Касси Эдвардс

Розы после дождя

Глава 1

Аделаида, Австралия, 1864 год.



Знойное австралийское солнце закатилось за великолепные пляжи, когда корабль медленно приближался к гавани города Аделаида. Восемнадцатилетняя Талия Дрейк, осиротевшая год назад, стояла, облокотившись о бортик. При первом же взгляде на берега Австралии ее сердце бешено заколотилось.

Разглядывая Аделаиду со своего «наблюдательного пункта», она испытала разочарование, впервые с тех пор, как покинула берега Англии. Конечная цель путешествия уже не казалась ей такой привлекательной. Они плыли мимо пришвартованных в порту кораблей, приземистых и покосившихся складов, которые тянулись вдоль берега по левую сторону от причала. Прямо перед ней, на запруженных фургонами, повозками и толпившимися людьми причалах, теснились неокрашенные сараи.

Настроение Талии поднялось, когда она увидела долину, усеянную дикими цветами – там бродили стада овец, похожие на облака. А еще дальше виднелись остроконечные красно-желтые холмы, покрытые лесом, а в их тени покоилась огромная равнина, на которой не росло ничего, кроме яркой травы.

За равниной тянулась земля, покрытая сухим кустарником. Талия знала, что ее называют «чистилищем» или «бушем». Сюда приходят доживать свой век и умирать, и поэтому неподготовленному человеку трудно ступить на эту землю. Но сразу за «чистилищем» начинались золотые прииски.

Пассажиры корабля оживленно болтали о золоте этой захолустной страны, которое лежало повсюду, на земле и в оврагах вокруг холма Александра. Люди со всех уголков земли – «искатели приключений» и праздный народ – устремились к австралийским полям, к золоту, которое поможет осуществить их желания.

Корабль не спеша подходил к гавани. Талия глянула вниз, в воду реки Торренз. Южный берег Австралии омывало прозрачное, чистое и холодное море, где наслаждались своей жизнью тюлени, плавали кашалоты, а на древних камнях, обточенных волнами, толпились пингвины. Но сама река, на восемь миль уносившая корабль от моря, не была такой же чистой и прекрасной.

Внезапно взгляд Талии приковали крысы, цепочкой бегущие по канату, удерживавшему стоящий рядом у пирса корабль. Это немного обеспокоило девушку, но тут ее внимание привлекло зрелище, заставившее забыть про этих отвратительных животных. Заинтригованная и испуганная одновременно, Талия наблюдала, как возле корабля угрожающе кружил акулий плавник. На борту девушка слышала истории о том, что эти хищники подплывают очень близко к берегам Аделаиды, чтобы поживиться отбросами, которые сваливают в реку. Она слышала историю о мужчине, который якобы упал в воду в порту Аделаиды, и акула одним махом рассекла его пополам.

Девушка съежилась от страха, когда акула подплыла ближе к кораблю. Круглые серые глаза, казалось, выделяли девушку среди всех, стоящих на палубе. Талия вздрогнула. Это страшилище было, по крайней мере, 20-ти футов в длину. А в распахнутой пасти угрожающе сверкала целая сотня острых зубов.

Скрежет цепей от погружаемого в воду якоря отвлек внимание девушки от акулы. Хотя Талия чувствовала усталость и голод, сердце билось часто, а глаза с волнением и тревогой смотрели вперед: ей как никогда хотелось скорее ступить на землю – это путешествие было долгим и изнурительным.

За восемь месяцев и один день она проплыла больше 15 тысяч миль, оставив на дядюшку Джерми свою любимую десятилетнюю сестренку в надежде, что скоро появится возможность послать за ней.

Талия осознала, что она не единственный человек на борту, который спешит покинуть корабль. Эта мысль посеяла в ее душе панику. Торопясь оставить это жалкое, грязное морское суденышко, люди, толкая друг друга, со всех сторон давили на нее. Талия ухватилась за маленький саквояж, заключавший в себе все ее скудные пожитки. Внезапно она ощутила боль в боку – ее сильно прижали к борту.

– Пожалуйста! – закричала она, испугавшись, что ее могут растоптать. – О Господи! Прекратите! Отойдите от меня!

Что-то заставило девушку оглянуться и опять посмотреть на воду. Талию охватило леденящее оцепенение. Она поняла, что опасения были не напрасны. В этом разыгравшемся вокруг безумии ее запросто могли вытолкнуть за борт и сделать легкой добычей для акулы! Талия следила за движением плавника – теперь он лениво выписывал «восьмерку», словно ожидая чьего-нибудь неосторожного шага в этой обезумевшей толпе.

Сердце колотилось, колени ослабли, и Талия опять в отчаянии посмотрела на пассажиров, которые все так же продолжали толкаться. Они еще плотнее прижали девушку к борту. От нестерпимого желания покинуть корабль их взгляды стали дикими.

Пронзительная грусть переполняла сердце Талии – она поняла, почему люди так торопятся оставить этот «корабль ужасов». Хотя Австралия и имела репутацию отдаленной от мира кучи отбросов, куда свозили английских заключенных из переполненных тюрем, эта земля была так же и местом надежды, страной грез. Ежедневно сюда прибывали поселенцы из Англии, присваивая поросшие кустарником земли, которые, казалось, только и ждали, чтобы их прибрали к рукам.

Эту поездку Талии и большинства пассажиров оплатил владелец корабля. Корабельные компании зашли так далеко, что посылали своих агентов прямо на улицы уговаривать людей переселяться. Им платили комиссионные за каждого доставленного пассажира. Жадные владельцы судов отлично зарабатывали на перевозке эмигрантов, содержа их на борту своих кораблей, как овец, и кормя почти одним воздухом.

За эти несколько месяцев, проведенных в море, люди постоянно дрались за лишний кусок пищи и глоток свежей воды. Многие дети и взрослые умерли от недоедания и были выброшены за борт в море. Некоторые и теперь еще лежали в трюмах полуживые, став пищей для корабельных крыс. Талия чувствовала себя счастливой от того, что уцелела во время этого путешествия, и теперь надеялась устроиться на работу дояркой или служанкой – а, может быть, ей даже повезет, и она найдет себе мужа! Хоть от нее и остались только кожа и кости от недостатка хорошей полноценной пищи, она все же выглядела достаточно миленькой, чтобы привлечь к себе – Талия всегда была симпатичной девушкой. К тому же, в последние годы ее бюст стал усиленно развиваться, превращая смазливую девчонку в прелестную девушку, на которую мужчины все чаще и чаще обращали внимание. Многим нравились ее темно-рыжие волосы, доходившие до пояса, и слегка раскосые голубые глаза, обрамленные длинными густыми ресницами.

Да, ей посчастливилось уцелеть в этом путешествии, лишь немного потеряв в весе. Возможно, ей удастся «поймать» мужа: все ее несчастья закончатся, и она сможет встретиться со своей любимой сестренкой. И тогда в ее маленьком мирке опять воцарился покой. Это произошло впервые после безвременной смерти родителей, ставших жертвой бандита, ограбившего и изрезавшего их на куски.

Внезапно в Талию врезался мужчина. У девушки перехватило дыхание, когда толпа еще сильнее прижала ее к борту, невольно вынуждая отпустить ручку саквояжа и поручень корабля. Она завизжала и попыталась ухватиться за людей, не обращавших на нее никакого внимания. Все это походило на хватание за воздух, и как только пальцы касались кого-нибудь, ее тут же отпихивали от себя.

И тогда случилось неизбежное. Девушка почувствовала, что падает за борт. Серая вода приняла ее и сомкнулась над головой. Удар на мгновение оглушил Талию. Какое-то время она беспомощно лежала на глубине, затем, когда стало невозможно задерживать дыхание, бессознательно попыталась выбраться на поверхность. В борьбе со все возрастающим течением Талия отчаянно замахала руками, и вскоре ее вытолкнуло наверх, к воздуху.

Отплевываясь и кашляя, девушка плыла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Берег! Она должна добраться до берега реки! Мысленно Талия все еще видела акулу. Как быть, если та где-то поблизости? Она одним махом сможет проглотить ее целиком! Испуганная Талия не смела оглянуться и проверить, плывет ли акула следом за ней. Она направила все мысли и силы только на то, чтобы добраться до берега! Спасибо бывшему хозяину, к которому ее отдал отец, за то, что тот научил плавать, когда она была еще ребенком.

Ослабевшая и испуганная, с чувством тревоги за свои потерянные вещи, Талия нашла в себе силы и поплыла к берегу. Она знала, что в порту за ней наблюдает множество глаз, хотя никто не пытается помочь ей. Конечно же, они тоже слышали байки о том, что смерть мгновенно приходит к тому, кто достаточно легкомысленно попытается разделить воды реки Торренз с акулой-людоедом.

И для чего им рисковать своей жизнью, чтобы спасти такую, как она, всего-навсего одну из бессчетного числа беззащитных женщин, которые каждый день прибывают сюда из Англии в надежде на новую жизнь на этой земле обетованной.

Пронзительные крики, визги и вопли заставили Талию остановиться. Удивленно изогнув брови, она подняла голову и вопросительно посмотрела на толпу. Девушка оцепенела, разглядев в их глазах застывший страх, и увидела, как они указывают на что-то позади нее.

Слово «акула» донеслось до нее из толпы и слегка оглушило, словно тупой удар, и Талия поняла, что ей не придется оборачиваться, чтобы увидеть в воде рядом с собой жадную и коварную хищницу.

Оцепенев от ужаса и закрыв глаза, девушка ожидала, что вот-вот почувствует впивающиеся в нее акульи зубы. Неожиданно толпа смолкла. Ничего не понимания, Талия медленно развернулась в воде и оглянулась назад. Холодный, пронизывающий страх охватил ее с ног до головы. Акула была так близко, что могла спокойно подплыть и коснуться ее. Странно, Что хищница не делает никаких попыток сблизиться со своей жертвой и атаковать ее.

Теперь она подплыла ближе и вызывающе смотрела на Талию, словно намеренно играла с девушкой. Талия в недоумении подумала, неужели акулы всегда так поступают со своими жертвами? И как долго будет длиться эта игра, прежде чем это чудовище, открыв свою пасть, слопает ее?

Минуту? Две?

Или это произойдет раньше? Взгляд девушки неожиданно упал на проплывающий мимо багор. Она протянула к нему руку и опять посмотрела на акулу. Раз уж никто не рискнул прийти ей на помощь – придется самой, собрав все силы, спасать себя.

Дрожащими руками Талия подняла багор и начала колотить по воде рядом с акулой, надеясь, что это отпугнет хищницу.

С ужасом Талия увидела, что акула широко разинула пасть и откусила половину багра!

Не отчаявшись после первой неудачной попытки, Талия схватила остаток багра и швырнула его в голову акуле, но опять безрезультатно. Хищная рыба все еще вела свою игру: «когда я поживлюсь этой перепуганной девушкой?», проплывая мимо, неотрывно следя за ней глазами…

Чувствуя, что смерть на подходе, будто уже дышит ей в спину, Талия поняла, что больше времени у нее нет. Теперь она уже не сможет дальше двигаться в воде!

Охваченная паникой, девушка лихорадочно перебирала в голове все, что когда-либо читала об этих хищниках в школе, в Англии.

В ее измученном мозгу неожиданно возникла идея. Девушка вспомнила, что акула начинает задыхаться, когда перестает двигаться. Если только…

Мужество почти покинуло Талию, когда хищница, устав играть с ней, совершила вдруг молниеносный рывок в ее сторону. Когда это произошло, девушка попыталась вогнать остаток багра акуле в пасть, но та почти мгновенно проглотила этот обломок. От отчаяния девушка поджала нижнюю губу, пытаясь сохранить остатки самообладания. Акул снова начала кружить вокруг нее. Теперь стало ясно, что рыба намеренно испытывает и мучает свою жертву, прежде чем проглотить – точно так же, как кошка играет с пойманной мышкой.

Тишину прервал резкий голос, доносившийся с берега.

– Мисс! – долетело до Талии. Мужчина, пытаясь привлечь к себе внимание, махал ей рукой. – Мисс, успокойтесь! Я сделаю все, что смогу!

Продолжая барахтаться в воде и теряя остатки сил, Талия медленно повернула голову, чтобы посмотреть на незнакомца, единственного, кто предлагал свою помощь. Должно быть, он только что подошел и увидел, какой опасности подвергается девушка.

Взгляд Талии наконец отыскал мужчину, стоявшего неподалеку от берега. Даже находясь в смертельной опасности, Талия не могла не заметить поразительной красоты незнакомца. У него были выразительные черные глаза. Загорелое лицо с едва пробивающимися светлыми бакенбардами казалось почти лепным. Русые волосы ниспадали на широкие плечи, обтянутые рубашкой.

Ее внимание привлекли к себе два огромных размеров «кольта» на его кожаном ремне и красивый гнедой жеребец, нервно бивший копытом. Возле него находился темнокожий абориген верхом на белоснежном коне.

Глаза Талии снова остановились на прекрасном незнакомце. Он приблизился к своей лошади, выхватил из-за пояса карабин и поднял его.

Затем обернулся назад и опять посмотрел на Талию.

– Просто… замрите… и не волнуйтесь, – закричал он, – скоро все закончится.

Прицелившись, он задержал дыхание и взвел курок. И когда акула стремительно метнулась прочь от девушки, незнакомец четыре раза подряд выстрелил в спину рыбы. Акула скрылась из вида, и через мгновение на воде появились кровавые пенистые пузыри.

Отбросив карабин, Йен нырнул в воду и бережно подхватил девушку. Как только ноги Талии коснулись земли, молодые люди встретились взглядами и пристально посмотрели друг на друга.

– С вами все в порядке, мэм? – спросил Йен, обеспокоенно глядя на девушку.

– Да, я в порядке, – ответила Талия, отплевываясь и кашляя. После этих слов она больше не смогла произнести ни звука. Сердце колотилось, ощущалась странная слабость, вызванная больше близостью незнакомца, чем только что перенесенной схваткой с хищницей. Еще никогда она не видела такого красивого, почти лепного лица, таких глубоких черных глаз!

– Рад слышать это, – сказал Йен, приглаживая мокрые спутанные волосы. – В какой-то момент я уже начал сомневаться.

– Да и я тоже, – ответила Талия, отбрасывая с лица мокрые волосы. – Если бы не вы…

Когда слабая улыбка слегка тронула уголки губ незнакомца, Талия окунулась в мир еще неизведанных прежде ощущений, которые заставили ее забыть, о чем она говорила ему. Такого рода чувства, вызвавшие в ней дрожь, женщина испытывает лишь тогда, когда мужчина сводит ее с ума!

Безграничная благодарность к своему спасителю заставила Талию совершить такое, что было совершенно ей не свойственно. Она обхватила его за плечи, крепко обняла и поцеловала со страстью, которую уже не могла сдерживать. Она едва стояла на ногах, когда незнакомец ответил ей поцелуем, возвратившим ее к реальности.

Смущенная и испуганная собственными чувствами, Талия отошла от Йена. Вскоре она обнаружила, что такое чрезмерное проявление благодарности смутило не только ее. Мужчина, принявший от нее поцелуй, покраснел.

Сердце Талии затрепетало. Как ей хотелось, чтобы он стал именно тем человеком, который попросил бы ее руки или, по крайней мере, предложил ей работу у себя в доме или на ферме. Если мужчина способен краснеть – значит, это добрый, сердечный человек.

Талия опять внимательно посмотрела на его одежду и едва пробивавшиеся бакенбарды. Конечно же, он старатель с золотых приисков и уж без сомнения не имеет собственного дома. Конечно же, он бродяга и совершенно не нуждается в женщине, которая лишит его свободы…

Высоко подняв подбородок, забыв о мокром платье, прилипшем к телу, о спутанных волосах, с которых каплями стекала вода, Талия резко отдернула от него руку.

– Сэр, благодарю вас за то, что спасли меня, – сказала она ослабевшим голосом, когда Йен протянул к ней свою руку и их тела соприкоснулись. – Похоже, вам одному была не безразлична моя жизнь.

– Очень рад был помочь, – ответил Йен, крепко сжав ее руку, но слегка нахмурив брови, словно для него эта встреча была такой же неожиданностью, как и для Талии.

Талия окинула взглядом людей, которые открыто наблюдали за ними с пирса, потом посмотрела на свою мокрую одежду, прилипшую к телу. Она испуганно охнула и залилась краской, понимая, что всех этих людей, настолько трусливых, чтобы оказать ей помощь, теперь интересует то, что им удастся разглядеть под промокшей облегающей материей платья.

Она нервно откашлялась и опять решительно подняла голову, глядя на своего спасителя.

– Они все трусы, низкие, подлые трусы!

Неожиданное движение в воде в нескольких шагах от Талии привлекло ее внимание. Девушка вздрогнула и быстро спряталась за спину Йена. Настороженно выглядывая из-за его широкой спины, она увидела, как к окровавленным останкам акулы медленно приближаются ее сородичи. Повсюду на поверхности воды появились плавники. Акулы набрасывались друг на друга, приходя в бешенство от запаха крови.

Заметив акул, Йен нахмурился и взял Талию за локоть, намереваясь увести подальше от этого омерзительного зрелища.

Талия побледнела, с трудом переводя дыхание.

– Если бы не вы, я бы тоже была там… – сказала она дрожащим голосом. – Как мне отблагодарить вас?

– Для начала скажите, как вас зовут? – сказал Йен и пристально посмотрел на девушку.

– Талия, – ответила та, вздрагивая от отвратительных звуков, которые доносились со стороны реки.

Вокруг растерзанной жертвы собиралось еще больше акул. Если бы не Йен, ее сейчас бы раздирали на куски!

– Талия Дрейк, – быстро добавила она. Затем повернула голову к ненавистному кораблю, с которого так неудачно упала, и кивнула в его сторону. – Я только что приплыла из Англии, – продолжила она, застенчиво улыбаясь. – Конечно, я не рассчитывала так поплескаться в воде, едва только приплыву к берегам Австралии.

– Что вы говорите, – сказал Йен. – А я-то подумал, что вы так заходите в каждый порт, вроде тех смельчаков, которые любят риск.

Талия обрадовалась, уловив иронию в словах Йена, и засмеялась вместе с ним, только теперь представив себе, как она смотрелась, когда акула играла с ней, как с куклой. Она гордилась тем, что не потеряла самообладания, не визжала и не махала руками, что могло бы спровоцировать акулу наброситься на нее. Это доказывало, что Талия не из тех женщин, которые тут же начинают пронзительно визжать и бросаются прочь от одного вида маленького садового паучка.

– Мэм, меня зовут Йен, – произнес он. – Йен Лейвери.

Глаза Йена выражали одобрение, когда он разглядывал лицо Талии, затем опустил взгляд ниже, на ее грудь, обтянутую мокрой тканью платья.

– Красивое имя, – сказала Талия, встретившись с ним взглядом, – вы родом из Англии?

– Нет, – ответил Йен, подведя ее ближе к лошади. – Из Америки. А если точнее, из Сиэтла, молодого процветающего города, что на территории Вашингтона.

Ему не хотелось говорить о себе. Он делал это в крайне редких случаях. Слишком многие не одобряли того, как он устроил свою жизнь, поэтому Йен старался как можно меньше распространяться об этом.

Он внимательно посмотрел на корабль, на котором приплыла Талия.

– Вам, конечно же, хочется в этой толпе отыскать своих родителей, – сказал он, и приподняв бровь, вопросительно посмотрел на нее. – Им не терпится узнать, что вы целы и невредимы.

– Я приехала без родителей, – мрачно ответила Талия, следя за его реакцией. Если бы он только проявил участие! Если бы только эта встреча стала их судьбой! Она бы сделала его счастливым, он никогда бы не пожалел, что взял ее и сделал своей! – У меня нет родителей. Я приехала из Англии одна. – Талия проглотила комок в горле. – Это путешествие было таким трудным. Просто ужасным! Надеюсь, мне больше никогда не придется вновь сесть на корабль.

Кровь хлынула к лицу Йена, когда он понял, что Талия одна из тех женщин, кто приехал в Австралию в поисках работы – или больше того, мужа. Талия доверчиво посмотрела на него, втайне надеясь, что он примет ее под свое крылышко!

Его искушают.

О, боже, его искушают!

Но у него нет времени на женщин. Возможно, через пару лет… Но, боже, не сейчас! Он так доволен своей жизнью…

Толстая женщина средних лет с выбившимися из-под шляпки седыми прядями, торопливо подбежала к Талии. Она крепко обняла девушку.

– Слава богу, с тобой все в порядке, – восторженно промурлыкала она нежным голоском. – Когда я увидела, что ты упала за борт, меня словно холодом обдало. Если бы не Йен…

Талия высвободилась из объятий женщины и нервно провела рукой по платью.

– Кто… вы? – настороженно спросила она, несмотря на то, что женщина показалась ей приветливой, а голос заботливым. Это страна оказалась гораздо опаснее, чем Талия могла предположить.

Сначала акула, потом Йен…

Женщина взяла руки Талии и нежно сжала их.

– Я Дейзи Одам, – сказала она, теплее улыбаясь Талии. – Многие меня называют филантропкой. Понимаете, я горжусь тем, что протягиваю руку помощи приезжающим из Англии женщинам, которые не в состоянии позаботиться о себе. Я хозяйка «Одам Хауза». На какое-то время он становится домом для всех женщин, приехавших из Англии. У меня они могут найти и постель, и тарелку горячего супа. Они живут у меня до тех пор, пока не найдут приличную работу – или мужчину, за которого выходят замуж.

Глаза Дейзи бегали по Талии, разглядывая ее прилипшую к телу одежду. Потом она посмотрела на Йена, понимая, что, спасая жизнь этой беспризорной бедняжки, тот совершил рыцарский поступок. Все, кто знал Йена, понимали, что больше чем женщин, он любит вольную жизнь и свободу.

Только настоящая женщина способна изменить образ жизни Йена. Дейзи опять обратила внимание на Талию.

– Юная леди, могу я служить тебе? – спросила она. – Ты прибыла к берегам Австралии без сопровождения родителей или мужа? Если это так, то в «Одам Хауз» тебя ждет сухая одежда и еда.

От слов женщины Талия растаяла, чувствуя благоговейный трепет перед такой щедростью. Эта Дейзи Одам настоящий ангел милосердия!

Талия почувствовала внезапную надежду на перемены к лучшему. Безусловно, забота Дейзи и Йена опять восстановит покой в ее жизни.

– Мэм, я с радостью приму ваше любезное предложение помощи, – сказала она, – я приехала из Англии одна. – Талия посмотрела на Йена с волнением. – Совсем одна.

Дейзи, все еще державшая Талию за руку, увлекала ее за собой.

– Теперь, моя детка, ты не одна, – сказала она. – Дейзи Одам проследит, чтобы о тебе позаботились. – Через плечо она бросила взгляд на Йена: – Может быть, какой-нибудь мужчина попросит твоей руки. Кто может устоять перед такой. В этом городе ты – как дуновение свежего ветерка!

Покраснев, Талия проследила за взглядом Дейзи и обнаружила, что та весьма не двусмысленно смотрит на Йена Лейвери. И черные задумчивые глаза Йена, и то, с каким небрежным изяществом он держался, – все это произвело на девушку неизгладимое впечатление. Она отвела глаза из-за страха, что он заметит в них испуг и мольбу. Мольбу о том, чтобы он заключил ее в свои объятия и защитил от жестокостей окружающего мира.

– Я и сама когда-то приплыла на корабле из Англии, – сказала Дейзи. – Но мне повезло. Меня взял к себе прекрасный мужчина и почти сразу же женился на мне.

– Да, это замечательно, – сказала Талия, приободренная услышанным.

– Вскоре после этого мой Генри нашел золотую жилу, – продолжила Дейзи, но ее голос омрачили печальные нотки.

– Мой бог, – произнесла Талия, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Дейзи. – Правда? – Она не понимала, почему в глазах женщины поблескивают слезы. Жизнь так осчастливила ее. Вот если бы и с Талией такое случилось! Со дня смерти родителей ничего, кроме печали, и не было в ее жизни.

Коротенькими нежными пальчиками Дейзи смахнула с глаз слезы и вздернула подбородок.

– Мой Генри был убит прежде, чем мы смогли с ним насладиться только что обретенным богатством, – дрожащим голосом призналась она.

Талия ахнула.

– Как жаль, – сказала она, – как жаль.

– Да, – безжизненным голосом ответила Дейзи. – Мой Генри так быстро покинул меня, оставив в безнадежном одиночестве. Но даже из печали я всегда пыталась извлечь что-то положительное. И тогда, вспоминая свое отчаяние, которое испытала во время длинного и ужасного путешествия на корабле в Австралию, а также условия, в которых находилась во время этой поездки, я решила с пользой распорядиться своим неожиданным состоянием. Я решила помогать измученным, без гроша в кармане женщинам, которые приезжают сюда, в эту далекую страну, где о них некому позаботится. Я не могла закрыть глаза на несчастье этих бедняжек.

Талия недоверчиво посмотрела на Дейзи.

– Никогда не встречала такого милосердного человека, – пробормотала она.

– Я делаю это не для того, чтобы меня хвалили, – ответила Дейзи, улыбаясь Талии. – Вы, может, скажете, что я делаю это из эгоизма. Понимаешь, Талия, так я больше не чувствую себя одинокой.

Талия улыбнулась ей в ответ.

* * *

Йен смотрел, как уходила Талия. Он положил руку на кобуру, в которой находился его револьвер, и с удовольствием наблюдал за легкими покачиваниями ее круглых бедер. Было чертовски трудно не последовать за ней. Чертовски трудно! Он испытывал к ней нечто большее, чем похоть. Это было что-то новое для него, чувство, никогда не возникавшее прежде, когда он просто хотел женщину. Теперь ему хотелось защитить эту девушку, заботливо опекать ее, просыпаться каждое утро и смотреть в эти красивые голубые глаза, видеть в них любовь, нежность и благодарность.

Встряхнув головой, чтобы отогнать переполнившие его мысли, Йен повернулся и взял поводья. В сопровождении своего компаньона-аборигена на белой лошади Йен направил жеребца по разбитой грязной дороге в сторону трактира Джо.

Все же он не удержался и еще раз бросил взгляд на Талию, накручивая на руки поводья.

* * *

Стоя в тени пакгауза рядом с пристанью, Пол Хэтуэй, хорошо одетый, внушительного вида мужчина в квадратных очках в стальной оправе, висевших у него на носу, внимательно наблюдал за спасением Талии и уловил явную симпатию, возникшую между девушкой и Йеном Лейвери, человеком, которого ему приходилось исподтишка выслеживать. Пол медленно улыбнулся, пощипывая тонкие усики.

Рядом с Полом стоял Кеннет Оззер, стройный молодой пастух с длинными золотистыми волосами. Он тоже наблюдал за Талией, пока не перевел взгляд на других женщин, сходящих с корабля, только вошедшего в порт. Он наклонился ближе к Полу.

– Как тебе это, дружище? – спросил он, нервно переминаясь с ноги на ногу. – Ты видел среди новеньких кого-нибудь заслуживающего внимания? Кто бы мог сделал жизнь на ранчо повеселее?

Кеннет подтолкнул Пола локтем, в его полных ребячества голубых глазах плясал возбужденный огонек.

– В этой толпе есть несколько милашек.

Пол кивнул, опять глядя на Талию, когда она шла рядом с Дейзи. Его глаза следили за легкими соблазнительными покачиваниями бедер девушки.

– Сегодня я собираюсь взять на ранчо женщину и точно знаю какую. – Он одернул костюм для верховой езды, поправил для надежности очки на переносице и откашлялся. – Думаю, мне следует пошевеливаться, пока другие сластолюбцы не положили на нее глаз.

– И как долго ты думаешь продержать ее? – лениво протянул Кеннет, – Лайза Бене продержалась всего лишь месяц.

Пол быстро повернулся и посмотрел Кеннету в лицо. Затем крепко схватил юношу за горло.

– Сынок, заруби себе на носу, здоровее будешь, если не станешь совать нос не в свои дела! – угрожающе произнес он сквозь сжатые зубы. – Если у тебя есть голова на плечах, ты никогда больше не будешь упоминать имя Лайзы Бене ни при мне, ни при ком-нибудь еще! – он вперил леденящий душу взгляд в широко открытые глаза Кеннета. – Ты понял меня, дружище?

Побледнев, Кеннет утвердительно кивнул. Пол отпустил руки. Глядя отрешенным и презрительным взглядом на своего пастуха, вытер руки о штаны.

– Я по многим причинам нанял тебя, – сказал он, – и ты знаешь, что это за причины. Я не собираюсь разжевывать их тебе.

Кеннет обеспокоено закивал.

– Я понял, я понял…

Пол медленно улыбнулся.

– Знаю, что понял, – сказал он, и его левая щека нервно задергалась. – Знал, что поймешь.

Перепуганный, но все же полный восхищения силой и властью над людьми, которыми обладает Пол, Кеннет наблюдал за тем, как хозяин быстро удалялся прочь. Однажды, надеялся Кеннет, он станет таким же, как Пол.

Глава 2

Продрогшая до костей после падения в реку и прекрасно понимавшая, что под облегающим тело одеянием не осталось ничего для воображения, Талия радовалась возможности идти рядом с Дейзи. Но боялась, что однажды потеряв Йена из вида, ей уже никогда не удастся вновь встретиться с ним.

Пока Дейзи рисовала перед ней картины ее будущей жизни здесь, Талия бросила через плечо печальный взгляд на Йена, потом заметила нескольких девушек с корабля, следующих в сопровождении опекающих их женщин. Наверняка они были наняты Дейзи Одам. Вне всякого сомнения Талия и другие пассажирки находились в руках ангела. В этот момент Талия чувствовала себя совершенно защищенной.

Ее внимание привлекло длинное, приземистое здание среди убогих домишек, стоявших рядами вдоль оживленной улицы. В тесном дворике, где едва хватало места для одного человека, где яблоку негде было упасть, на веревках развевалось повешенное для просушки белье. Молодая девушка, по виду не старше Талии, прикрепляла его прищепками. На ее спине был странный горб, и каждый раз, когда та наклонялась, доставая из огромной плетеной корзины мокрое белье, ее тело как-то нелепо изгибалось.

– Вижу, ты заметила Эву, – сказала Дейзи, с тоской взглянув на Талию. – Она больше всех пробыла со мной. Эта девушка притягивает к себе пристальные взгляды, но это зрелище не из приятных. Она никому не нужна, многие считают, что своей внешностью Эва навлекает беду. – Дейзи покачала головой и недовольно сморщилась. – Какой стыд, ведь Эва сущее золото!

Острое чувство жалости захлестнуло Талию, когда она вспомнила одну из женщин, которая плыла с ней из Англии. Мучения несчастной были столь беспощадными, что довели ее до самоубийства, заставив броситься в море. От воспоминаний слезы застилали глаза девушки.

– В этом мире так много несправедливости, – наконец, ответила она. И быстро отвернулась от Эвы, чтобы Дейзи не думала, что Талия глазеет на нее. – Я не подозревала об этом, пока мои родители были живы. С тех пор я столько увидела и испытала, что это приводит меня к мысли, что покой я познаю только после смерти.

Дейзи обняла девушку за плечи.

Сат-Ок

Тайна старого Сагамора

Часть первая

Дорога Слез

Большинство войн с индейцами – если не все – являлись результатом систематического нарушения нами обязательств, данных им. Из речи президента Соединенных Штатов Хейса в конгрессе в 1877 г.
Причудливо изогнутая опушка уходящего ввысь дремучего девственного леса, освещенная диском молодого месяца – Брата Солнца. резко вычерчивалась на фоне темного ночного неба. А он, поднимаясь все выше, минуя вершины исполинских пихт, взглядом победоносного вождя окинул протянувшуюся цепочку гор, заглянул в закоулки лесной чащи и, покрыв серебристым налетом обрывистые рыжие скалы, резко очерчивая их, остановился и повис над рекой.

Под пристальным взглядом Брата Солнца река, словно стыдясь своей наготы, покрылась плащом из мелкой зыби, переливающейся миллионами искр, и… замерла. И тогда, всматриваясь в нее, увидел удивленный месяц свое отражение. Протянув серебряные пальцы, он было хотел схватить и унести с собой свое лицо, но река вновь встрепенулась миллионами мелких искр и спрятала в них отраженный образ.

Обманутый Брат Солнца, затаив обиду, скрылся от реки за набежавшее облако. Слились с темнотой вершины вековых пихт, потонули во мраке обрывистые скалы. Только опушку леса тьма не в силах была окутать своим покрывалом. В отсветах костра она еще резче обозначила свои словно бы рваные края. Тревожные блики прыгают по ее белесой земле, перескакивают на ближайшие пни, на лица сидящих у костра людей и исчезают в подлеске.

У костра трое. Самый старший почти с головой укрыт мягко выделанной оленьей шкурой. В отсвете огня, подобно коре березы, блестят его седые волосы. Лицо, изрытое глубокими складками морщин, как земля реками, сурово и величественно. Глаза же, чуть прикрытые веками в легком прищуре, как у человека, тысячу раз смотревшего в середину солнца и пережившего много земных метелей, были такими, от взгляда которых, казалось, не могла утаиться ни одна извилина человеческой души.

Этим человеком был Сагамор[1] племени чироков.

По правую руку вождя расположился его сын – Зоркий Глаз. На вид ему около пятидесяти. По-молодому стройный, с хорошо развитой грудью, на которой отчетливо вырисовывались следы шрамов, свидетельствующих о дне посвящения,[2] он был самим олицетворением мужества и красоты. Одет Зоркий Глаз, несмотря на ночную прохладу, только в легкие штаны из оленьей кожи, украшенные по наружным швам бахромой. Низко склонив лицо над огнем, отчего было видно, что оно светлее, чем обычно бывает у индейцев, он внимательно смотрел то на отца, то на сидящего рядом, по левую его руку, человека в мундире лейтенанта армии Соединенных Штатов.

Сын вождя был младшим из троих и, как полагалось согласно индейскому обычаю, не задавал в присутствии старших вопросов, не вступал, не получив на это разрешение, в разговор, хотя слова едва держались на кончике его языка. Ни одним мускулом лица не выдавал и того, что острыми когтями пумы разрывало душу.

Сколько сидели эти трое, не произнося ни слова, трудно сказать, только, когда в ответ на немой вопрос вождя лейтенант начал говорить, дым из трубки мира, которую раскурили они по индейскому обычаю перед началом беседы, уже не струился, а вокруг костра вместо головешек появились серые столбики пепла.

– Я пришел к тебе, Великий Вождь, с дурными вестями. Пришел один потому, что хорошо знаю – мне нечего страшиться твоего народа. Мои волосы, как и твои, посеребрило время, и не мне говорить слова лжи. Твое горе является моим горем, твоя боль – моей болью. Так раскрой твое большое сердце навстречу тому, что я должен тебе сказать.

По тому, как медленно говорил лейтенант, как подыскивал нужные слова, было видно, что даются они ему нелегко.

– Слова, которые скажу, – не мои слова, и льются они не из моей души, – начал он снова, нервным движением прогрев над костром ладони и впервые посмотрев в по-прежнему невозмутимые лица сидящих перед ним индейцев. – Ты хорошо знаешь, мыслями я всегда с вами… Я друг твой… друг твоего сына, а значит, и всего твоего народа. Всеми силами, сколько мог, охранял я ваши угодья от моих соплеменников. Но силы мои иссякли. Что могу я сделать один? Даже скала, на вид нерушимая, рушится от безустанно наступающих на нее морских волн. Белые все настойчивее добиваются от Белого Великого Отца новых и новых земель, принадлежащих твоему племени. Твое племя последнее, не подписавшее согласие на переселение в отведенную вам правительством территорию.

Старый солдат на минуту умолк, свесив на грудь голову, а когда поднял ее, выдавил из себя одним духом, будто боясь, что минутой позже не хватит уже на это сил:

– Ты должен, должен, старик, повести свой народ в резервацию. – И, встретившись со взглядом вождя, вдруг выкрикнул с силой: – К дьяволу эту проклятую миссию!..

– … иссию… сию… ю… юююю, – пронеслось сквозь молчаливый лес, оттолкнулось о рыжие скалы и замерло где-то в великом просторе.

– Слушай же, белый мой брат, что скажет тебе вождь племени чироков, – начал Сагамор в наступившей тишине и, заметив, как дрогнула при этих словах тоненькая синяя жилка в уголках глаз сына, добавил: – Слушай и ты, сын мой.

День и ночь не могут жить вместе. Человек цветной кожи всегда исчезает с приходом белого, как утренний туман исчезает с восходом солнца. Кем это заведено, ты знаешь… Посмотрим. Подумаем. А когда примем решение, дадим знать.

И только лейтенант хотел встать, посчитав наступившую паузу окончанием беседы, как Сагамор движением руки предложил ему оставаться на месте.

– Выслушай меня до конца. Мы говорим с тобой от двух различных рас. Не много имеют они общего. Для индейцев прах их предков является святыней, а места упокоения окружены уважением. Бледнолицые же странствуют далеко от могил своих отцов, и делают это без особой скорби. Их религия записана на каменных плитах, в толстых говорящих книгах, с тем чтобы они не забыли ее. Религия индейцев является наследием предков, видением шаманов, а вписана она в сердца народа.

Белые укладывают своих умерших в ящики, а индейцы устраивают им могилы в пещерах, оставляя утварь, копья, украшения, потому что верят, что умершие уходят в иной мир, где для всех людей общий отец – Добрый Дух, не перестают любить зеленые долины, журчащие реки, укрытые ущелья, озера и протоки с зелеными берегами. И, тоскуя по осиротевшим сердцам оставшихся в живых, часто приходят к ним из Края Счастливых Охот, чтобы помочь, утешить, передать им свою мудрость.

Но все, как видно, идет к тому, что пройдет несколько зим, столько же весен, и здесь некому будет оплакивать могилы отцов, потому что не останется никого из потомков когда-то могущественного племени, истребленного вами – белыми…

– Ты же знаешь меня, вождь, твои уста не раз дарили мне слова дружбы, не по своей воле пришел я с дурными вестями…

– Знаю. А теперь, если мои слова дошли до твоего сердца и ты хорошо понял их, передай пославшим тебя: если мы согласимся идти в резервацию, пусть не отказано будет нам в любое время и без помех посещать могилы наших предков. Каждая частица этой земли священна для нас. Здесь каждый холм, каждая долина, каждый луг и перелесок хранят в себе либо грустные, либо радостные события давно минувшего времени. Даже скалы, на вид немые и мертвые, стоящие над побережьем, и те дрожат при воспоминании о страданиях, пережитых моим народом. И даже пыль, которую вы топчете, ласковее прикасается к нашим стопам, чем к вашим, потому что насыщена прахом наших предков, и наши босые ноги прикасаются к ней с пониманием.

Старик задумался.

– И пусть не думают пославшие тебя, что даже тогда, когда последний из индейцев станет легендой не только для них, но и для детей их детей, им удастся вычеркнуть память о тех, кто некогда заселял этот прекрасный край, кто умел любить и беречь его. Умершие не бессильны…

Мой белый брат говорит, – продолжал старик, выдержав паузу, – что не в силах один помогать нашему племени, а разве не знает он, что мыслям человека, владеющим его поступками, несвойственно, как птицам, долго оставаться в одиночестве? Стоит только одной взмахнуть крылом, как поднимется вся стайка.

Появившийся из-за облака месяц заглянул в это время в лицо старика, освещенное каким-то чудесным, незнакомым ему огнем изнутри, и, почувствовав перед ним свою слабость, потупил взгляд и слил его с пламенем костра.

– Мой белый брат просил, чтобы я раскрыл навстречу его словам свое сердце, – ну что же, утешусь возможностью сделать это. Но, раскрыв свое сердце навстречу словам брата, хочу, чтобы и он встретил мои так же. Белый человек имеет больше слов для выражения своих мыслей, но, чтобы сказать правду, их не требуется много. Те, что поведаю я, идут из глубины моего сердца. Но для того чтобы они стали и словами моего белого брата – мало одного вечера. Хватит ли у моего брата времени и терпения выслушать все, что хочет поведать ему Сагамор?

… Я родился восемьдесят лет назад, – продолжал старик, получив согласие лейтенанта выслушать его до конца, – из прожитого мной на земле я много лет вождь племени чироков. Добрый Дух Ма-ун-Ля смотрит на меня, он слышит меня, и он согласен со мной: добрые слова, если они не подкреплены добрыми делами, не обеспечат моему народу здоровья, не остановят смерти. Они не вернут ему родины, в которой он мог бы жить спокойно, в заботах о будущем своих детей.

Сердце мое болит, когда вспоминаю, сколько сказано было этих добрых слов моему народу, пользы от которых нет даже ветру, который, подхватив их, тут же разбросал, потому что они оказались лживыми и ничего не стоили. За мою долгую жизнь много белых правителей сменилось на нашей земле, столько же было дано обещаний индейским народам, но ни одно из них не было выполнено.

Старик уронил голову на грудь.

– Я уже устал. Меня утомили думы о том, как бесстыдно извращается правда о моем народе, как порождается к нему ненависть, раздвигаются пропасти недоразумений между белыми и индейцами. А ведь если белый человек захочет жить с индейцем в мире, он может это сделать, обойдясь без раздоров. Для этого надо немного – принять их как равных. На тех же правах, что и белых. Согласись, брат мой, что все люди сотворены на земле одним и тем же Добрым Духом, а вся земля одинаково служит Матерью для всех населяющих ее народов. Как реки не текут вспять, так и рожденный свободным не может жить, потеряв свободу. Привяжите коня и прикажите ему стоять на одном месте, и вы увидите, как резвость и сила покинут его тело. Скажи, откуда белые взяли право приказывать индейцам жить только в одном ими указанном месте, в то время как сами живут и двигаются, где и как им захочется?

Сейчас я прошу только одного: пусть поймет меня Великий Белый Отец, так же как понимает он или должен понимать других: если нам нельзя вернуться на собственную родину, мы охотно переселимся в Долину Горького Корня. Там племя мое будет на свободе и его не будет поджидать голодная смерть. Хау! – закончил Сагамор и встал.

Встал и белый служака. Хорошо зная индейские обычаи, он понял, что на сегодня разговор окончен и ни одно слово уже не сорвется с языка старика.

Ушел ли отец в свой типи на остаток ночи, Зоркий Глаз так и не узнал. Взволнованный услышанным, он, не произнося ни слова, проводил гостя до отведенного для него места отдыха, свернул в сторону от погруженного в глубокий сон лагеря и скрылся среди темных стволов пихт.

О чем думал он, бродя до утра по чаще? Что из рассказа отца так взволновало его, запало в душу? Он и сам, как ни старался, не мог разобраться. Может, были новью слишком долгие речи отца? У индейцев не принято тратить много времени на слова. А может, удивили слова отца о том, что мало ему одного вечера для того, чтобы слова правды об индейцах стали не только его, отца, словами, но и белого офицера. Но зачем? И потом, как понять, что мыслям человека несвойственно долгое одиночество? Не значит ли, что белый офицер не одинок в своих чувствах к индейцам? А какие они у него, эти чувства? Разве кто-нибудь может разобраться в душе белого человека? Хотя нет. Кто лучше отца читает в человеческой душе, а он вот уже много лет считает этого белого своим другом, другом индейского народа. А тот, может, только потому не трогает индейцев их племени, что обязан ему, сыну Верховного Вождя, спасением своей жизни. Впрочем, эти мысли сразу заглушались словами отца, подсказанными памятью. «У этого белого не два лица…» – сказал он как-то.

«И все-таки… какой индеец может рассказать, что его плеча касалась рука белого как брата, как друга…»

Не окутал Дух Сна и белого гостя чироков. Не согрел, не успокоил его. Зачем согласился он, испытавший на себе всю щедрость и доброту этих бесхитростных людей, взяться за эту проклятую миссию? А если бы он отказался от нее, что ждало его самого? Разжалование, лишение пенсии, до которой остались считанные дни, а может, и того хуже? А что было бы с его детьми? Да и потом, откажись он, так первый же встречный солдат, с которым он прошел не одну дорогу войны, рассмеялся бы ему в лицо: «Подумаешь, лишать себя будущего ради каких-то индейцев!»

А теперь, если согласится старик повести людей в резервацию, где неволя загубит их жизнь, разве сможет он оставаться спокойным? Сможет ли, не дрогнув, посмотреть честным людям в глаза? И разве испытает он чувство хорошо выполненного долга? Долга перед кем? Перед теми, кто послал его, или перед этими людьми племени?

Плохо, когда мысли, словно враги, обнажают свои шпаги в голове человека. А может, наоборот, может, это и к лучшему?

Тишина, слившись с предрассветной темнотой, стояла такая, будто жизнь на земле замерла, будто смерть раскинула свои покрывала над затемненным миром. Откуда-то издалека донесся крик совы. И как бы ответом на сигнал застрекотало что-то в лесу, заурчало, послышался острый треск ломаемых сучьев, и снова тишина, слышно только чуть заметное дуновение ветра.

Лейтенант прикрыл глаза. Давно это было. И треск ветвей, и довольное урчание зверя, и тишина. В тот день по приказу командира он в составе отряда должен был выследить новую стоянку чироков. После долгих поисков, когда измучены были не только люди, но и кони, решено было направиться в разные стороны. Ему достался участок старого, застоялого леса. К вечеру, потеряв ориентиры, он спутал дорогу и почти вслепую поехал напролом через сухой валежник. И тут увидел след. Свежий след ноги в мокасине. Он мог быть оставлен только индейцем племени чироков.[3] Лейтенант и сейчас хорошо не знает, почему он пошел тогда по этому следу. То ли хотел настичь того, кто прошел здесь незадолго до него, то ли, а это скорее всего, надеялся, что выведет его этот след из пугающей чащи, откуда ему уже не выбраться было без посторонней помощи.

В это время и услышал он за спиной тяжелое дыхание. И тут же конь, которого он держал под уздцы, рванулся и исчез в густых зарослях, будто и не было его рядом минутой раньше. Удар лапы черного медведя был настолько сильным и неожиданным, что о борьбе было бесполезно и думать. Уже придавленный к земле тяжелым мохнатым телом и глядя в огромную разинутую пасть, услышал он громкий воинственный клич, которым индейцы предупреждают зверя об опасности. В двух шагах от мохнатого врага стоял молодой, обнаженный до пояса индеец.

– Обернись, Большой Брат[4] мой, я должен убить тебя, потому что ты несешь смерть человеку, – сказал он.

В руках индейца блеснуло острие топора, и вот он уже рассекает горло медведя. Отпрянув в сторону и собравшись с силами, зверь оставил в покое солдата и бросился на юношу. А тот, выхватив из-за пояса нож, смело пошел навстречу опасности. Удар ножа, за ним второй, и, ломая под собой ветки кустарника, тяжелая туша рухнула на землю. Молодой воин, подойдя ближе, дотронулся до нее рукой, принося, как этого требует индейский обычай, извинение за причиненную смерть.

– Встань, – обратился он затем к пострадавшему. Но, увидев, что тело его изломано, а в глазах не перестал нарастать ужас испуга, голосом, в котором звенел металл, добавил: – Того, кто слабее меня, – я не убиваю, хоть и знаю, что ты шел по моим следам, чтобы узнать дорогу к поселку нашего племени.

И тут взгляд его упал на темное пятно возле лежащего на земле. С каждым ударом сердца оно становилось все гуще, все больше увеличиваясь в размерах. Подойдя ближе, юноша тем же ножом, что убил медведя, наклонившись, вспорол толстое сукно офицерского мундира и, когда раскрылась зияющая, рваная от когтей медведя рана чуть повыше левого соска, молча тем же ножом вырезал из своих кожаных штанов полоску, подобие бинта, перевязал раненого и взвалил его па плечо.

Хоть крепок был молодой воин, хоть мускулы его груди и рук говорили о большой силе, но после схватки с медведем, оставившим на его теле изрядные пометки, ему нелегко было идти со своей ношей.

Как долго пробыл он, раненный, в поселке чироков, теперь уже память потеряла счет. Но, наверное, столько, сколько потребовалось крепкого медвежьего бульона, который полностью помог восстановить его силы, зарубцевать раны, возродить затуманенное страхом сознание. Долго еще после того, как принес его молодой воин в поселок, мерещилась страшная разинутая пасть зверя, с острыми, как клинок ножа, белыми клыками.

В те дни и зародилось в нем теплое чувство к индейцам. Старый вождь видит в нем друга. Верит ему.

А он и в самом деле не раз отводил опасность от лагеря чироков. Но вот сын вождя, что у него на душе? Иной раз так и читается во взгляде – пришло, мол, время помериться силами. Ох и лют он к белым! Зато, к чести его надо сказать, он, как и каждый индеец, как на зверя не нападает со спины, не предупредив того об опасности, так и на человека не поднимет руку из-за угла. Только на равных, только лицом к лицу.

– И вот снова мы неравны, – шепчет лейтенант. – Ты еще молод, а я уже стар. Значит, снова не унизишь ты, сын вождя, своего достоинства, вступив в схватку с неравным.

К тому же, лейтенант это хорошо знает, ни один индеец не тронет белого, какие бы чувства ни питал к нему, если тот в лагере по доброй воле или даже пленный. Судьбой его может распорядиться только Совет Старейшин. Таков закон племени.

Весь день, с самого того часа, когда солнце, выглянув из-за горы, простерло свой ласковый лик над миром, лейтенант не переставал думать: нужно ли было ему приходить сюда с этой миссией, а если нет, то на чьей стороне была бы его совесть? И весь день ему не удавалось увидеть Сагамора, а когда последний солнечный луч, скользнув по земле золотом, стал уже блекнуть, он с тревогой в сердце посмотрел на опушку леса, где при свете костра должен будет встретиться с глазами, умеющими измерять глубину человеческой души.

В этот вечер месяц долго не выходил из-за гор. Первым приветствовал его появление старый, со сбившейся шерстью волк. Присев к земле и задрав морду прямо к светлому диску, он завыл сначала неуверенно, дрожаще, одиноко, а когда услышал, как к его призыву стали присоединяться голоса серых братьев, осмелел. И вот уже ненавистью, угрозой, настоящей песней смерти заполнился воздух:

– А-му-им… а-му-им…

Льдом сковывает сердца жителей чащ этот призыв к охоте, проникает в молчаливый, заполненный духами лес. Они тоже сначала несмело, почти неслышно, но с каждой минутой все настойчивее дают о себе знать. Вот раздался какой-то хохот, зашепталось что-то, застрекотало, резко треснуло, и опять пронеслось волчье:

– А-му-им… а-му-им…

И хоть нет ни малейшего ветерка, деревья медленно колышутся, скрещиваясь ветвями, да вершины пихт выгибаются дугой.

Леса живут ночью.

Жизнью готовящихся ко сну людей после заполненного трудами дня живет и индейская деревушка, расположившаяся широким веером типи по берегу реки, в которой каждую ночь любуется месяц своим отражением. Высоко над деревушкой поднялся и рассеялся среди деревьев дымок, уносящий с собою тепло незатейливых жилищ и запахи пищи, приготовляемой индейскими женщинами.

В кругу света, как и вчера, в том же порядке расположились вождь с сыном и их гость – белый воин.

– Скоро уже, очень скоро, – говорит старик, продолжая, как видно, давно начатую беседу, – меня уже не будет с вами – я исполню Танец Умерших на Полночном Небе. Пусть мой сын, который по обычаям наших отцов займет место вождя, и мой белый брат широко откроют уши на мои слова, наполненные делами моей жизни, историей побед и поражений племени чироков.

Взор старого вождя медленно скользнул по темным стволам деревьев, задержался на укрытых мраком типи и остановился на белом воине.

– Местность эта никогда не знала войн, – продолжал он, укрывшись поплотнее оленьей шкурой, – правда, легенда рассказывает, что когда-то очень давно над водами этой реки жили два враждующих между собой племени. Дух смерти постоянно собирал здесь щедрые урожаи. Дорога усопших была переполнена. Наконец Доброму Духу Ма-ун-Ля надоели раздоры, и он, запылав гневом, послал на территорию враждующих племен огромную птицу, которая ударами крыльев привлекла черные, как вороново крыло, тучи.

День стал ночью. Прилетевшие птицы-громы начали метать огненные копья на землю, пропитанную человеческой кровью. Запылала старая чаща. Огромные смоляные слезы скатывались по раскаленным стволам деревьев, как будто, умирая, они оплакивали свою и людей судьбу.

Но Дух Ма-ун-Ля не хотел полного уничтожения жизни. Он разогнал тучи. Потоки воды упали на пылающий лес. От жара огня и потоков воды со страшным грохотом стали раскалываться скалы и огромными глыбами разлетаться в стороны. Испугались вожди враждующих племен: «Это наша ненависть друг к другу – причина гнева Доброго Духа. Мы вызвали его гнев. Мы должны и умиротворить его». Сквозь огненные громы, которые ослепляли им глаза, и ливень, заливавший лицо, помчались вожди через развороченные скалы и выкорчеванные бурей стволы деревьев навстречу друг другу, добрались до реки, бросились в ее волны. Смыла река с их тел пестрые воинственные краски и увидела, как, обменявшись в знак дружбы поясами, протянули они друг другу руки.

Прояснилось небо. Улетели птицы-громы, и солнце вновь осветило землю своими животворными лучами. С тех пор и называется эта река Рекой Покоя. Долгое время не проливалось на ее берегах человеческой крови, а окрестные леса не слышали военных кличей. Много лет назад поселилось здесь мое племя и жило спокойно. Но Дух Скорби всегда кружится около людей. Пришли сюда бледнолицые. Построили свои жилища, обнесли их высокими заборами и открыли дорогу смерти.

Сагамор задумался, прислушиваясь к чему-то или всматриваясь во что-то, видимое только ему. Набежавший издалека ветерок пробудил ото сна деревья. Заколыхались они, зашептались о чем-то, словно хотели подсказать старику, что стерлось в его памяти годами.

– Слова мои воскрешают далекие времена, – продолжал старик, выходя из задумчивости, – ты, наверное, знаешь, мой белый брат, что река Теннесси принадлежала индейцам племени чироков. Они переселились сюда из Края Зеленого Камыша[5] после великой битвы с кавалерией генерала Балди Аллитера. Знакома тебе, конечно, и горная цепь Аппалачей, ощетинившихся своими вершинами и стремящихся, словно встревоженное стадо оленей, умчаться далеко на север. Вершины их и по сей день господствуют над почти пустынной местностью, наполняя страхом сердца смельчаков, которых странствия завели в эти места. Названия свои эти вершины берут либо от формы своей, либо рождаются легендами. Есть «Красные Галки», есть «Змеиная Вершина», «Скала Орел», «Вершина Смелого Сокола», «Поющая Скала», но наивысшая из всех – «Гора Грома».

Прижавшись к подножию этих горных великанов, извивается река Теннесси. Пронеся свои воды сквозь озеро Викидикивик в северо-западном его краю, она минует зеленые поля Алабамы, пересекает штат Теннесси и в Краю Зеленого Камыша, слившись с рекой Огайо, впадает в Миссисипи.

Во времена, которые белые обозначили 1820 годом, и пришли к берегам озера Викидикивик индейцы племени чироков, чтобы разбить здесь свои мирные типи. Широким полукругом раскинулись они, обратясь своей лицевой стороной к озеру, над водами которого, словно лепестки цветов, белели легкие каноэ из березовой коры. Именно на них проделали люди племени свой самый трудный участок пути к этой мирной долине, свободной от войн и обещающей богатую охоту.

Кроме зверья, тропы которого тесно переплетались между собой, встречались здесь также и гризли-левши, с носом, постоянно погруженным в горные цветы, запахи которых, сливаясь с запахом отдыхающего зверя, образуют постоянно парящий над землей Ванипол.

Появлялись также на мягких склонах гор не убегающие от человека старые, облезлые и полуслепые медведи. Индейцы-охотники ласково называют их Куяс Лапуск – Умирающий от старости и, чтобы не нарушить их покоя, обходят далеко стороной. Присутствие Куяс Лапуска было верным признаком, что на эти земли не ступала нога бледнолицых. Только они, охотясь, убивают старого зверя. Индейцы уважают старость. Даже во время самого жестокого голода они не тронут его Сами медведи, что поздоровей и помоложе, относясь снисходительно к старику, разрешают ему питаться убитым ими зверьем.

Вечерами, когда солнце, окровавив своими последними лучами вершины гор, скрывалось за потемневшим лесом и над землей повисала звездная сеть, казалось, что раскинули ее сами духи, спустившиеся с туч, чтобы она охраняла мир. Все отдавало себя во власть покоя – и земля и небо. Только волны озера, находящиеся в вечном движении, продолжали чуть слышно переговариваться в тенистых берегах. Но даже и они там, где тростник был гибок, а прибрежные камни окутывались мягкими мхами, были едва слышны.

И верилось тогда чирокам, что в этом царстве тишины нашли они наконец свою мирную жизнь, что навсегда затерялись на трудных дорогах их печали и тревоги. Когда же собирались после трудового дня возле своих костров, вспоминали прошлое отцов. Оно было в струях дыма, в треске поленьев, в памяти, неотступно идущей вместе с человеком. То проходили перед ними видения мирных охот, то дороги, вытоптанные зверьем, то боевые походы. Вспоминались и рассказы о «наибольшем индейце истории», как называли в племенах вождя народов шауни – Текумзе.

Был Текумзе не только доблестным воином, но и человеком, обладающим большим умом, даром выдающегося оратора.

Ты знаешь, наверное, мой белый брат, – продолжал Сагамор, выждав паузу, чтобы собраться с мыслями, – что в год 1793 – й в битве под Фаллен Тимберсе[6] индейские воины из племени Майами, шауни, делаваров, виандотов и ирокезов под водительством вождя Малая Черепаха потерпели поражение от волонтеров американского генерала и поставили в Гринвилле свою печать под договором с американскими властями, согласно которому лишались и свободы и земель. Сам же Малая Черепаха получил большие почести от Вашингтона. И только единственный вождь не подписал этого договора. Им-то и был молодой Текумзе.

Поражение индейцев в этой битве убедило Текумзе, что только верный союз всех индейских племен на восток от Миссисипи может образовать ту силу, которая противостоит напору колонистов и успешно справится с американскими войсками.

Осуществить этот план, как ты понимаешь, было нелегко. Индейцы разных племен имели не только разную речь, разные обычаи и традиции, но зачастую были разъединены преградами древних распрей. Но это не испугало Текумзе. Где пешком, где на лошади или на каноэ прокладывал он дорогу на Запад и Юг, выступая в деревнях с речами, убеждающими в необходимости сплочения.

Радостью светились глаза Текумзе, когда видели плоды усилий: к началу 1803 года многочисленные племена, оставляя свои деревни, селились по реке Типпекано, в штате Индиана, образуя одно большое селение, имя которому было дано «Град Пророка». В нем Текумзе видел в своих мечтах зачатки будущего единого индейского государства. Однако мечты его так и остались мечтами…

Чуть понизив голос, Сагамор продолжал:

– А он был прав, этот молодой вождь, считая всех индейцев, несмотря на языковое различие и обычаи племен, единым целым, о чем громко заявил американскому правительству… В дни, обозначенные 1812 годом, между Англией и Соединенными Штатами началась война. Текумзе присоединился со своими верными воинами к силам англичан, поверив их посулам и добрым словам. Во время этой битвы он получил чин генерала и богатый красный мундир, расшитый золотом, однако редко надевал его, предпочитая бороться с американцами в традиционном наряде своего племени.

Старик замолчал. Видно, длинная речь утомляла его, а может, нахлынувшие воспоминания, хотел он этого или нет, волновали его душу, словно ветер спокойную поверхность озера.

– Он погиб в бою, – продолжал, повысив голос, Сагамор, – погиб, коварно преданный трусливым английским генералом Проктором, бежавшим под натиском американской конницы. Много отважных воинов осталось тогда рядом с Текумзе в вечном покое. Тела их были оплаканы унылой песней смерти трупоедов-шакалов, пировавших несколько ночей подряд. Те же из воинов, что остались в живых, попали на новые земли, но и там недолго, наверное, наслаждались покоем. Не зря говорится – индейцу не видать покоя, как грифу своего глаза. Не увидели его и чирок, поселившиеся на этой земле, в воспоминаниях которых и оживала история Текумзе.

Однажды, когда солнце не успело обойти и несколько кругов, один из воинов, углубившись во время охоты на север, наткнулся у истоков реки Канаваха на стоянку белых. Подойдя незаметно к лагерю и укрывшись за обрывом скалы, увидел он, как бледнолицые, копая землю, промывают ее в металлической посуде, и понял – они ищут желтый металл.

– С этого момента, моя милая, я не хочу больше слышать от тебя разговоров о смерти, – сказала она, подталкивая Талию к дверям «Одам Хауз». – У тебя впереди еще целая жизнь для того, чтобы найти свое счастье, о котором ты мечтаешь. Может быть, я сделаю так, чтобы это случилось. В отличие от бедняжки Эвы, у тебя милое личико и великолепный зад. Мужчины, которые придут сегодня посмотреть на тех, кто приехал из Англии, поубивают друг друга из-за тебя. Чувствую, у тебя не будет возможности даже одну ночь поспать в моем доме. Как только я покажу тебя, ты тут же будешь схвачена каким-нибудь мужчиной! – Прежде чем окончательно войти в «Одам Хауз», Талия еще раз поискала глазами Йена. Уголки ее губ и сердце опустились, когда она увидела, что нового знакомого нигде нет. Скорее всего, он забыл девушку, едва та скрылась с его глаз.

Не теряя времени, охотник уведомил об этом старейшин племени. Всполошились люди в индейских типи. Но прошло жаркое лето, снежная зима сменила красочную осень, а белые держались близко у ручья, не приближались к территории чироков. И все же, опасаясь неожиданностей, Совет Старейшин, куда входили вожди Черная Туча, Белый Корень и Острый Коготь, решил выслать, как только наступит весна, разведчика-следопыта по имени Рваный Ремень, чтобы не выпускать из поля своего зрения лагерь белых.

Но она никогда, никогда не забудет своего спасителя!

Прошло несколько весенних дней, которые сменило столько же ночей, и в лагерь вернулся измученный и запыленный гонец. Конь его, как и хозяин, едва держался на ногах. Войдя в шатер Совета, где уже собрались старейшины племени, Рваный Ремень, сдерживая дыхание, остановился. Воину не пристало выставлять напоказ свою усталость и взволнованность. По знаку одного из вождей он приблизился, сел у огня на специально предоставленное для него место, не спеша закурил трубку с каникеникином,[7] пустил пару раз дым в огонь. И наконец, когда легкие наполнились ароматом дыма, заговорил, сопровождая слова частыми жестами:

– А теперь, дорогая, давай примем ванну и переоденемся в сухое и чистое белье, – сказала Дейзи, проводя Талию через комнаты, в которых работали женщины.

– Много дней и ночей провел я вблизи лагеря белых. Глаза мои следили за каждым их движением, и ничто не прошло мимо моего внимания. Днем я был орлом, ночью совой. Я смотрел за ними каждый раз с разных сторон, а ноги мои мелькали по скалам, как крылья нетопыря в воздухе. Белые изо дня в день рыли землю и полоскали ее в воде.

Быстро оглядевшись, Талия заметила, что несколько женщин разбирали кучи одежды, а другие наблюдали. По всей комнате, в которой обитательницы дома ели и болтали, были расставлены столы и остатки поломанных стульев. В дальнем углу комнаты девушка на вид явно моложе Талии, уткнувшись лицом в подушку, громко рыдала, а женщина постарше говорила ей что-то успокаивающее.

Два дня назад, когда белые ушли к ручью, а я был занят осмотром их деревянного типи, до меня донесся крик. Это был крик радости. Через минуту со стороны ручья показался мужчина. В руках он держал кусок желтого металла величиной в два моих кулака. На его крик прибежали еще двое белых. Они начали так же кричать, смеяться и прыгать, обнимаясь, словно дети. А потом начали совещаться. Но совещание их не было мирной беседой. Я увидел это по сжатым кулакам, по голосам, громким и злым. Продолжая кричать, они принялись поспешно собирать свои вещи, так же поспешно оседлали коней и направились к Великим Долинам.

Они прошли эту комнату и направились по длинному коридору со множеством закрытых дверей. Из-за дверей до Талии доносились женские голоса. Она опять услышала чей-то плач. Звук показался Талии таким одиноким, что сердце разрывалось на части, когда она вспомнила причину приезда в Аделаиду. Неожиданное чувство одиночества наполнило ее душу, и Талия всхлипнула, не в силах сдержать себя.

Я шел за ними до самых берегов реки Джамес, а когда солнце пошло спать, повернул своего мустанга и помчался, как ветер, чтобы, не растеряв по дороге, донести до вас слова, которые слышали ваши уши… Хау!

Дейзи повернулась к Талии, ее губы были плотно сжаты, но глаза выражали глубокое сострадание.

– Пускай соберутся все воины на Большой Костер. Всем племенем решим, что делать дальше, – сказал Черная Туча.

Она провела Талию в комнату, где почти все место занимала ванна, наполненная водой.

– Милая, теперь тебе надо как следует, не торопясь, помыться, – сказала Дейзи своим мягким, успокаивающим, напоминающим мурлыканье кошки, голоском. Она расстегнула платье Талии и помогла ей раздеться. – Я принесу тебе самое красивое платье, а потом ты согреешь свой желудок тарелочкой горячего супа…

Когда в кольцо пылающего костра было воткнуто копье с укрепленным на конце конским хвостом, окрашенным в красный цвет, к собравшимся, среди которых были и женщины, обратился старейший из вождей – Острый Коготь. Его рассудительность и мудрость очень ценились чироками.

С помощью Дейзи Талия сбросила с себя мокрую одежду.

– Может быть, я представлю тебя некоторым из джентльменов, – сказала хозяйка, утешающе улыбаясь Талии. – Они уже скоро приедут. Многие мужчины только и ждут, когда прибудет английский корабль с такими, как ты, бездомными девушками. Уверена, что тебе повезет и кто-нибудь обязательно выберет тебя сегодня.

– Каменная Стрела, – начал он, – вместе со своим племенем пойдет к реке Джамес и разобьет свои типи вблизи лагеря белых, чтобы было удобнее следить за ними. В случае, если замечено будет движение белых в нашу сторону, даст знак дымным сигналом. Сигнал этот будет передаваться эстафетой, пока не дойдет до нас. И тогда мы двинемся в горы. Они нам помогут обороняться. По первому же дымовому сигналу дети и женщины пойдут на юг и укроются в горах.

Талия застенчиво прикрыла руками грудь. Потом повернулась и посмотрела на воду в ванне, вдохновленная голосом Дейзи, вселяющем в нее надежду. Ах, если бы все было, как она говорит, если бы Талии удалось сегодня вечером получить хорошо оплачиваемую работу или найти мужчину, который захочет жениться на ней.

Каменная Стрела – молодой вождь, но мужественный и достойный хвалы. Там, над рекой Джамес, он должен совершить свой большой подвиг. Хау!

Девушка не могла отогнать от себя мысли о Йене Лейвери:

Острый Коготь окинул взглядом собравшихся. Ни один звук не нарушил наступившей тишины – верный признак того, что все согласны со словами вождя.

«Если бы он…»

Дейзи помогла Талии залезть в воду и протянула ей кусок мыла и мочалку.

К вечеру женщины группы Каменной Стрелы свернули типи и поместили их на травуа[8] своих коней. А когда солнце скрылось, длинная вереница людей двинулась к северу.

– Разве тебе не стало лучше? – мягким голосом спросила она, приподнимая длинные волосы Талии, когда та ниже опустилась в успокаивающую воду.

Вода доставала Талии до шеи. Девушка закрыла глаза и вздохнула:

Белыми, которых выслеживал Рваный Ремень, оказались братья Гарри и Билль Адлетон. Когда в форту Поинт стало известно, что ими вместе с Рыжим Лонгтоном открыта богатая жила у подножия Аппалачей на глубине почти одного заступа, колонисты зашевелились, как муравейник, в который воткнули палку. В течение суток цена на муку, бекон и фасоль подскочила втрое. В магазинах было раскуплено все, чем можно было копаться в земле. Тот, кто был в состоянии двигаться, спешно собирал свои пожитки, грузил на фургоны, чтобы, не теряя ни минуты, отправиться к источникам наживы.

– Вряд ли кто-то чувствовал себя лучше, – произнесла она и представила, как было бы прекрасно ощутить себя сейчас в крепких объятиях Йена, почувствовать вкус его поцелуев.

Она навсегда запомнит этот момент!

Весть о богатых месторождениях золота птицей облетела окрестности колоний. Через форт к реке Канавахе тянулись все новые и новые караваны. Кожаные мешки торговцев и держателей кабачков быстро наполнялись металлом и золотым песком. Для этих уже потек первый золотой ручей, обещающий стать полноводной рекой.

– Посмотрим, что ты скажешь о моем черепаховом супе и устрицах с побережья Сиднея, – сказала Дейзи, открыв дверь и собираясь уйти. – Как только оденешься, спускайся вниз. Я специально для тебя приготовлю место за столом.

В то время губернатором Виргинии был генерал Уинфилд Скотт, человек жестокого и крутого нрава. Хорошо понимая, что скопление белых не могут не заметить индейцы – хозяева земель, еще не вошедших в подчинение администрации цивилизованного мира, он решил на всякий случай стянуть к границе дополнительные войска.

Талия открыла глаза и улыбнулась Дейзи, тронутая ее безграничной добротой.