Вера Петровна вела на поводке Мусю. Или Муся вела на поводке Веру Петровну – тут уж не скажешь наверняка, слишком много прыти было в маленькой собачке.

– Доброе утро, – улыбнулась я, не придумав лучшего ответа на ее вопрос.

К счастью, дверь за моей спиной со скрипом открылась, и я услышала звонкий девичий голос:

– Вера Петровна, здравствуйте! Про ошейник помню, сегодня вечером закажу. Обещаю!

С нами ненадолго поравнялась девица лет двадцати в искусственной шубке цыплячьего цвета и шапке с помпоном, из-под которой виднелись золотистые кудряшки. Мы коротко поздоровались, и она заспешила к остановке.

– Это Лиля, приехала из районного центра. Учится на бухгалтера. Большим человеком будет. Сама-то я в Интернете не смыслю, а она обещала мне ошейник с чипом заказать. Не мне самой, конечно, а Мусе.

Я на секунду задумалась, к чему относилась фраза Веры Петровны о большом человеке – к выбранной профессии или к желанию помочь старухе с интернет-заказом. На всякий случай я кивнула, как бы соглашаясь с высокой оценкой личности Лили.

– Приятно иметь таких хороших соседей.

– Хороших – очень приятно, – ответила Вера Петровна, особенно выделив первое слово.

– Что же это, есть и плохие? – робко спросила я.

Но старушка уже устремилась вслед за Мусей, которая смешно перебирала лапками в пушистом снежном покрове. Не придумав ничего лучше, я бросилась следом. Вопрос свой повторять не стала, просто семенила рядом, решив, что дама она занятная, таких лучше держать поближе.

Однако тяга к праздным разговорам Веру Петровну покинула, обращалась она в основном к Мусе, и я почувствовала себя лишней. Вскоре они направились к дому, мы простились, а я заметила Клима, который спускался по заснеженной тропинке со стороны сквера.

– Порадуй меня, – попросила я, искренне надеясь, что его новое знакомство не было напрасным.

– Прямо здесь? – выкатил он глаза.

– Ну давай я начну, – вздохнув, ответила я. – Видела студентку. Зовут Лиля. Симпатичная, помогает Вере Петровне делать заказы в Интернете, учится на бухгалтера.

– Дарья у нас тоже занимается бухгалтерией, – задумчиво протянул Клим.

– Точно, – озарило меня.

Такая мысль не пришла мне в голову сразу, но теперь казалось очевидным, что у женщин как минимум есть общая тема для бесед.

– Сомневаюсь, что одна бухгалтерша приревновала другую к профессиональным успехам, – начала рассуждать вслух. – Да настолько, что решила запугать и выселить соседку из дома или из города.

– Из города… – протянул Клим. – А ведь ты права. Если они покинут особняк, то почти наверняка уедут и из города. Тут ведь их совсем ничего не держит.

– Или нам не все известно.

Мы открыли дверь в дом, и Клим пропустил меня вперед. Когда мы устроились в кухне, я приготовилась слушать, что удалось узнать от женщины. Как я и предполагала, она оказалась матерью Ксении.

Звали женщину Ольгой. Квартира в этом доме досталась ей по наследству от бездетной тетушки. Сюда она переехала вскоре после рождения дочери. Отец к ребенку оказался не готов, а потому отбыл в неизвестном направлении. Ольга искать его не стремилась и воспитывала дочь сама, уже пятнадцать лет работая на двух работах. Дальние родственники и просто хорошие люди помогали сидеть с ребенком, ну а теперь Ксения могла позаботиться о себе сама. Более того, уже подрабатывала. Раз в неделю помогала соседке по двору, Антонине Петровне, с уборкой за скромное вознаграждение. Училась не так чтобы блестяще, но в целом справлялась. Поведение, как и у всех подростков, порой оставляло желать лучшего, но в целом находилось в рамках приличий и закона.

– Мать защищает свое дитя, я бы не стала относиться к ее словам со стопроцентным доверием, – резюмировала я рассказ Клима.

– Само собой, но кое-что в поведении дочери ее все же беспокоит.

– И она успела поделиться своими чаяниями с тобой? – не поверила я.

– Что тебя удивляет?

«Действительно, что?» – ухмыльнулась я сама себе. Вспомнить хотя бы нашу первую встречу с Климом, когда я бросилась сначала в его объятия, а потом и в постель. Чего, признаться, до того случая за мной не водилось.

– Продолжай, – попросила я.

– У девочки есть два увлечения, которые беспокоят мать.

– Дай угадаю? Мальчики и оккультные науки? Хотя Дарья, помнится, что-то говорила о книгообмене.

– Великая Отечественная война и пытки.

Таким меня не удивишь. Как минимум одного единомышленника я девочке точно могу представить – в подвале у Бергмана стоит настоящая гильотина, своими глазами видела.

– Первый интерес скорее похвальный, разве нет?

– Ольга считает, что она слишком зациклена на этом. Часто в ущерб учебе. Пожалуй, мальчикам, которых ты упомянула, женщина обрадовалась бы куда больше.

– А что говорит нам их семейная история? Возможно, Ксения хочет узнать о предках. Учитывая, что девочка росла без отца, мне понятно ее желание знать больше о мужчинах в своем роду.

– По словам Ольги, оба ее деда воевали, один погиб под Смоленском, захоронение давно найдено. Второй войну прошел, получив звезду Героя.

– Значит, никаких семейных тайн? Просто интерес к истории? Как, кстати, у нее в школе с этим предметом?

– Не поинтересовался.

– Ну а с пытками что? В каком ключе они ее интересуют?

– Надеюсь, что в историческом, – улыбнулся Клим.

Поняв, что на этом обмен опытом общения с соседями окончен, я поручила напарнику оставаться в особняке и следить за обстановкой. Сама же решила прогуляться до «дома с чертями». Бергман хотел предупредить старика о том, что я собираюсь наведаться в букинистический магазин. Разочаровывать Кузьмича не хотелось. Выложив все вещи из сумки на кровать, я с досадой подумала, что вовсе не для Кузьмича выбираю свитер. Назло себе и здравому смыслу надела самую простую серую водолазку и вскоре уже была на улице.

Когда я оказалась на площади, к «дому с чертями» сразу подходить не стала. Вместо этого потопталась у засыпанной снегом чаши фонтана. Прошла от здания суда к кинотеатру и обратно, всматриваясь в лица прохожих. Тщетно. Если Майя и искала встречи со мной, сегодня у нее точно были другие планы.

Василий Кузьмич был занят общением с клиентами. Пара пенсионного возраста выбирала подарок друзьям, интересующимся восточной философией. У старика, конечно же, было что им предложить и что рассказать.

Я потопталась возле стеллажей, рассматривая потрепанные корешки книг. Затем прошла в закуток, где находилось рабочее место Кузьмича. Повесила куртку на спинку стула и вернулась в основной зал.

На огромном столе по-прежнему лежали альбомы. Я подошла ближе и убедилась, что тот, на котором старик предлагал мне погадать в предыдущий мой визит, отсутствует. Впрочем, и в прошлый раз он хранился отдельно от остальных.

Не знаю, зачем я невольно искала его взглядом. Желала убедиться, что он не краплен, словно карточная колода? Или того хуже – представляет собой сотню одинаковых страниц с гербариями.

Задумавшись, я провела рукой по первому попавшемуся альбому в зеленой бархатной обложке. На ней золотом были вышиты буквы Е и М. По всей видимости, инициалы владелицы.

– Хочешь взглянуть? – обратился ко мне Кузьмич.

Пожилая пара к тому моменту уже покинула магазин.

– Пожалуй, нет, – ответила я. – Еще не успела прошлую загадку разгадать.

– Гадать не обязательно, – улыбнулся Кузьмич и взял в руки увесистый фолиант. – Очень интересный экземпляр. Я ведь тебе говорил, что иногда такие альбомы передавали по наследству от матери к дочери?

– Припоминаю такое.

– Так вот, этот альбом вели три поколения.

– Занятно.

– Очень. Начала вести его Екатерина Ильинична Матвеева в 1883 году в возрасте пятнадцати лет, а спустя тридцать лет передала его своей дочери – Елизавете.

– Удобно, – прокомментировала я. – Инициалы перешивать не пришлось.

– Как и дочери Елизаветы, Елене. Твоей тезке.

– Интересно, как та назвала свою дочь? Евгенией? Или у нее родился сын?

– Возможен и такой вариант.

– Она перестала вести альбом?

– В сорок первом году, так и не передав его по наследству. Хотя не исключено, что передать передала, да ребенку это было не интересно. У детей войны, Леночка, были совсем другие заботы…

Мы замолчали. Я почему-то вспомнила о Ксении и ее интересе к военному времени.

– Как же альбом оказался в магазине?

– Тут тоже очень любопытная история, и я с удовольствием расскажу ее тебе за чашечкой чая.

Я успела лишь улыбнуться, а старик уже скрылся за стеллажом. Не прошло и секунды, как раздался сигнал переговорного устройства, оповещавший о посетителе. Кузьмич нажал кнопку, дверь открылась, и в магазин вошел тучный мужчина с бородой. Раньше я его здесь не видела. Старик поспешил навстречу гостю, бросив на меня виноватый взгляд. Я подняла вверх раскрытую ладонь, давая понять, что все в порядке. И без чая люди могут обойтись.

Хоть посетитель и не задержался в магазине, после его ухода Кузьмич сказал, словно оправдываясь:

– Пора нынче такая, все обеспокоены подарками родным и близким.

– Разумные люди, я обычно откладываю покупки на последний момент.

– Ну что, взглянула на альбом?

– Сначала история, – напомнила я.

– Ах да, занятная вышла ситуация. Хозяин нашел объявление в Интернете, где это чудо выставили фактически за бесценок. Такое редко бывает, но все же случается. Человек, пожелавший продать альбом, оказался не совсем благополучным. Он выиграл альбом в карты.

– Вот как, – хмыкнула я. – Люди до сих пор играют в карты и ставят на кон ценные вещи?

– Разумеется. Только та партия случилась много лет назад, и играл он с заезжим немцем.

– Как к немцу попал альбом? – удивилась я.

– Вот тут у продавца было две версии, их он выдал с разницей в полчаса. Поэтому, какая из них верная, теперь, пожалуй, никто и не знает. По одной из них, немец сам был не дурак перекинуться в картишки, вот и получил альбом от другого незадачливого игрока.

– Он что, показался ему ценным? – удивилась я. – Раз тот согласился играть на него?

– Мало ли что ему наплели.

– И то верно, – согласилась я. – Ну а вторая версия?

– А вторая такова, что приехал он в наш славный город из Германии уже с этим альбомом, вроде как покойный друг просил перед смертью вернуть вещицу владелице. Видать, она не дождалась, так как наш герой проиграл альбом, едва приехав в наш славный город.

– Грустно, – вздохнула я. – Альбом бережно передавали из поколения в поколение, а в итоге кто-то проиграл его в карты. А ведь потомки могли бы сейчас листать его, вспоминая бабушек-прабабушек…

Я осторожно придвинула альбом к себе и раскрыла на первой странице. Здесь была вклеена очень старая фотография, частично утратившая резкость. И тем не менее легко было понять, что со снимка на меня смотрит настоящая красавица. Копна волос уложена по моде того времени: собрана наверх в косы и кудри, украшена лентами и цветами. Глаза светлые, не теряющие лучистости даже на размытой от времени фотокарточке. Почему-то она показалась мне смутно знакомой.

– Я верю, что все не случайно, – лукаво улыбнулся Кузьмич. – И теперь альбом попадет в правильные руки…

Раздался сигнал мобильного, я выудила его из сумки и увидела на экране короткое сообщение от Клима: «У нас посылка. Бери Максимильяна, жду вас».

Кажется, я не говорила, куда направляюсь, ограничившись коротким «прогуляюсь». Как Клим понял, что я в «доме с чертями»? Можно было предположить, что он следил за мной, однако в таком случае посылку бы Клим пропустил. Выходит, проницательность… или способность видеть меня насквозь?

Я набрала номер Бергмана. Оказалось, что дома его нет. Однако он пообещал быть на площади через десять минут. Простившись с Василием Кузьмичом, я вышла на улицу. Солнечный свет, отражаясь в снегу, бил в глаза, заставляя жмуриться. Я направилась в сторону здания суда. Около входа курили трое мужчин, о чем-то оживленно беседуя. До меня им не было никакого дела. Я встала туда, где вчера видела Майю, и попыталась предположить, куда она могла скрыться. Вряд ли ей пришло бы в голову бежать во двор «дома с чертями». Скорее всего, она просто юркнула за здание суда. Пройдя с десяток метров, я убедилась, что по периметру тянется расчищенная дорожка. Продолжать путь я сочла лишним – вряд ли Майя ждет меня там со вчерашнего дня в мороз. Я бы точно не стала.

Вместо этого я вернулась к «дому с чертями», и уже через несколько минут рядом со мной тормозил «Ягуар» Бергмана.

– Приятно, что ты не забыла про старика, – сказал он после короткого приветствия.

– Вот только послание проворонила.

– Клим был на месте, не думаю, что стоит переживать.

– Мне бы твое спокойствие, – посетовала я.

– Ты что-то чувствуешь? – насторожился Максимильян, имея в виду те способности, которыми я, по его мнению, обладаю.

– Досаду, – фыркнула я.

И это в равной степени относилось ко всему: и к тому, что сегодня я не встретила Майю, и к тому, что упустила момент, когда Ольховы получили очередное послание, и к тому, что поведение Бергмана и его истинное отношение ко мне я не могла раскусить. Так что это был максимально честный ответ. Уверена, Джокер это почувствовал. По моему мнению, если у кого-то из нас и есть сверхъестественные способности, то именно у него.

Ольховы и Клим ждали нас в гостиной. Дарья сидела за обеденным столом совершенно неподвижно, глядя в сторону мужа стеклянными глазами. Виталий стоял у окна и хмурился. Завидев нас, пожал руку Бергману, со мной коротко поздоровался.

Клим кивком указал на журнальный стол. Мы приблизились и увидели куклу Барби в глянцевой розовой коробке. Я не сразу поняла, в чем дело. Только присев на диван и наклонившись над куклой, увидела, что в животе ее зияет дыра. Выглядело это по-настоящему зловеще.

– Похоже, кто-то пытался ее сжечь, – начала я, внимательно разглядывая оплавленные края.

– Не саму куклу, целились в живот, – спокойно проговорил Максимильян. – Взгляни внимательнее.

Только теперь я поняла, что он имеет в виду. Это была не простая Барби, а беременная модель. Только теперь вместо огромного живота остались уродливые лепестки расплавленного пластика.

– А записка? – я посмотрела на Клима.

Он аккуратно вынул листок бумаги из-под коробки.

– Это было внутри, – пояснил он и зачитал печатный текст: «Семейное счастье в этих стенах быстро закончится».

– Есть что-то, что вы забыли нам сообщить? – Бергман сухо обратился к Виталию.

Дарья по-прежнему безучастно сидела за столом. Только теперь ее взгляд был устремлен в нашу сторону. Ольхов тяжело вздохнул и сел в кресло.

– Даша беременна, – начал он. – Срок совсем небольшой, три месяца.

Я посмотрела сначала на Клима: судя по его реакции, новость для него уже какое-то время новостью не была, затем на Максимильяна. Он, по обыкновению, был непроницаем. Я поднялась с дивана, сделала несколько шагов по комнате и, не найдя ничего лучше, села на стул рядом с Дарьей. Виталий тем временем продолжил, не дождавшись уточняющих вопросов:

– Мы давно думали о ребенке, но все как-то не получалось: то работы много, то квартира маловата. А здесь, как мы думали, самые подходящие условия. Свой дом, небольшой город…

– Кто, кроме вас, знает о беременности? – обратился Бергман сразу к обоим, переводя взгляд от супруга к супруге.

– Я даже родителям еще не говорила, – еле слышно произнесла Ольхова.

– А вы? – не вытерпела я.

Ольхов молчал, но после некоторых колебаний заговорил:

– Своим родителям я тоже не сообщал. Только лучшему другу. И все, честно, – он виновато смотрел на жену.

– Как зовут друга?

– Аркаша. Но он в Москве, и он – могила… В том смысле, что… Ну вы понимаете.

– А в этом городе?

– Никому, ни единой душе.

– Дарья, вы уже обращались куда-то относительно своей беременности?

– Да, – еле слышно выдавила из себя она.

– Что-то из клиники приходило вам на электронную почту?

Девушка молча кивнула.

– Кстати, – непонятно чему обрадовался Виталий. – После УЗИ мы возвращались домой и обсуждали малыша. Мы шли от переулка, мимо дома Ветровой.

– Антонины Петровны? – уточнила я.

– Да, ее сын тогда снег чистил, через забор перебрасывал.

– И вы хотите сказать, что он мог ваш разговор слышать?

– Запросто, – подтвердил Ольхов. – Мы в тот день такие счастливые были и говорили довольно громко.

– Ты еще скажи, что Вера Петровна слышала, она тогда тоже во дворе была, Мусю выгуливала.

– А ведь правда, – закивал Виталий. – Была и она.

– А еще мать с дочерью белье развешивали, и студентка мусор выносила… – пробормотала я себе под нос.

– Кто принес куклу? – спросил Максимильян.

– Курьер из детского магазина, – начал Клим. – Открыл ему я. Он вручил предоплаченный заказ на имя Дарьи.

– Открыл его тоже ты?

– Я открыла. – Дарья поднялась и прошла к журнальному столику. – Заказала пару вещиц для беременных по Интернету, была уверена, что доставили мой заказ.

– И ты позволил Дарье открыть посылку самой? – возмутилась я, обращаясь к Климу.

– Это я настояла. Я была уверена, что это тот самый заказ. Не хотелось, чтобы кто-то узнал о моем положении… А по содержимому все стало бы понятно. Впрочем, и так стало…

– Поэтому предпочли открыть сами? – подхватил Бергман. – Вот что, Дарья Максимовна, Виталий Сергеевич, если вы действительно хотите, чтобы мы поймали злоумышленника, в ваших же интересах быть с нами максимально откровенными. В ином случае сотрудничество бесполезно.

Максимильян решительно поднялся со своего места. Ольхов напрягся, точно струна, и затараторил:

– Что вы, что вы! Это – единственное, что мы позволили себе скрыть от вас. И то только лишь из-за суеверий.

В этот момент Ольхов метнул недобрый взгляд на супругу, явно давая нам понять, кого винит в ситуации.

– Я надеюсь, – сухо ответил Бергман. – Мне пора, а мои коллеги продолжат работу. Если вы вспомните что-либо важное для расследования, не забудьте им сообщить.

Ольхов бросился вниз провожать Джокера. Выглядело это несколько комично, но понять его было можно: сегодняшняя посылка выглядела действительно зловеще. Лишиться помощников в нашем лице в такой момент было бы очень некстати.

Для себя я отметила, что реакция Ольхова исключает его из круга подозреваемых. Будь он сколько-нибудь причастен, не чаял бы от нас избавиться.

Но если стрела в коробочке показывала на дом Ольховых, то кого я должна теперь подозревать? Дарью? Можно было бы допустить и такой вариант. Но я чувствовала страх, который она испытывала. Вряд ли она смогла до такой степени запугать сама себя.

К тому же, как женщине, мне сложно было представить, что беременная Ольхова покупает куклу и хладнокровно прожигает дыру в ее пластмассовом животе. Впрочем, никто не мешает ей собственное интересное положение выдумать. Срок небольшой, живота не видно. И проверить это можно только с помощью анализов или УЗИ. Но если верить Ольхову, на УЗИ они с супругой ходили вместе. Значит, либо беременность – совместная выдумка, либо Дарья придумала очень сложную схему, чтобы ввести мужа в заблуждение.

Первый вариант я отмела сразу из-за недостатка логики: обманывать нас и платить огромные деньги за поимку злоумышленника, когда сам им и являешься? Это что-то из разряда фантастики.

А вот вторую версию стоило бы проверить. Хотя и сомнительно, что за такое непродолжительное время, что Ольховы живут в нашем городе, Дарья нашла врача, который согласился ей подыграть.

Может быть, стрела в коробочке – это просто побрякушка и все-таки никакого отношения к расследованию она не имеет?

«Опять я не рассказала никому о находке», – подумала я, но теперь было, пожалуй, поздно. Сейчас я чувствовала себя примерно как Виталий, который проговорился о беременности жены: знала за собой вину, но не понимала, что с этим теперь делать.

– Ужин с Тимофеевыми сегодня в силе? – поинтересовалась я у Дарьи.

С одной стороны, я понимала, что хозяйке может быть сегодня вовсе не до дружеского ужина с соседями, а с другой – когда как не сейчас можно отследить реакции? При условии, что Тимофеевы имеют к происходящему какое-то отношение.

– Да-да, разумеется, – часто закивала Ольхова.

Похоже, страх, что мы можем уйти, хлопнув дверью, передался от супруга и ей.

– Я могу помочь с ужином. Обожаю готовить, – легко соврала я.

Готовить я не то чтобы любила, но будни в Варькиной квартире несколько примирили меня с этим занятием.

– Было бы чудесно.

Даша приподняла уголки губ, и это была ее первая улыбка за все то время, что мы находились в гостиной.

Мы договорились встретиться в кухне через полтора часа. Прежде чем спуститься вниз, я сгребла с журнального стола коробку и записку.

– Что скажешь? – опередил меня Клим.

Я собиралась задать ему точно такой же вопрос, когда мы устроились на большом синем диване. К слову, Клим успел убрать постель, что делало ему честь.

– Ольхов не на шутку испугался.

– Это точно, – хохотнул он и добавил совсем другим тоном: – Страх способен толкнуть человека на удивительные вещи.

– Думаешь, в ближайшее время можно ждать от хозяина сюрприза?

– Увидим, – пожал плечами Клим. – Какие еще соображения?

Я прикидывала, как лучше оформить свою мысль, но в итоге выпалила как есть:

– Он врал. В момент, когда говорил о том, что рассказал о беременности жены другу.

– Не рассказывал? – нахмурился Клим.

– Скорее не только другу, – вздохнула я. – Но тут уж наверняка не скажу. Вранье я почувствовала четко, а правильный ответ на лбу у него не высветился.

– Жаль. Впрочем, если они не врут и ребенок действительно долгожданный, вполне мог сказать еще кому-то. Все-таки такой повод для гордости. А если в окружении многие уже детьми обзавелись, тем более.

– Решил показать, что и он не лыком шит?

– Вроде того.

– Тогда об интересном положении Дарьи могут знать не только в Москве, но и здесь.

– Милое дело поделиться радостью с парикмахером, фитнес-тренером…

– Соседом, – вставила я. – Пока жена хранит тайну за семью печатями.

– Наверняка мы не знаем. Возможно, каждый из супругов божится, что держит язык за зубами…

– Ага, а сами болтают направо и налево?

– Не все такие скрытные, как наш общий знакомый.

– Это ты сейчас о ком? – нахмурилась я.

Клим улыбнулся во весь рот, но промолчал.

– Знаешь, – выдал он через минуту, – в той жизни многих наших общих знакомых погубил именно язык. Это сейчас можно болтать что угодно абсолютно безнаказанно. А тогда за любое неосторожное слово можно было тотчас отдать жизнь.

– Выходит, Ольхов вряд ли протянул бы долго.

Клим подвинулся ближе и теперь сидел совсем рядом со мной. Разум твердил мне отстраниться, отодвинуться подальше, а еще лучше – подняться. Но я сидела не шелохнувшись.

– Однажды мы с войском были в походе. Ты, само собой, не могла остаться в стороне. Это было еще до предательства – тогда ты не выносила разлуки со мной, мы всюду были вместе, – печально усмехнулся он. – Мы разбили лагерь у подножия Сизой горы, готовясь через пару дней идти в атаку.

Клим взял меня за руку, и у меня появилось необъяснимое ощущение. Будто бы я знала эту историю, я понимала, нет, я помнила, что было дальше. Но при этом не могла это восстановить в собственной голове. Он продолжил:

– Ночью мы лежали в палатке, и вдруг ты предложила посмотреть на звезды.

– У тебя-то, конечно, были другие планы, – не удержалась я.

– Слушай, – приказал он. – В лагере из-за света костров небо было не так хорошо видно, и мы отправились к подножию горы. Не сговариваясь, передвигались в тишине. Просто любуясь очертаниями камней и кустов, которые они приобретали в темноте. Наконец, прислонившись к огромному валуну, сели и задрали вверх головы. И просидели так долго, очень долго. Каждый смотрел в один большой черный небосвод и видел что-то свое. Вдруг мы услышали, что кто-то приближается. Судя по звукам, это был человек, и шел он от нашего лагеря. Не доходя до нас метров сорок, он остановился и стал ждать. Вскоре со стороны горы посыпались мелкие камни, а затем стало отчетливо слышно дыхание. Кто-то, запыхавшись, спускался с той стороны.

– Выходит, свидание было не только у нас?

– Это была встреча, но не романтическое свидание. Один из наших воинов, в верности которого мы не сомневались, оказался предателем. Той ночью он встречался с врагом, чтобы передать ему время и план нашего наступления. Твое желание полюбоваться звездами спасло тогда всех нас.

– Или предчувствие.

– А может быть, любовь. Она способна творить настоящие чудеса.

Когда я опомнилась, лицо Клима было уже слишком близко. Казалось, я не в силах противостоять тому притяжению, что было между нами. Его губы лишь слегка успели коснуться моих, когда я резко подалась в сторону и почти выкрикнула:

– Что с ним стало?

– С кем?

– С предателем.

– Да ничего особенного, отрубили сначала язык, потом пальцы…

– Хватит!

– Ты сама спросила, – растерялся Клим.

Я вскочила с дивана и заметалась по кухне. Затем бросилась к мойке, включила холодную воду и быстро умылась.

– Я обещала Дарье помочь с ужином. Сегодня придут соседи. Ты помнишь?

Если бы у него сердце еще работало, оно бы екнуло. «Опять это имя».

Он покопался еще немного, найдя еще несколько фамилий. Некоторые он не узнал, другие были знакомы. Сплошь лаборокрысы - но это, пожалуй, не удивительно.

Он углубился в материал, нашел еще фамилии - и снова узнал одну-другую. Начал он с того, что нашел здесь Кэролайн. Но ведь она не получала лечения от Харденбрука… или получала? А тогда почему не сказала ему об этом?

Он стал смотреть ее досье. «Усиления в стадии ускоренного роста», - прочел он. Вежливый эвфемизм к слову «одичали». Снова фамилии, уже на рассыпанных по полу бумагах. Потом - Бадди Хуарес с теми же самыми словами: «Усиления в стадии ускоренного роста».

Он не знал точно насчет незнакомых или неузнанных имен, но готов был ручаться, что все они прошли через отделение Семнадцать там, в Лабиринте. Он стал смотреть другие записи: все мертвы или умирают от одичания усилений.

Рядом с офисом что-то задвигалось с металлическим щелканьем. Кендрик застыл, потом осторожно вышел в большую комнату.

Тики -тики-тик, тики -тики -тик.

Он поднял голову к темному потолку, мелькнул отблеск объектива…

И эта штука бросилась на него, упала прямо на поднятое к небу лицо, впилась иглами ножек в щеку, и он вскрикнул от неожиданности и боли. Вскинул руку - оторвать от себя эту тварь, но он знал, что как аккуратно ни тяни, все равно отдерется она только с кожей и мясом. Кончики ног этого устройства были ледяными, и по лицу стало разливаться онемение, захватывая мозг. Кендрик провалился в темноту, в глубокую, бездонную ночь.



Сознание возвращалось медленно.

Сперва он видел лишь размытые пятна, потом появились нечеткие края, потом изображение стало резче. Кендрику не хотелось слишком задумываться о биосинтетических нитях, проснувшихся возле зрительных нервов, которые и давали ему такое изумительное, почти нереально четкое зрение. В этом состоянии он мог разглядеть тончайшие трещины в штукатурке потолка. От него возникало ощущение, что он не один в своем теле, а делит его с существом, цели и намерения которого не знает до конца. Что, может быть, было не

хуже других определений усиления, носимого в себе лаборокрысом.

Он еще не мог двигаться, хотя
в лице и в конечностях начиналось тупое покалывание. Но
все мышцы были пока заморожены. При попытке говорить выходило лишь едва слышное мычание между губ,
которые отказывались раскрываться.

В помещении наверху кто-то разговаривал. Он лучше - и с гораздо большего расстояния - улавливал звуки, чем когда-либо в прошлом. Но это было не приятной новостью, а указанием, насколько нестабильны стали у
него усиления, меняющие его плоть и нервную систему на что-то новое и непредсказуемое.

Сперва слова были неразборчивы, но усиления их фильтровали, усиливали звук, пока не стало слышно относительно легко. Но даже с такими возможностями далеко не все, что говорил Харденбрук, можно было понять.

- Плевать мне! - услышал он. Это Харденбрук говорит по линии? Но послышалось короткое восклицание, будто кто-то другой готов был возразить. Значит, Харденбрук не один. - Надо от него избавиться. Наверняка Смиби ему что-то сказал, иначе почему бы он тут рыскал?

Другой голос:

- Может быть, потому, что ты его впустил здесь рыскать? У тебя просто паранойя.

«Малки?»

Пауза. Голос Харденбрука исчез и снова вернулся, будто он расхаживал по верхнему этажу:

- …проверь, что он еще без сознания. И когда я тебя здесь оставлю, ты точно сделаешь все как надо?

Вскоре послышался отзвук осторожных шагов, спускающихся в подвал. Для Кендрика они звучали так, будто крышки мусорных ящиков колотятся об стену.

Кендрик почувствовал легкое покалывание. Он представил себе, как эта машинная растительность, переплетенная с его плотью и кровью, выкачивает из тела наркотик, руководствуясь сложным комплексом эвристических правил, будто тело его - крепость, а наняты - ее защитники.

Это, наверное, объясняло, почему покалывание стало нарастать экспоненциально в течение нескольких секунд, пока Кендрик не ощутил, что снова чувствует свои конечности и может ими двигать.

Только что он был привязан к лежанке в подвале, и вот он уже сгруппировался в тени позади нее. Кожаные ремни, которые его удерживали, повисли свободно. Пахло кровью - сильный густой запах заполнял ноздри. Запах его крови.

Поглядев вниз, он увидел глубокие ссадины там, где вырвался из своих пут. Без участия воли, без мысли. Просто сейчас он уже был здесь.

Он ждал, согнув колени, руки наготове, как ждет охотник, когда появится дичь. По крайней мере в этот момент он был в своем теле всего лишь пассажиром и в ожидании смотрел на лестницу. Ненависть, которую он ощущал, была холодной, чистой и искусственной. Пусть он даже понимал, что это чувство исходит от его усилений, от средств управления и подавления эмоций и желаний у полностью усиленного воина, все равно ненависть ощущалась будто его собственная, будто всегда была в нем, только ждала, пока ее выпустят.

Харденбрук толкнул дверь подвала - для ускоренного восприятия Кендрика движение показалось медленным и тягучим.

Харденбрук заметил пациента, когда было уже слишком поздно.

Кендрик увидел резкий металлический отблеск инъектора в руке Харденбрука. Пальцы медика разжались, инъектор как по волшебству остался у него в ладони, когда Кендрик вбил Харденбрука спиной в дверь, и затылок его громко стукнул по дереву.

Кендрик увидел, как его собственная рука взлетела вверх и схватила медика за горло.

- Это твоя работа, Харденбрук? - зарычал Кендрик. - Ты его убил?

- Что? Ох, ради бога, отпустите меня! - прохрипел испуганный Харденбрук. - Это недоразумение…

- Не думаю. А думаю, что ты и меня хотел убить. Я слыхал, как вы оба толковали, что знаете о моей встрече со Смиби. Так что тут происходит?

Харденбрук задергался, пытаясь вдохнуть из-под железных пальцев Кендрика. Он раскрыл рот, и Кендрик чуть ослабил хватку, чтобы он мог говорить. Спрей-инъектор выпал наконец из руки Харденбрука и со стуком упал на пол.

Перегнувшись, Кендрик потянулся за прибором. Харденбрук неожиданно вывернулся и чуть не нанес прямой удар коленом по гениталиям Кендрика. Кендрик, однако, ловко уклонился в сторону, но при этом пришлось выпустить противника, всего на мгновение. Подняв инъектор, он снова попытался схватить Харденбрука, но тот неожиданно укусил его за палец.

Кендрик вскрикнули отдернулся, уронив инъектор. Тут же он ощутил удар в плечо, и сразу по спине стало разливаться онемение.

Он двинул Харденбрука наотмашь, и от силы удара медик пролетел несколько футов по полу, ударился о кушетку. У Харденбрука был с собой не один инъектор, и содержимое второго уже затупляло чувства Кендрика.

Вероятно, это был тот же препарат, который ввел ему робот-охранник, но на этот раз эффект наступил не сразу. Однако времени перед тем, как упасть без сознания, у него было мало.

Кендрик шагнул вперед, снова взял Харденбрука за горло.

- Я пришел узнать, что за дрянь ты мне накачивал в жилы весь этот год. Я пришел, потому что мне сказали, будто ты меня подставил - каким-то хитрым способом, который я ни хрена не понял. Я полагаю, что мои источники сказали правду, а потому ты мне сейчас скажешь, зачем ты это делал.

- Не могу, - прохрипел Харденбрук. - Меня убьют.

Кендрик положил ладонь ему на лоб и с точностью и мастерством баскетболиста ударил его головой о твердый пол. У Харденбрука клацнули зубы, глаза на миг закатились.

- Подробности! - потребовал Кендрик.

И тут его окатило волной тошноты, и он снова отпустил Харденбрука, неуверенно качаясь.

Если он сейчас отсюда не выберется, второго шанса не будет.

И он побежал.

Перед глазами все начинало расплываться, когда он уже был возле выхода из клиники. Малки и следа не было, и мелькнула смутная благодарная мысль, что не оказалось еще одного препятствия. Маячили перед глазами уставившиеся на неголица, потрясенные его видом, а он, шатаясь, пробивался вперед. Перебежал дорогу, чувствуя, что конечности превращаются в пластилин.

Но каким-то чудом он продолжал двигаться, стараясь убраться подальше от клиники - от Харденбрука.

Проснулся Кендрик под рассветным небом.

Ноздри наполнил запах травы и собачьего дерьма. Что-то мокрое и шершавое скользило по лицу, и он рывком Приподнялся, думая, кто напал на него на этот раз. На него смотрела мохнатая морда маленького терьера.

Он оттолкнул собаку и встал с тщательно подстриженной травы.

Кусты? Да, он лежал за какими-то кустами. Слышен был женский голос, зовущий собаку, - терьер побежал прочь,

гордо подняв обрубленный хвост. Где-то неподалеку шумели машины.

Он выпрямился, шатаясь, пробился сквозь кусты и оказался посередине маленького ухоженного парка перед большим офисным зданием. Железная ограда, выкрашенная в зеленый цвет, отделяла кусты и ряд аккуратно подстриженных тисовых деревьев от улицы.

Теперь Кендрик вспомнил бегство из клиники, провел рукой по волосам, вдруг сообразив, какой у него должен быть ужасный вид. Обрывки воспоминаний - как он бежит через забитую машинами улицу.

Кендрик вздрогнул, поняв, что ему повезло остаться целым.

Он посмотрел на измазанные землей и травой руки - еще на них было достаточно засохшей крови. Думая, насколько у него кошмарный вид, он расстегнул рукава рубашки в безнадежной попытке скрыть ссадины на руках.

Найдя мобил, он позвонил Кэролайн, держась подальше от улицы в ожидании ответа.

- Кендрик! Слушай, ты меня прости, что я так сказала, и что вот так уехала, извини. Но что там было, расскажи? В смысле, ты что-нибудь нашел?

- Были некоторые проблемы. Можешь за мной подъехать?

- Какого рода проблемы? И где ты?

- Толком не знаю, но где-то недалеко от клиники, должно быть.

- Настрой сигнал своего мобил а на мой, и я за тобой приеду.

Голос ее прозвучал отрывисто и встревожено. Кендрик отступил в тень и стал ждать.

Кэролайн подъехала через двадцать минут, ориентируясь на сигнал локатора GPS от мобила Кендрика.

- 
Кендрик, боже мой! - воскликнула она, вылезая из машины и хватая его за руки. - Ты… ты…

- Будто с фронта вырвался?

На миг он увидел едва заметный намек на улыбку, и она тут же пропала