздика, ни левкой,

Ни колокольчик, ни жасмин душистый,

Ни соловей, ни зяблик, нет, никто!

Пуф. Прошу вас, сударыня, не забудьте о платочке.

Тильберина. Я думала, сэр... я прибегаю к платочку только при словах \"о душераздирающее горе\"!

Пуф. Нет, сударыня, прошу вас на словах \"ни зяблик, нет, никто\".

Тильберина (всхлипывает).

Ни соловей, ни зяблик, нет, никто!

Рой Анастасия

Пуф. Превосходно, сударыня!

Волчий вой

Дэнгл. В самом деле превосходно!

Тильберина.

О, душераздирающее горе

Очеловечиваем боль… Мол, только боль людская плачет Я понял, что такое значит Нечеловеческая боль… Н. Доризо.
Вот участь злополучной Тильберины!

Шел дождь. Вечерело. Вдоль проселочной дороги медленно брел волк. Мокрый тусклый мех то и дело взлохмачивали порывы ветра. Нос привычно морщился от резких запахов, исходящих от дороги, но волк уже привык…

Дэнгл. Просто невыносимо, душа вон!

Снир. Да, действительно.

Вдруг резкая боль в животе заставила его на миг остановиться. Голод… Вот уже долгое время он живет впроголодь — с тех пор, как началось строительство новой дороги. Когда-то это был сильный, красивый зверь, а теперь его тень, еле переставляя лапы, бредет по краю дороги. В свое время этот пушистый хвост гордо развевался на ветру, а теперь почти волочился по грязи. Живые, блестящие глаза цвета янтаря потускнели и стали больше походить на стеклянные шарики. На некогда лоснящихся боках показались ребра.

Наперсница.

Волк повел ухом — приближалась машина. Промчавшийся автомобиль обдал серого зверя брызгами и волной ненавистного запаха. У волка не было сил даже отряхнуться. Он продолжил свой путь, лишь слабо оскалив все еще белоснежные клыки.

Утешьтесь, госпожа моя. Кто знает,

Волк еще помнил те счастливые времена, когда в родном лесу было полно дичи, свежий воздух, свежая вода… Волк поморщился от нового приступа боли. Словно какой-то кинжал то и дело впивался в желудок. Все из-за того зайца… На днях серый хищник нашел тушку русака и тут же проглотил, но через некоторое время желудок извергнул съеденное — отраву. Голодный зверь не заметил запаха из-за одуряющего аромата пищи. Но какое-то количество яда, наверное, все-таки осталось, и теперь кроме голода волка еще мучило недомогание.

Быть может, небо ниспошлет вам счастье.

«О, люди! Что же вы делаете?» — хотелось взвыть несчастному животному, но оно все так же, молча, продолжало свой путь. Куда? Волк и сам не знал. Он шел, повинуясь инстинктам. Искал пищу, новый дом, спасение… Нет сил… Волк остановился и тяжело опустился на кромку замасленной травы у дороги. Дернул ухом — снова машина…

Глеб ехал домой, в город. Настроение было превосходное — недавно он окончил институт и все в жизни прекрасно! Но нет: Глеб снова и снова возвращался к одной мысли.

Тильберина.

— Что же мне выбрать? — пробормотал он вслух. Глеб выучился на юриста, но он не был уверен, что действительно хочет этим заниматься. Ему хотелось чего-то более значительного, хотелось изменить мир к лучшему… но как? В раздумье Глеб посмотрел на обочину дороги и, пораженный, нажал на тормоза — в свете фар мелькнули два уголька. Глеб вышел из машины с фонарем и направил его свет на темное желтоглазое пятно. В свете фонарика он различил большие лапы, серую шерсть, лобастую голову…

Увы, моя неопытная Нора,

— Волк! — выдохнул Глеб, чуть не выронив свой фонарь. — Настоящий волк!

Любви несчастной жало роковое

Он поспешно шагнул назад. Очутившись рядом с машиной, Глеб осмелел и застыл, боясь вспугнуть зверя, чтобы посмотреть, что тот будет делать…

Тебе еще неведомо. И ты

Постичь не можешь скорби безутешной.

Когда завизжали тормоза, волк поднял голову и удивленно посмотрел на остановившуюся машину. Раньше они никогда не останавливались. Затем из машины выбрался его злейший враг человек. Волк попытался вскочить, но лапы подкосились, и серый зверь вновь упал в грязь. Принюхавшись, волк тут же поморщился — он даже отсюда ощущал запах страха, волнами идущий от человека. Сам волк почти не боялся. Он не боялся смерти, скорей желал ее. Но природа оказалась сильней, и волк, сделав неимоверное усилие, поднялся и вновь взглянул на своего врага…

Душа во мраке - радостям чужда.

Глеб невольно охнул, когда серый зверь поднялся из грязи. «Кожа да кости!» — пробормотал он. В нем всколыхнулась жалость к этому грозному хищнику, дошедшему до такого состояния. Глеб, словно завороженный, смотрел в глаза дикого зверя. Вдруг его осенила мысль, и он стал рыться в своей сумке…

Дэнгл. Вот истинная правда.

Волк все так же стоял на дрожащих лапах, пытаясь понять, что собирается делать человек. Вдруг тот осторожно шагнул вперед, протягивая вперед руку. Волк глухо заворчал и попытался отойти. Внезапно порыв ветра донес до него прекрасный, божественный аромат — запах пищи. Волчьи ноздри затрепетали, пасть приоткрылась. Запах исходил от протянутой руки… Человек осторожно кинул кусочек к ногам зверя. Мгновение волк смотрел на кусок мяса, весь трепеща, а затем, взглянув прямо в глаза своему врагу, медленно двинулся в сторону леса…

Наперсница.

Но вот отец ваш. Он глядит сурово

Глеб застыл, стоя рядом с автомобилем, и глядел вслед волку. Он никогда не забудет этот взгляд. Волк, это бессловесное животное, смотрел на него с такой тоской, болью и гордостью… Серый зверь презирал человечество. Презирал за то, что оно делает… Глядя в лицо голодной смерти, он не пожелал принять спасение из рук своего губителя. Он предпочел смерть! А ведь он, Глеб, тоже терзает волка, природу! Терзает своим равнодушием… Вдруг он решился: он посвятит свою жизнь борьбе за спасение природы! Он не сможет больше затыкать уши, чтобы не слышать плача всего живого на этой земле! Глеб не помнил, сколько он так простоял, размышляя. Он вздрогнул — над лесом пронесся душераздирающий вой…

И ваших слез не должен видеть он.

Недалеко от дороги, собрав все свои оставшиеся силы, выл волк. Выл долго, тоскливо, заунывно. Выл, вкладывая все свои чувства в эту незамысловатую ноту. Кому он посвящал эту последнюю песнь? Уж наверно не людям… Быть может он жаловался затянутому тучами небу на свою судьбу? Но ему ли, гордо отказавшемуся принять спасение из рук человека, ему ли стонать и скулить? О, нет! То была прощальная песнь миру, жизни, свету и… страданьям. Шел дождь, и каждая капля дождя словно лишала волка капли сил. И как только замер последний отзвук этого зова в волчьей груди, он упал на лесную подстилку и больше не двигался. Последний вздох отлетел к равнодушному небу… Тихо шелестели капли по мху. Шел дождь.

Пуф. Э! Что за черт! Здесь что-то вырезано... Куда же девалось описание ее первой встречи с доном Ускирандосом, его мужественного поведения в морской битве и поэтический образ канарейки?

Тильберина. Это все еще будет потом, уверяю вас, сэр.

Пуф. Ах так, ну прекрасно.

Тильберина (наперснице). Реплику, пожалуйста.

Наперсница.

...И ваших слез не должен видеть он.

Тильберина.

Совет твой справедлив, но где взять силы