— А давно вы вернулись?

– Боже, да, – судорожно выдохнул Джон. Она приспустила джинсы вместе с его трусами.

— Три недели назад… А что ты не спросишь меня о сестре?

— Могу ли я задавать вам вопросы, отец?

– В таком случае, – продолжала она, обхватывая его тугой член, – в кого ты хочешь поиграть? В гадкого мальчишку или в хорошего?

— Он прав, — вмешался дед, — ведь ты сам должен рассказать о нашей девочке.

— Ну что же, песня не долга, — сказал молодой охотник, засмеявшись. — Анжела, вероятно, пошла в гости к какой-нибудь подруге.

Шумно дыша, Джон снял кроссовки.

— Ошибаешься! Ее нет в деревне; она уехала.

— Уехала! — воскликнул Меткая Пуля с притворным удивлением.

– Я не знаю, как играть в хорошего. Слишком много лет я играл так, что меня удаляли с поля, поэтому мне поздно меняться.

— Да, — ответил дед добродушно, — и меня это очень огорчает; девушка была радостью и весельем всего нашего дома.

— И куда же она отправилась?

– Значит, играем в гадкого?

— Недалеко, к дяде Лагренэ, дней на пять пути, не больше.

Джорджина решительно спустила джинсы и трусы Джона и провела ладонями по его бедрам. От ее прикосновения его мышцы напряглись, и она пришла в восторг оттого, что ее ласки так действуют на него.

— К переселенцу у Ветряной реки?

– О-о, – простонал Джон.

— Да. Жена у него заболела; он совсем один, вот он и приехал ко мне и стал просить к себе Анжелу погостить на несколько дней да походить за его женой. Ну, как-то совестно было отказать. Разве плохо я поступил?

Он переступил через одежду, достал из заднего кармана джинсов свой бумажник, бросил его на столик возле дивана и выпрямился. Теперь перед Джорджиной стоял обнаженный атлет с совершенным телом. Годы тренировок проявлялись в рельефе мышц. Он выглядел мощным и сильным.

— Отец, — ответил охотник почтительно, — не мне следует делать вам замечания.

— И все же говори прямо; я даю тебе на то позволение.

Джорджина приблизилась к нему, и ей в живот уперся его горячий член. Она обхватила его пальцами и подняла глаза к лицу Джона. Его взгляд был затуманен страстью, и она поняла, что не забыла, как доставлять удовольствие мужчине. И как доставить удовольствие именно этому мужчине. Семь лет назад он сам научил ее, как сводить его с ума, и она хорошо усвоила тот урок. Подавшись вперед, Джорджина кончиком языка прикоснулась к его мягкому соску, а потом сжала его губами, и он тут же набух и стал твердым.

— Кажется, лучше было бы отказать; поселение дяди Лагренэ так уединенно, да и расположено оно на индейской земле.

— Да, да, ты прав, я поступил необдуманно. И сам не знаю, почему меня это тревожит. Завтра же я отправлюсь туда.

Джон запустил пальцы ей в волосы и прижал ее голову к своей груди.

— Возьмите и меня с собой, отец.

– Как же мне хорошо! Я сейчас умру!

— Нет. Зачем? Довольно и меня одного… Ваше здоровье, дорогой гость. Давно ли вы из Франции?

Прижимаясь к нему грудью, Джорджина приподнялась на цыпочки.

– Тогда моли Господа, чтобы он смилостивился над твоей душой, – прошептала она и взяла в рот мочку его уха.

— Пью за ваше! — отвечал Оливье, чокаясь с ним стаканом. — Только два месяца здесь.

Легонько куснув Джона в шею и в плечо, она стала целовать его, спускаясь вниз вдоль мыса волос к низу живота.

Встав перед ним на колени, она стала целовать и гладить его член.

– Тайм-аут, – вдруг проговорил Джон и, подхватив ее под мышки, поднял на ноги.

— О! Так недавно? Тогда расскажите же нам новости о нашей родине.

– Никаких тайм-аутов, – решительно заявила Джорджина. Она уперлась ладонями ему в грудь и толкнула. Джон попятился, и она стала наступать на него. – Это не хоккейный матч – Она толкала его до тех пор, пока он не уперся икрами в диван. – А я не твой товарищ по команде. – Джон вынужден был сесть, и она встала между его раздвинутых ног.

— С величайшим удовольствием.

– Джорджи, дорогая, я бы никогда не принял тебя за парня.

— Вот видите ли, — заметил дед, — хоть правительство и продало нас англичанам, однако мы остались французами. Говорите же, мы слушаем. Что поделывает наш король?

Он одной рукой обхватил ее за ягодицы и, притянув к себе, горячими губами сжал ее сосок. Другую руку он сунул ей между ног и стал пальцами ласкать ее. Джорджина ощущала, как по ее венам растекается огонь. Она с Джоном, с человеком, который способен заставить ее чувствовать себя красивой и желанной. С мужчиной, который когда-то вырвал у нее сердце и вернул его девять месяцев спустя.

— Во Франции нет больше короля.

Джорджина отдавалась наслаждению, пока Джон ласкал ее губами и пальцами. Когда она поняла, что хватит, что она уже близка к концу, Джорджина отступила.

— Возможно ли?! Нет короля! — воскликнули канадцы, ошеломленные. — Кто же управляет Францией?

Не говоря ни слова, Джон взял со стола бумажник и достал оттуда презерватив в блестящей упаковке. Он зубами разорвал пакетик и собрался вытащить оттуда презерватив, но Джорджина опередила его.

— Республика.

– Мужчина не должен делать женскую работу, – сказала она и принялась натягивать тонкий латекс на его огромный и горячий член, который пульсировал под ее пальцами и словно рвался вперед.

— Республика! — повторили охотники, покачав головой. Все замолчали.

Затем она встала коленями на диван над Джоном, заглянула в его голубые глаза и стала медленно опускаться.

Член Джона был таким огромным и твердым, что сразу же заполнил ее всю. Джорджина несколько мгновений сидела не двигаясь, как бы давая члену время приспособиться к ее лону. Она даже сквозь презерватив ощущала, как он горяч. Опершись Джону на плечи, она поцеловала его в губы и задвигалась. Ее движения были неловкими – то ли из-за неопытности, то ли потому, что колени утопали в мягких подушках дивана.

– Расслабься, – посоветовал ей Джон и подхватил ее под ягодицы. – Не торопись.

В эту минуту кто-то постучал в дверь. Меткая Пуля встал и отворил дверь. Вошел Храбрец.

Джорджина со стоном впилась ему в губы. Она уже не могла расслабиться, она зашла слишком далеко, чтобы не торопиться.

— Милости просим, вождь, садитесь с нами за стол, — пригласил его дед.

Одной рукой поддерживая ее под попку, а другой – за спину, Джон повернул ее и уложил на диван. Оставаясь в ней, он устроился сверху, вытянув одну ногу и упираясь ею в пол.

– Женщина не должна делать мужскую работу, – сказал он и неожиданно вышел из нее.

Индеец отрицательно покачал головой.

Долгий стон Джорджины звучал до тех пор, пока он рывком не ворвался в нее. Она приникла к нему, а он стал двигаться все быстрее и быстрее, постепенно подводя ее к заветной грани. Она что-то шептала, подгоняя его. Возможно, потом ей станет стыдно, но сейчас она не могла контролировать себя.

— Я пришел к вам не затем, чтобы пить и есть, — сказал он печально.

– Вот так, родная, – шептал Джон, с каждым рывком входя в нее все глубже. – Говори, рассказывай все, что хочешь.

— Тогда зачем же вы пришли? — спросил старик, нахмурившись.

И Джорджина рассказывала обо всем. А он говорил ей, как она красива и как ему хорошо с ней. И каждое слово Джона, каждое его движение разжигали в ней пламя жизни. Она кончила, выкрикивая его имя, мышцы ее лона с силой сжали его член, сладостная судорога сотрясла ее тело.

— Затем, чтобы сообщить вам, что ваша дочь Вечерняя Роса похищена Томом Митчеллом, разбойником, и что надо ее спасти, если она еще жива, или отомстить за нее, если она убита!

Закрыв глаза, Джон дал себе волю. Он ответил на ее крик восторженным стоном. Он вошел в нее в последний раз и кончил, чертыхаясь, как самый настоящий хоккеист.

ГЛАВА XIII. Здесь объясняется причина присутствия трех охотников в хижине Джорджа Клинтона

Страшное известие как громом поразило всех присутствующих.

Молчание продолжалось несколько минут. Наконец дед прервал его.

Глава 14

— Вождь, вы печальный вестник, — сказал онс горечью. — И кто вам сообщил такую ужасную весть?

Сидя на краю кровати, Джон надевал серебристо-голубые кроссовки. Его спальня напоминала поле битвы. Простыни сбились в ком, одеяло и подушки валялись на полу. На туалетном столике стояли грязные тарелки с недоеденными сандвичами. Картина, купленная им у местного художника, лежала на полу в обломках рамы.

— Может быть, вас обманули, — заметил отец.

Завязав шнурки, он встал. В комнате еще стоял их с Джорджиной запах, запах секса.

— Дай Бог, чтобы это был обман! — прошептал Оливье. Вождь печально покачал головой и начал было:

«Дикая». Именно с этим словом у него ассоциировалась прошедшая ночь. Наполненная диким сексом с красивой дикаркой. Только жизнь от этого не становилась лучше.

— Вот как было дело… Но дед прервал его слова.

Потому что имелась одна проблема. Джорджина не была просто красивой дикаркой. Она не была девушкой, с которой он периодически встречался. Не была она и его подружкой. И естественно, не была она и одной из тех, кому просто надо переспать со знаменитым хоккеистом. Она была матерью его ребенка. И это здорово все осложняло.

— Не стану слушать, пока вы не займете место у нашего очага и не отведаете нашего хлеба-соли. Мы друзья и родственники; это ужасное несчастье трогает всех нас.

Джон вышел в коридор. Проходя мимо спальни для гостей, он остановился и заглянул в приоткрытую дверь. Глаза Джорджины были закрыты, дыхание казалось ровным и легким. Она спала в ночной сорочке, застегнутой до самого горла. А всего четыре часа назад она, забравшись в джакузи, изображала из себя королеву родео. Джону особенно понравилось, как она, сидя на его члене и двигая бедрами, со своим неподражаемым южным акцентом шептала его имя.

— Это правда, — сказал индеец тихо.

С почтительным поклоном он сел между Оливье и Меткой Пулей.

Заметив какое-то шевеление позади Джорджины, Джон перевел взгляд на Лекси. Он увидел, что она поворачивается на другой бок. Осторожно отступив в коридор, Джон направился к лестнице.

— Ешьте и пейте, а после обеда мы будем держать общий совет.

Этой ночью Джорджина приоткрыла ему окошко в свое прошлое, позволила ему увидеть маленькую закомплексованную девочку и тем самым добавила еще один ракурс к его взгляду на нее взрослую. Вряд ли она намеревалась что-либо изменить. И естественно, она не стремилась повлиять на его мнение о ней. Однако это произошло.

Оливье с любопытством наблюдал за необыкновенными нравами; не понимал он хладнокровия и спокойствия этих людей, узнавших об ужасном несчастье, разразившемся над ними, и в глубине души обвинял их в черствости сердца.

Джон вошел в кухню и открыл холодильник. Взяв йогурт с высоким содержанием протеинов и углеводов, он хорошенько встряхнул бутылку, отвинтил крышку, а затем нажал кнопку перемотки на автоответчике. Прибавив громкость и привалившись бедром к столику, он завтракал и слушал сообщения. Первое было от Эрни. Пока дед, как обычно, ворчал по поводу необходимости общаться с автоответчиком, Джон думал о Джорджине. Он вспоминал, как она рассказывала о своей матери. Как посмеивалась над попытками бабушки выдать ее замуж. Как называла глупостью мечты об отцовской любви. Было ясно, что она многого ожидала от жизни, но ее ожидания не оправдались. Автоответчик пискнул, и в кухне зазвучал голос Дуга Хеннесси, агента Джона. Дуг извещал Джона о том, что договорился о встрече с «Бауэром», так как нужно поговорить с ребятами, которые делали ему на заказ коньки, и понять, почему вдруг и прошлом сезоне ботинки стали натирать. Джон всегда катался в «бауэрах». И будет кататься. Он не настолько суеверен, как некоторые ребята в команде, но все же достаточно суеверен, чтобы устранить проблему, а не менять производителя.

Он не знал еще, что строгий индейский этикет предписывает в любой ситуации непременно сохранять внешнее спокойствие и выдержку. Только впоследствии он смог убедиться, что эти благородные сердца были жестоко уязвлены печалью.

Автоответчик выключился. Джон бросил пустую бутылку из-под йогурта в мусорную корзину и вышел из кухни. Терраса и пляж под домом были окутаны туманом. Бледные лучи утреннего солнца пронзали туман и проникали в гостиную через широкое окно.

Обед проходил в печальном молчании; собеседники не обменялись ни единым словом; они ели, как бы исполняя необходимую обязанность, от которой не могли и не хотели уклониться.

Недолго продолжался их обед, всего несколько минут. Вставая из-за стола, дедушка наклонился к Оливье и сказал с грустной улыбкой:

Прошлой ночью в этом окне он видел отражение Джорджины. Он видел, как, освобождаясь от одежды, открывается ее красивое тело. Как страсть смягчает ее черты и заволакивает взгляд. Он в отражении видел, как его руки гладят ее нежную кожу, как его ладони обхватывают ее грудь.

— Вы не в добрый час переступили порог нашего дома. Простите, если наше гостеприимство не кажется вам вполне радушным: неожиданное несчастье поразило нас.

Джон вышел на террасу и сбежал вниз по лестнице к пляжу. Он старался не топать, чтобы не разбудить Джорджину. Знал, что после этой дикой ночи ей нужно отдохнуть.

— Вы удостоили меня чести, сказав, что принимаете меня за члена вашей семьи, — отвечал молодой человек поспешно, — позвольте же мне принять участие в вашем горе, которое гораздо ближе моему сердцу, чем вы думаете. Прошу вас, смотрите на меня как на брата Меткой Пули, моего искреннего друга.

А ему – подумать. Ему нужно осмыслить то, что произошло, и решить, что теперь делать. Он не может избегать Джорджину, да ему этого и не хочется. Она нравится ему. Она заслужила его уважение тем, что столь многого добилась в жизни. Сейчас он лучше узнал ее. Теперь Джон понимал, почему семь лет назад она не рассказала ему о Лекси и уже не так переживал из-за этого.

— Благодарю, — отвечал старик, — я был неправ, обращаясь с вами, как с посторонним, тогда как вы действительно член нашей семьи.

— Вы мой второй сын, — подхватил отец Меткой Пули, — от вас у нас нет тайн.

— Теперь моя очередь благодарить вас, — ответил Оливье, чрезвычайно тронутый, — надеюсь доказать вам, что я достоин чести, которую вы мне оказываете.

Молчание длилось несколько минут, пока каждый не набил свою трубку и не раскурил ее; тогда по знаку деда все уселись вокруг стола перед камином, который теперь ярко горел.

— Вождь, — произнес дед, — настала минута объяснения. Наши уши открыты; с сердечным вниманием мы слушаем вас. Начинайте.

Вождь встал и с почтительным поклоном обвел глазами всех присутствующих. Лицо его было печально, но он собрался с духом, поднял голову и заговорил.

Но, несмотря на усилия казаться спокойным и говорить отчетливо, молодой индеец явно выказывал внутреннее волнение и говорил приглушенным и дрожащим голосом.

— Ваша родственница Лагренэ никогда не была опасно больна; ваша дочь Вечерняя Роса силой похищена разбойником Томом Митчеллом с фермы старика Лагренэ.

— Верны ли эти сведения? — спросил дед, сильно взволнованный.

— И сомнения никакого быть не может, поскольку это известие мне сообщил лесной охотник, на мнение которого я вполне могу положиться. Не прошло и часа, как он вернулся сюда.

— Он сам видел, как это происходило?

— Да, он видел, но другие его не видели. Воцарилось печальное молчание.

Никто из присутствующих не смел вмешиваться в разговор из чувства уважения к старику.

Несколько раз покачав головой, дед опять заговорил:

— Простите, если буду говорить с вами откровенно; вы нам родня, я видел, как вы родились на свет и всегда любил вас как друга.

— Отец мой очень милостив и знает мою преданность к нему, — ответил вождь почтительно.

— А между тем, повторяю, простите мне, что я прямо выскажу чувство, которое вы заставляете меня испытывать в эту минуту: в ваших словах слышится какая-то скрытность, что еще более тревожит меня, чем даже сама печальная весть, которую вы мне сообщили. Словом, я убежден, что вы не договариваете всего, что у вас на душе.

Вождь молча опустил голову.

— Вот видите ли, я попал прямо в цель: вы явно знаете больше, нежели говорите.

— Сердце мое открыто перед вами, красная и чистая кровь течет в моих жилах, Ваконда видит и слышит меня. Отец мой должен прямо объясниться, я же могу говорить только после него. Отец мой стар, и волосы его убелены снегом многих зим. Мудрость руководит им.

— Вот это очень хорошо, Храбрец; несмотря на вашу молодость, вы отличный человек и скоро будете знаменитым вождем у огня совета. Я уважаю причины, замыкающие ваши уста; вы любите мою внучку Вечернюю Росу.

На лице молодого человека отразилось крайнее волнение.

— Не оправдывайтесь, — продолжал старик с живостью. — Я это знаю, и мы с сыном с радостью замечали вашу любовь, потому что девочка будет счастлива с человеком прямодушным и мужественным. Будучи поставлены в такое положение, не зная наших намерений или толкуя их в неблагоприятную для себя сторону, вы полагаете, что вам не следует обвинять наших родственников и что, может быть, мы не поверим этому обвинению; как честный человек, вы сдерживаете себя. Повторяю вам — это благородно; но опасность велика и не допускает промедления. Нашего родственника Лагренэ мы знаем хорошо и даже, может быть, лучше, чем вас. Мы знаем, что ложь никогда не оскверняла вашего языка. Но теперь скрывать что-нибудь было бы преступлением; вы сделаетесь как бы соумышленником злодеев. Говорите же прямо, вождь, мои дети просят вас об этом вместе со мной.

— Повинуюсь, — ответил вождь почтительно.

— И главное, не скрывайте ничего, — сказал Франсуа Бержэ, дружески пожимая ему руку, причем Меткая Пуля улыбкой, а Оливье взглядом как бы приглашали его не медлить.

— Расскажу вам все по порядку, — начал индеец после короткого молчания. — Вы верно угадали — мое сердце летело к Вечерней Росе. Я люблю ее, ее любовь — мое счастье, ее голос — моя радость.

Старики обменялись радостной улыбкой.

— По возвращении в селение после неудачного похода я узнал, что Вечерней Росы нет в доме ее отца. Я осведомлялся у всех и даже осмелился у вас спросить, где она. Ваш ответ преисполнил меня печали и безнадежности. С разбитым сердцем удалился я в свою хижину. Отец моего отца сжалился надо мной. Куга-гандэ любит меня, он утешал и увещевал меня, как мудрец: «Поезжай, — говорил он, — отыщи Меткую Пулю, ожидающего тебя в назначенном тобой месте. Расскажи ему о случившемся. Он брат Вечерней Росы и будет плакать вместе с тобой или даст тебе добрый совет. В твое отсутствие я не стану дремать и, если понадобится, сам отправлюсь в поселение белого человека на Ветряной реке. Ступай, сын мой, и да благословит тебя Ваконда!» Я повиновался отцу моего отца, надел дорожное платье, взял оружие, провизию и уехал. Печалью была преисполнена моя душа, мрачное предчувствие о возможности ужасного несчастья грызло мою душу. Сам Ваконда послал мне это предчувствие, потому что оно не обмануло меня…

— Мужайтесь, дитя мое, — сказал старик ласково. — Ваконда милостив и всемогущ, он посылает испытания своим избранникам.

— Два часа тому назад я возвратился в наше селение, тревожный и печальный. Даже забыв проститься с друзьями, я поспешил в свою хижину. Отец моего отца ожидал меня. Мрачный и печальный сидел он на пороге нашей хижины и встал, увидев меня. По грустному взгляду, который он устремил на меня, я понял, что у него печальные вести. Куга-гандэ старейшина, в его словах нельзя сомневаться. Вот что я узнал от него. Два дня, скрываясь в чаще кустарников, он не спускал глаз с хижины поселенца на Ветряной реке. Вечером другого дня, когда еще луна не взошла, послышался тихий свист неподалеку от его дома и показался бледнолицый в одежде лесного охотника с винтовкой в руках. За дальностью расстояния различить черты его лица было невозможно. Почти в ту же минуту отворилась дверь хижины и оттуда выскользнул человек. Это был сам Лагренэ.

— Уверены ли вы в том, что говорите? — спросил дед с живостью.

— Куга-гандэ узнал его, — ответил вождь просто.

— Продолжайте.

— Он подошел к неизвестному человеку, и долго они о чем-то шептались, потом они расстались, обменявшись словами, которые были произнесены так громко, что старейшина Куга-гандэ ясно их расслышал. Эти слова, заключавшие, вероятно, суть их переговоров, заключались в следующем: «Так вы даете мне честное слово, что она будет в целости и невредимости?» — «Клянусь, что она будет пользоваться у меня полным уважением, как будто моя сестра или дочь», — ответил охотник.

Поселенец одобрительно кивнул головой и, возвратясь в хижину, запер за собой дверь. Охотник скрылся в лесу.

Прошло два часа. Почти в ту самую минуту, когда раздался первый крик филина, старейшина, неподвижно остававшийся в чаще, навострив уши и глаза, вдруг услышал далекий шум, который быстро приближался, потому что люди, не боясь нападения, не принимали никаких мер предосторожности. Вскоре они появились. Их было по крайней мере тридцать человек, и все бледнолицые, вооруженные винтовками. Молча окружили они хижину и, по данному одним из них сигналу, бросились на штурм с обеих сторон.

Лагренэ со своими работниками защищались, как люди, захваченные врасплох во время сна, то есть плохо, без всякого порядка и единодушия.

Нападающие вскоре вошли в хижину; отец моего отца ясно слышал возню и суматоху, но не счел благоразумным покидать свое убежище. Он был один и не мог оказать никакой действенной помощи, да и, помимо всего прочего, это дело его не касалось, поскольку происходило между бледнолицыми, и вмешательство индейца было бы всеми принято с недоброжелательством. Менее чем через час охотники вышли из хижины, унося с собой женщину, лишившуюся чувств и закутанную в одеяло. Вполне довольные успехом своего предприятия, они удалились, даже не заперев за собой двери. Куга-гандэ оставался неподвижным в своем убежище еще около двух часов. Убедившись за это время, что похитители, кто бы они ни были, совсем ушли и больше не возвратятся, он решился войти в хижину.

Внутри царил страшный беспорядок: повсюду валялись разбитая посуда, сломанная мебель; хозяин, его жена и прислуга были крепко связаны и с заткнутыми ртами лежали на полу. Старейшина поспешил развести огонь, чтобы действовать при его свете, потом освободил жителей хижины; все они были так крепко связаны веревками из лиан, что прошло более двадцати минут, прежде чем они смогли пошевелиться.

Жена поселенца плакала и ломала себе руки, осыпая упреками своего мужа, вероломство которого было причиной погибели его племянницы. Не могу повторить ее слов, но, вероятно, вы и сами догадываетесь.

— Что же отвечал на это ее муж? — спросил Франсуа Бержэ.

— Ничего; он был ошеломлен и оставался неподвижен, как громом пораженный. Наконец он, по-видимому, собрался с силами. Куга-гандэ предложил преследовать похитителей, но поселенец отказался под тем предлогом, что, вероятно, они так хитро скрыли свои следы, что все труды пропадут понапрасну, и уверял, что Бог поможет и никакое преступление не останется безнаказанным. Куга-гандэ понял, что его присутствие неприятно и, холодно простившись с хозяином, ушел. Но все же он хотел узнать последнее слово этого темного дела. Он не вернулся домой, а смело отправился по следам разбойников. Не опасаясь погони, они оставляли за собой широкие следы; пренебрегая всякими мерами предосторожности, они шли прямой дорогой и вышли из леса прямо к берегу Миссури. Для старейшины это служило ясным доказательством того, что похитителями были те самые страшные разбойники во главе со своим неуловимым вожаком, перед которым дрожат все воины, бледнолицые или краснокожие, живущие в прериях.

— Том Митчелл? — прошептал дед.

— Он самый. Старейшина продолжал свои исследования по обеим сторонам реки на протяжении многих миль, но безуспешно, и потому он вернулся назад в свое селение в ожидании моего приезда. Вот и все. Так ли я говорил, товарищи и братья?

Наступило молчание. Вдруг Бержэ Франсуа воскликнул:

— Надо положить этому конец! Я первый и единственный виновник этого несчастья. Ни под каким предлогом мне не следовало расставаться с дочерью. Моя обязанность отыскать ее. Клянусь, я найду ее — или погибну! Не теряя ни минуты я отправлюсь в путь. Благодарю, вождь, за точные сведения, я воспользуюсь ими.

Он было двинулся с места, но Оливье тихо удержал его и сказал:

— Простите, что я осмеливаюсь вмешаться в такое важное семейное дело, касающееся вас лично. Дружба, соединяющая меня с вашим сыном, ваш родственный прием дают мне право считать себя как бы членом вашего семейного совета и, если вам угодно выслушать меня, подать вам добрый совет.

— Говорите, — ответил старый охотник. — Ваш совет будет принят в соображение моим отцом и мной.

С почтительным поклоном молодой человек сказал:

— С величайшим вниманием я выслушал факты, сообщенные вождем, и со своей стороны совершенно уверен в их достоверности. Но из всего услышанного я вывел заключение, что нападение разбойников, задуманное ими с участием переселенца, его нежелание или, скорее, положительный отказ преследовать их скрывают не только измену, но и какую-то тайну, которую прежде всего следует разъяснить.

— К сожалению, мы разделяем ваше мнение, — сказал дед с горестью, — измена до такой степени поразительна, что и сомневаться нельзя.

— Так и вы признаете здесь измену?

— Недостойную, подлую измену! — воскликнул Франсуа, ударив кулаком по столу.

— Вы позволите мне продолжать?

— Пожалуйста!

— В таком случае вы лучше всякого другого можете понять справедливость моего мнения, что кто бы ни были ваши враги, но их шпионы окружают вас, следят за вашими действиями и немедленно дают о том отчет. И десяти минут не пройдет после того, как вы пуститесь в погоню за хищником, а его шпионы или товарищи будут преследовать вас.

Однако не переживать и любить – это совершенно разные вещи. Да, Джорджина ему нравится. А на большее он, по всей видимости, не способен. Он уже дважды был женат, но не любил ни одну женщину.

— Это правда, — прошептал дед.

— Но что же нам делать?! — воскликнул Франсуа с отчаянием.

Люди часто путают секс с любовью. А он никогда. Это два абсолютно разных понятия. Он любит деда. Любит мать. Любовь, которую он испытывает к своим детям – сначала к Тоби, а теперь к Лекси, исходит из глубин его души. Однако он никогда не испытывал любви к женщине, такого чувства, которое сводило бы его с ума. Джону хотелось надеяться, что и Джорджина понимает разницу между любовью и сексом. Иначе иметь с ней дело будет очень тяжело.

Не надо было распускать руки прошлой ночью, но в обществе Джорджины Джон не мог поступать разумно. Он может давать себе любые указания, однако ему известно, что эти указания он не выполнит.

— Дело очень просто — так просто, что я даже удивляюсь, почему никому из вас не пришла в голову эта мысль. Не прошло и двух часов, как мы вернулись в деревню; меня, чужеземца в вашем краю, никто не знает, мои действия никого не могут заинтересовать. Если вы согласны, то нынешней же ночью мы отправимся на поиски вместе с вождем и Меткой Пулей. Если наш скорый отъезд и заметят, то вам будет не трудно придумать какой-либо вероятный предлог. Шпионы следят за вами, а не за другими. Никак нельзя допустить предположения, чтобы кто-нибудь подумал, что вы предоставляете другим разыскивать вашу дочь, тогда как всем известна непреклонная энергия вашего характера. Нас будет трое смелых охотников, двое из которых основательно изучили эти места. По следам одного не мудрено гоняться, но следы трех опытных и осторожных охотников не так-то легко открыть, поскольку они легко обнаруживают шпионов и тут же на месте их убивают. Вот каково мое мнение, и на мой взгляд оно верно. Кроме того, вы не можете поручить это важное дело людям более преданным вам. Подумайте и объявите ваше окончательное решение.

Оказавшись на плотном мокром песке, Джон, продолжая размышлять, занялся комплексом упражнений по растягиванию мышц.

— Справедливо сказано и хорошо обдумано, — ответил старик. — Мы счастливы, что нашли такого друга, и мы благодарим вас. Не требуется долгих размышлений для того, чтобы признать абсолютную справедливость ваших слов. Мы с сыном с радостью поручаем вам отыскать нашу бедную девочку. Вы отправитесь, как сами говорите, сегодня же вечером, когда луна скроется. Вождь и мой внук поедут с вами.

Их отношения и так напряженные, так зачем добавлять лишние сложности. Джорджина – мать его ребенка, и он не должен допускать, чтобы у него в голове появлялись грязные мысли. Надо контролировать себя. Ведь он спортсмен, привыкший к дисциплине. Поэтому он справится.

А если не справится.

— И вы будете вознаграждены успехом! — добавил Франсуа, крепко пожимая Оливье руку.

Джон опустил одну ногу и поднял другую. Он обязательно справится. Ему не следует даже думать о неудаче.

— Надеюсь, и я буду прилагать все старания, зависящие от меня, потому что ваша дочь, хоть я никогда ее и не видел, теперь мне будто сестра.

Джорджина сладко зевнула, наливая молоко в миску с разноцветными колечками «Фрут лупе». Заправив прядь волос за ухо, она пересекла кухню и поставила миску на стол.

— Клянусь честью, судьба благоприятствовала моему сыну, устроив встречу с вами. Счастливого успеха, дети мои! Бог не оставит вас.

– А где Джон? – спросила Лекси, берясь за ложку.

Молодые люди поблагодарили Оливье таким выразительным взглядом, в значении которого сомневаться не приходилось.

– Не знаю.

В двенадцатом часу ночи трое молодых друзей покинули селение, да так тихо, что никто этого не заметил, и тотчас пустились в погоню за разбойниками, похитившими девушку.

Читатель уже знает, каким образом и при каких обстоятельствах случай свел их с вожаком разбойников.

Джорджина села напротив дочери, запахнула полы халата, оперлась локтями на стол и положила голову на сложенные ладони. Она чувствовала себя ужасно уставшей, все мышцы болели. Так они болели у нее только тогда, когда она в прошлом году три раза сходила на занятия аэробикой.

– Наверное, опять бегает.

ГЛАВА XIV. Капитан Том Митчелл высказывается

Лекси набрала в ложку пропитавшиеся молоком колечки и отправила их в рот. Зеленое колечко упало ей на пижаму, на которой была изображена принцесса Жасмин. Она подобрала его и бросила в миску.

– Наверное, – согласилась Джорджина, удивляясь, зачем Джону понадобилось тренироваться после вчерашней ночи.

Давно уже зашло солнце; стояла туманная и темная ночь; на небе не было ни одной звездочки. Джордж Клинтон сидел на своей обсервационной возвышенности напротив хижины, где он жил, и поджидал возвращения Верной Опоры, который в сопровождении громадных собак, Надежи и Драка, пошел проводить трех охотников по довольно опасной дороге, где немудрено было заблудиться в такую темную ночь. Слуги уже спали.

Джордж Клинтон за полчаса перед тем удостоверился, что человек, которого он так горячо защищал, укрыв его в своем убежище, тоже спал спокойным и крепким сном.

Они занимались любовью в разных местах, а закончили грандиозным финалом в джакузи. Она намылила его всего, с ног до головы, а потом медленно смывала мыло и целовала. Он же в ответ слизывал с нее капли воды. В общем, можно сказать, что они устроили себе хорошую разминку. Джорджина прикрыла глаза и стала вспоминать его сильные руки и рельефную грудь. Она представляла, как прижимается к его могучей спине и, обхватив его руками, ласкает его член, и в ней поднималось желание.

Глаза Клинтона бесцельно устремились в пространство; вечерние сумерки сгущались, а мечты юности текли тихим и грустным потоком; его душа далеко унеслась на крыльях фантазии и блуждала по следам любимой особы, для которой он все бросил, всем пожертвовал и едва осмеливался произнести ее имя, полное волшебного для него очарования.

– Наверное, он скоро вернется, – сказала Лекси, жуя колечки.

Подстегиваемый прихотливым воображением, он пролетал пространства, погружаясь в восторженное состояние, которое нельзя назвать ни бдением, ни сном, когда душа, сбросив земные узы, возносится в родную ей область эфира… как вдруг пронзительный, почти нечеловеческий вопль заставил его содрогнуться и, резко бросив с неба на землю, внезапно напомнил ему о действительности.

Джорджина очнулась. Образ Джона исчез, уступив место реальности, в которой Лекси с чавканьем поглощала разноцветные колечки.

Молодой человек вскочил, словно от электрического удара. Он побледнел, судорожно схватил винтовку, наклонился вперед и принялся внимательно прислушиваться, напрасно пытаясь острым взором пронизать ночную тьму, окружавшую его могильным саваном.

– Пожалуйста, ешь с закрытым ртом, – автоматически напомнила ей Джорджина.

Прошло несколько минут; повсюду царила тишина, ни малейший шорох не нарушал глубокого безмолвия прерии.

Неожиданно ей стало стыдно. Неприлично думать о таких фривольных вещах в присутствии невинного ребенка. Да и вообще это никуда не годится – представлять голого мужчину перед чашкой утреннего кофе.

Джордж Клинтон вздохнул с облегчением, отер пот, выступивший холодными каплями на его лбу, и еще раз окинул взором местность.

Джорджина подошла к шкафчику и достала кофе «Стар-бакс». Благодаря Джону она впервые за долгое время почувствовала себя истинной женщиной. Он смотрел на нее голодными глазами, и она ощущала себя желанной. Он подарил ей удивительное наслаждение. В его руках она превращалась в женщину, уверенную в своей сексуальности. Впервые за долгое время она любила свое тело и была уверена в себе.

— Слава Богу! Я ошибся, — прошептал он.

И все-таки секс с Джоном был ошибкой. Джорджина поняла это в тот момент, когда, прощаясь с ней у порога гостевой спальни, он поцеловал ее в последний раз. Она почувствовала это сердцем. Джон не любит ее. Сознавать это ей было очень больно. Но ведь она с самого начала знала, что Джон не любит ее.

Не успел он произнести этих слов, которым и сам едва ли верил, как другой вопль, еще пронзительнее, еще отчаяннее, пронизал пространство и замер в угрюмых отголосках дали.

Он никогда не давал ей понять, что испытывает к ней нечто большее, чем страсть. Джорджина не винила его. Она сама виновата в том, что испытывает эту боль и что отныне будет еще острее ощущать свое одиночество.

— Помоги Господи! — воскликнул отважный юноша. — Это предвестник Неба, возвещающий страшное преступление, готовое свершиться. Выбора нет, я должен спешить на помощь взывающему ко мне брату.

Джорджина налила воду в кофеварку и нажала кнопку «пуск». Дожидаясь кофе, она думала о том, что раньше воображала, будто сможет отдаваться Джону телом, но не сердцем. Теперь все эти иллюзии развеялись как туман, прогретый утренним солнцем.

Не раздумывая ни секунды, великодушный юноша бросился в том направлении, откуда раздался вопль отчаяния.

Надо смотреть правде в глаза. Она всегда любила Джона. Только что же ей с этим делать?

Едва Джордж Клинтон скрылся во мраке, как дважды раздался тихий свист, и вслед за тем появилась черная тень, ползком крадущаяся к хижине, изредка приостанавливаясь и потом снова продолжая свой путь; за этой необъяснимой тенью следовала другая, за ней третья, и так далее до десяти.

Зазвонил телефон, и Джорджина вздрогнула. Автоответчик дважды пискнул и включился:

Через несколько минут все тени залегли у входа в хижину.

Опять раздался свист, вероятно служивший сигналом, потому что все тени разом поднялись, и, несмотря на темноту ночи, можно было разглядеть, что все десятеро хорошо вооружены, в костюмах лесных охотников, с грозным видом и свирепыми лицами.

– «Эй, Джон, – зазвучал мужской голос, – это Керк Шварц. Извини, что так долго не звонил. Последние две недели я был в отпуске – за пределами штата. Что касается твоего запроса, копия свидетельства о рождении твоей дочери лежит передо мной. В графе «отец» мать написала «неизвестен».

— Теперь мы здесь хозяева, — сказал один из них — видимо, их предводитель. — Слуги спят, хозяин далеко — надо торопиться.

— Ты знаешь, куда его запрятали? — спросил другой.

— Без сомнения. Случай мне благоприятствовал, я уже заглядывал в эту хижину и знаю все ее углы и закоулки.

Джорджина стояла как громом пораженная. Ее взгляд был прикован к автоответчику, в котором продолжала крутиться пленка:

— Так войдем туда.

— Погодите минуту. Расставлены ли часовые? У меня нет охоты быть захваченным врасплох в этой лачуге.

— Не беспокойся, Версанкор, поверь, что Птичья Голова и Джонатан не покинули своего поста, да и Подди не прозевает и малейшего шороха. Нечего бояться, старик, часовые надежны.

– «Если мать все еще готова сотрудничать, заменить свидетельство не составит труда. Что касается инспекции и опеки, мы поговорим о твоих законных правах, когда ты вернешься в город. В последней нашей беседе, как я понял, мы решили, что наилучший путь – это поддерживать ее мать в состоянии счастливого неведения, пока мы не придумаем, что можно сделать по закону. Гм… Думаю, то, что ты до недавнего времени не знал о существовании у тебя дочери, а также твой немалый доход, и желание содержать ребенка дает тебе огромные преимущества. Вероятно, тебя торжественно наградят опекой, как если бы ты находился в разводе с матерью. Мы все обсудим, когда ты вернешься в город. До встречи. Пока». – Пленка замерла.

— Я уже доказал, кажется, что не ведаю страха не хуже тебя, Лентяй, но я люблю, чтобы все дела были в порядке.

Джорджина ошеломленно хлопала глазами. Потом она повернулась к Лекси и стала смотреть, как девочка слизывает молоко с ручки ложки.

— Хорошо, хорошо, приятель, но мне кажется, что на болтовню потрачено слишком много времени, лучше бы дело делать.

В груди возникла неприятная дрожь, быстро распространившаяся по всему телу. Джорджина поднесла дрожащую руку ко рту. Джон нанял адвоката. Он же обещал, что не будет его нанимать! Значит, он солгал ей. Он хочет отнять у нее Лекси, и она, Джорджина, пребывая в блаженном неведении, своими руками отдала ему то, чего он так желал. Она отмахнулась от своих опасений и дала ему возможность проводить время с дочерью. Она пыталась не обращать внимания на собственные страхи, потому что хотела лучшей судьбы для дочери.

— На этот раз ты прав, Лентяй… но мне удивительно, что капитан, вероятно, слышал наш сигнал, а между тем не подает и признака жизни. Это меня беспокоит.

— Уж не ранен ли он? Как ты думаешь?

– Поторопись, – сказала она Лекси, выходя из кухни. Надо уезжать. Надо убраться подальше от этого дома и от Джона.

— Ранен-то он ранен, это я знаю, но мне также хорошо известно, что наш капитан не баба и что самая большая рана не свалит его с ног… Но делать нечего, пойдем сами на его розыски.

— Напрасно, вот я и сам, — ответил суровый голос. В дверях обрисовалась мужская фигура.

За десять минут Джорджина успела переодеться, почистить зубы, причесаться и побросать вещи в чемоданы. «Поддерживать ее мать в состоянии счастливого неведения…» Джорджину затошнило, когда она вспомнила, как счастлива была прошлой ночью. Значит, Джон спал с ней исключительно по необходимости.

Этот человек подвигался с большим трудом, опираясь на винтовку; лицо его было покрыто смертельной бледностью.

Еще пять минут ушло на то, чтобы погрузить вещи в машину.

— Атаман! — радостно воскликнули неизвестные люди, столпившиеся вокруг него.

– Пошли, Лекси, – позвала она, возвращаясь в дом. Джорджина спешила уехать до того, как вернется Джон. Она не хотела ссориться с ним. Потому что не доверяла себе. Она пыталась честно соблюдать договоренность, но не больше. Гнев разгорался в ней, как пламя в паяльной лампе. Ну и пусть! Уж лучше испытывать ярость, чем чувствовать себя униженной и страдать от душевной боли.

— Тише, ребята, тише! — остановил он их, повелительно махнув рукой. — Я рад видеть, что вы не покинули меня.

Лекси вышла из кухни. Она все еще была в пижаме.

— Чтобы мы вас покинули! — воскликнул Версанкор с угрюмым удивлением. — Вот странная мысль! Разве мы давали когда-нибудь повод так думать? Но вы, верно, шутите, атаман, кому же известно, как не вам, что мы душой и телом преданы вашей особе. Да и куда же мы денемся и что сделается с нами без вас?

– А куда мы едем?

— Правда, — угрюмо процедил атаман сквозь зубы. — Довольно об этом. Вот я и опять с вами, и теперь все пойдет как по маслу.

– Домой.

— Мы ждем ваших приказаний. За чем дело стало?

– Почему?

— Какое дело?

– Потому что пора.

— Какое вашей милости угодно. Все зависит от вас.

– А Джон тоже с нами поедет?

— Правда, я и забыл… Сколько вас тут?

– Нет.

— Здесь десять человек, готовых на все, чтобы защищать вас, и еще трое оставлены на часах.

– Тогда и я не поеду.

— А есть ли у вас лошади?

Джорджина открыла входную дверь. Лекси нахмурилась и нехотя вышла из дома.

— Пятнадцать, и все самые отборные, стоят справа в кустах.

– Сегодня не суббота, – надув губы, заявила она. – А ты говорила, что мы останемся до субботы.

— И прекрасно! Слушайте, ребята, здесь нам делать нечего, поехали отсюда.

– Планы изменились. Поэтому мы возвращаемся домой раньше срока. – Джорджина застегнула на ней ремень безопасности и положила на колени майку, шорты и расческу. – Когда выедем на шоссе, ты сможешь переодеться, – пояснила она, садясь за руль.

— Как это «поехали»? — заворчал Лентяй. — И с пустыми-то карманами? Это что за новости?

Джорджина завела двигатель и включила заднюю скорость.

— А что же ты намерен делать, Лентяй? — спросил атаман, улыбаясь.

– Я забыла Барби в ванной!

— Что делать? Кажется, не мудрено угадать, — ответил разбойник, пожимая плечами. — В хижине добра немало, хозяин-то богат…

Джорджина нажала на тормоз и посмотрела на помрачневшую дочь. Она знала: если не вернуться в дом и не принести куклу, Лекси будет донимать ее всю дорогу до Сиэтла.

— Ну, а потом что? — спросил Том Митчелл, видя, что он запнулся.

– В какой ванной?

— Как, что потом? Дело понятное.

– В той, что рядом с кухней.

— Ну, а я тебе скажу, что ты ошибаешься, приятель, — ответил атаман резко, — дело совсем не понятное для тебя.

Джорджина вернула машину на прежнее место и вышла из нее.

— Вот оно что! — проворчал разбойник и, тотчас оправившись, продолжал почтительно: — Впрочем, атаман, ваша воля прежде всего. Приказывайте.

– Я оставила двигатель включенным, поэтому ни к чему не прикасайся.

— Да, тут моя воля, приятель, — заметил Том Митчелл сурово, — хозяин этого дома поднял меня, лежавшего без чувств в прерии, перенес под свой кров и оказал великодушное гостеприимство.

— Ну, мы знали это и прежде, но что же из этого? — прервал его Лентяй.

Лекси уклончиво дернула плечом.

— А то, что Джордж Клинтон не только приютил меня под своим кровом, но и защищал меня против людей, которые два часа тому назад хотели во что бы то ни стало повесить меня по закону Линча. Короче говоря, он спас мне жизнь. Ясно вам это? Довольно ли этого для вас?

Впервые за всю свою взрослую жизнь Джорджина так бежала. Она влетела в дом, ворвалась в ванную. Кукла сидела на мьшьнице. Схватив ее за ногу, Джорджина повернулась и едва не налетела на Джона. Он стоял в дверях, опершись руками на косяк.

— Совершенно ясно, — ответил Версанкор, — теперь, когда вы объяснились, я не жалею, что хитростью отозвал его подальше от дома.

– Джорджина, что происходит?

— Надеюсь, без насилия? — воскликнул атаман.

Ее сердце буквально выпрыгивало из груди. Она ненавидела Джона. И себя тоже. Во второй раз она позволила ему использовать ее, и он опять причинил ей нестерпимую боль.

— Без малейшего. Он бросился по ложному следу, ничего более.