— Начисто отвергаю. Как и муки совести. Что-то тут другое — посложнее. Чувствую, но сформулировать пока не могу, фактов маловато, одни рассуждения. Нужны конкретные данные. Поезжай-ка обратно в Париж, Кэри.

— Через пару дней, — сказал я. — Мне тут предстоит кое с кем повидаться. С Отто Фельдом, в частности. Заодно надо как следует прийти в себя и проскользнуть обратно незаметно, чтобы Вавр меня опять не достал.

— А я поболтаюсь тут в Лондоне в ожидании новых сведений, — заявил Хенк, — Рассчитываю на вас, джентельмены. Наши хотят докопаться до сути этого дела, так что держите меня в курсе. В случае надобности поможем, идет?

Мы распрощались дружески, но когда за американцем закрылась дверь, я сказал шефу:

— Ей-Богу, сняли бы вы с меня этот крест, а?

В то же утро я позвонил Отто, и мы позавтракали вместе в итальянском ресторанчике возле Стренда. Мне хотелось разузнать у него насчет квадратиков, которые рисует Пабджой. И ещё — насчет самоубийств. Отто общителен на свой gemutlich[4] венский манер.

— Эндрью Пабджой — классический анальный тип, так сказано у Зигмунта Фрейда, — провозгласил он, — Его статья \"Характер и анальный эротизм\", написанная в 1908 году, является заметным вкладом в теорию и практику психоанализа. Фрейд учит, что если в человеке с самого раннего детства — с предгенитальной фазы анальные и садистские компоненты сохраняются как предпочтительные, то у такого человека по мере взросления складывается то, что мы называем анальным эротическим характером. Отсылаю тебя к таким специалистам как Сэджер, Карл Абрахам и особенно Эрнст Джонс, который посвятил этому предмету лучшие свои работы. Ты меня понял?

На этой стадии я ещё понимал Отто, но чувствовал, что скоро мне за его мыслью не угнаться.

— Так вот, продолжал он, — Фрейд и Абрахам выделяют три характерные черты анального типа: аккуратность на грани педантизма, скупость на грани скаредности и упрямство, которое часто становится вызывающим. Сэджер утверждает, что человек с таким характером убежден, будто все делает лучше других, это приводит к трениям на службе. Джонс обращает внимание на его чрезмерную любовь к порядку, системе, точности, опрятности und so weiter и так далее. Абрахам подчеркивает его придирчивость к сотрудникам.

— Это он и есть, — сказал я, — Как живой.

— А дальше больше, — сообщил Отто, — Ты только слушай. Джонс развил идеи других авторов и пришел к выводу, что анальный характер одержим желанием знать оборотную сторону вещей. Если его дом стоит по эту сторону холма, то ему вечно кажется, что, живи он с другой стороны, ему было бы лучше. Читает он газету — его одолевает нетерпение поскорей узнать, что написано на обороте. Само собой разумеется, идеальная служба для такого типа — разведка. Потому что мы, разведчики, только тем и заняты день и ночь, что пытаемся узнать подоплеку всего на свете. Так ведь?

— Именно так, — согласился я, — Теперь я понимаю, почему Эндрью Пабджой пошел сюда работать. Теперь объясни, зачем он рисует эти чертовы коробочки.

Круглое лицо Отто так и просияло, очень уж я ему угодил своим вопросом:

— А они в точности соответствуют анальному характеру. Ровные, чистенькие, аккуратные, симметричные. И, заметь, всегда открытые. Подсознательно он мечтает, — символически, конечно, — складывать в них деньги, хотел бы тщательно закрывать крышечки, так надежнее. Но настоящий анальный тип все же оставляет коробочки открытыми, доступными. Он закроет их только в тот момент, когда сам решит, что настала пора. И подсознательно прячет в них знаешь что? Собственные экскременты. Так ему хотелось поступать в младенчестве, но появлялась злая мама и убирала из-под него.

— Твой анализ, Отто, представил младенца Пабджоя довольно противным, заметил я. Отто ответил мне улыбкой:

— Ты спросил — я сказал.

Мы перешли к сыру, и я задал ещё один вопрос:

— Теперь о самоубийствах. Кто они — самоубийцы?

— Пабджой доложил министру версию самоубийства Маршана с моей подачи, — признался Отто, — Это довольно просто. Самоубийство обычно свидетельствует о душевной депрессии. То есть: этот мир для меня недостаточно хорош. Альтернатива: я недостаточно хорош для этого мира. И то и другое — явления нездоровые. Душевная болезнь — понимаешь? Поэтому логика самоубийцы не поддается никаким резонам и аргументам. Докажи человеку, решившему покончить с собой, что он достаточно хорош для этого мира, заставь его жену, детей, мать, делового партнера твердить ему денно и нощно, что он прекрасный малый — и что из этого выйдет? Он-то лучше знает, как обстоит дело, и лезет в петлю! Отчаяние буквально затопляет его, депрессия оборачивается злостью против всех и вся, а смерть — наказанием для них: пусть чувствуют свою вину. Как правило — самоубийцы — больные люди, это видно. Грустные, отрешенные, беспокойные…

— У Маршана этих признаков не было? Ты уверен?

— Уверен. Это моя работа — знать такие вещи. Маршан — самоубийца единственного известного нам противоположного типа. Здоровый человек, доведенный до отчаяния внешними обстоятельствами. Эти обстоятельства спровоцировали внутренний конфликт, которого он не вынес. Возможно, он был храбрым человеком, но не видел достойного выхода из положения, в которое попал. Как, к примеру, шпион, который предпочитает умереть и унести в могилу свой секрет, потому что знает, что иначе его вынудят сознаться. Или отец семейства, смерть которого избавит его близких от бесчестья.

— А в случае с Маршаном…

— А в случае с Маршаном… — круглое, розовое лицо Отто приблизилось к моему, насколько позволяли размеры стола, пухлый палец постучал о белую скатерть, — Скорее всего, он был чьим-то агентом и зашел в тупик. Голову готов прозакладывать.

Возразить мне было нечего.

ГЛАВА 7

Три дня спустя я забрал в отделе паспорт и прочие бумаги на имя Джорджа Пэррота — сотрудника агентства \"Рейтер\" и взял билет на самолет в Лилль: там проще пройти пограничный контроль, чем в забитом иммигрантами парижском аэропорту Шарль де Голль. Из Лилля в Париж я отправился поездом. К вечеру прибыл на Северный вокзал и снял номер в отеле под названием \"Отель Рояль-дю-Нор\", благо он рядом. Улегся в постель и проспал до самого утра. А в десять уже сидел с Артуром в соседнем бистро. Ариана Сегюр нашлась, — обрадовал меня Артур. Он вытащил из кармана листок и прочел вслух:

— \"Родилась восьмого августа двадцать третьего года. Вышла за Марка Сегюра в марте сорок шестого. С 1953 года замужем вторично, за Даниэлем Бонтаном, художником. Ныне проживает в Шмен де-ля-Фосс, в пяти километрах от Шартра. Номера дома нет. Видимо, это сельский дом. И сама Ариана, и её муж состояли в коммунистической партии, но вышли из неё в пятьдесят шестом. Детей нет. Он выставляет свои картины в местной галерее, но были выставки в Париже, Цюрихе и Милане\". Она сотрудничает в местной газетенке.

Прочтя, он отдал мне аккуратно исписанный листок и продолжал:

— Я поговорил с твоим господином Баумом. Он, по-моему, обиделся. Но все же назначил тебе встречу сегодня в час в известном тебе месте.

— С Артуняном что-нибудь прояснилось?

— Полиция утверждает, что ничего не знает. Газеты врут, как обычно. Общее мнение: темное дело с этим Артуняном. Похороны на русском православном кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа завтра в десять.

— Как со списком связей Маршана?

— Вот, держи, — Артур протянул мне лист бумаги, — Шестнадцать имен с краткими комментариями, телефонные номера.

— Спасибо, друг, — сказал я, — И последняя просьба: свяжись с Изабел, попроси её прийти ко мне в отель к шести.

— Сделаю, — пообещал Артур, — Когда ты, наконец, расскажешь, чем занят?

— А никогда, — сказал я, — Тебе этого знать не надо.

Я не был знаком с Маршаном, — сказал Баум, — Но убежден, что человек он был незаурядный.

Мы сидели за обедом и ели нечто безвкусное, предназначенное для кормежки иностранных туристов.

— У вас есть версия о причинах самоубийства? Вы допускаете возможность шантажа? — спросил я.

— Не думаю, чтобы его шантажировали, потому что не допускаю мысли, что Маршан был чьим-то агентом. Человек столь высокого ранга, постоянно на виду, постоянно подвергавшийся нападкам недоброжелателей, которые не упустили бы ни малейшего его промаха — у всех политиков есть враги, — разве мог бы такой тридцать лет быть агентом иностранной разведки и не провалиться?

— Вы назвали срок — тридцать лет. Почему именно тридцать?

Баум тонко улыбнулся:

— Простая дедукция. Этого человека могли без нашего ведома завербовать только во время войны, в сумятице, в оккупации. В любое другое время мы бы вычислили его связь с коммунистами, заметили бы любой подозрительный контакт.

— Выходит, я зря трачу время?

— Выходит, так. — Бледное лицо моего собеседника не изменило выражения.

— Можете показать мне досье Маршана из вашего архива?

— Вы понимаете, о чем просите? Чего ради я пошел бы на такой риск?

— Артунян сказал, что вы могли бы помочь, а я нуждаюсь в помощи. Ведь вы имеете доступ к такого рода документам?

— Ничего подобного, — возразил он — Досье на министерских начальников хранятся у шефа.

— Значит, вы не сможете достать досье Маршана? — мне казалось, будто он просто не хочет сделать то, о чем я прошу, но я старался его понять. Этот человек просто боится.

— Я же не сказал, что не смогу. Нужен убедительный повод, чтобы запросить досье из архива. Не так все просто.

— Но вы готовы на это? — я уже терял терпение: вот бюрократ чертов. Он, конечно, спас мне жизнь, но любить его я не обязан.

— Попробую, — протянул Баум, — Только я почти уверен, что ничего заслуживающего внимания в этой папке нет. Лучше вам самому поискать поговорить с коллегами Маршана, с друзьями, с теми, кто знал его во время войны, если их найдете.

— Это я и собираюсь сделать, — сказал я, — Съезжу туда, где действовал руководимый им отряд Сопротивления.

— Как вы туда доберетесь?

— Возьму напрокат машину.

— Не советую, — сказал Баум, — Как только вы это сделаете — вы на крючке. Через несколько дней вас вычислят непременно. Свяжутся с местной полицией, прикажут следить за всеми машинами с парижскими номерами. Рано или поздно вас найдут.

— Что же предлагаете?

— Добуду вам в Париже машину со съемными номерами. У нас есть договор с одной фирмой, которая дает машины напрокат, через неё вас никто искать не станет. И сотрудники там никому никаких сведений не дадут. Автошкола Марсо, адрес — улица Бассано, четыре. Сегодня же поговорю с ними, скажу, что позвонит господин Пэнмур.

— Не Пэнмур. Джордж Пэррот, журналист.

Я расплатился по счету и ушел из ресторана раньше, чем он.

— Дорогой, я охотно поехала бы с тобой, — Изабел раскинулась на кровати, туфли её валялись на полу, а она, задрав ноги, двигала пальцами по какой-то хитроумной системе, которой, как она объяснила, обучают в классе йоги на Фулхем-род. Она внимательно наблюдала, как её пальцы двигаются вверх-вниз, и я тоже не отрывал от них глаз.

— Невозможно, — ответил я, — Ты же знаешь правила нашего отдела и своего министерства.

— Это я помечтала, — произнесла она, — А куда ты едешь?

— Сначала к Ариане Сегюр. Потом в Авейрон. Там Маршан находился во время войны — о его замечательной деятельности написано во всех архивных бумагах.

— Кто-то все же должен знать, где ты будешь.

— ДСТ только об этом и мечтает. Боюсь, они прослушивают теперь и домашний твой телефон, не только служебный.

Изабел скроила гримаску и аккуратно составила вместе узкие ступни.

— Буду ждать твоего звонка в холле гостиницы \"Бристоль\" каждый день с часу до двух. Вызывай мисс Браун.

— Отлично придумано, — сказал я, — А чего все же ты добиваешься, когда шевелишь вот эдак пальцами?

— Эти упражнения позволяют с комфортом сосуществовать двадцати шести костям и девятнадцати мышцам, которые имеются в стопе, — с достоинством объяснила Изабел. Тут же вскочила, сунула ноги в туфли, чмокнула меня в щеку и исчезла, оставив легкий аромат дорогих духов.

Я занялся списком Артура, в нем было шестнадцать имен. Четверо обозначены как заведующие канцелярией, четверо — личные секретари, двое депутатов, два заместителя мэра в городишке Родез департамента Авейрон, три заместителя министра, в разное время служившие в подчинении Маршана. Не так плохо. Я уселся на кровати поудобнее и принялся звонить всем подряд.

— С вами говорят из парижского отделения агентства \"Рейтер\". — Так я представлялся. — Мы готовим материал о покойном Андре Маршане. Вы когда-то с ним работали — не могли бы вы ответить на несколько вопросов? Это нужно для статьи. Результаты, которые я получил через час, оказались неутешительными. Восемь отказов — господа не желают иметь дело с прессой. Три номера вообще не ответили. Еще пятерых не оказалось на месте: уехали, ушли, когда будут — неизвестно. Восемь решительных отказов навели меня на мысль, что кто-то предостерег бывших сослуживцев Маршана, может, даже пригрозил.

В списке осталось всего восемь имен. Следующим утром, возобновив свои попытки, я схлопотал ещё два отказа. Третий звонок — господину Алену де Монтан, который заведовал канцелярией Маршана сначала в министерстве колоний, а затем в министерстве внутренних дел, прервал цепочку неудач. Накануне его не было дома, а утром он сам подошел к телефону и выслушал мою речь, которая самому мне уже казалась затасканной.

— Агентство \"Рейтер\", вы сказали? — спросил господин де Монтан. — А кто назвал вам мое имя, господин Пэррот? Целых пятнадцать лет прошло с тех пор, как я работал с Маршаном.

— У нас неплохие картотеки, господин де Монтан.

— Ну хорошо, — произнес он после небольшой паузы, — Если вы обещаете не вести записей и не вносить никаких добавлений от себя, то можете сегодня навестить меня. Скажем, в два?

— Спасибо, — обрадовался я, — Это просто замечательно.

— Бульвар Мальзерб, 78, — и он положил трубку.

В списке осталось ещё три имени. Два звонка оказались напрасными, никто не ответил, зато третий — и последний — принес неожиданную удачу. Некая мадемуазель Анни Дюпюи, личный секретарь Андре Маршана с 1953 по 1962 год. Выходит, она переходила вместе с ним из одного министерства в другое. И, стало быть, ладила с ним.

Голос у неё оказался хрипловатый. Пока я излагал свою просьбу, она подгоняла меня нетерпеливым \"да, да\".

— Могли бы вы уделить мне полчаса, мадемуазель? — закончил я.

— A quoi bon — зачем?

Этот простой вопрос обескуражил меня.

— В интересах истины, — нашелся я, — Если честно — я ищу кого — то, чье мнение о господине Маршане уравновесило бы неприязненные высказывания тех, с кем я беседовал до сих пор.

Она не проявила на сей раз нетерпения, дослушала до конца. Может, я угадал, сказал именно то, что нужно, пробудил в ней какие-то чувства, которые пробьются сквозь её глухую самозащиту?

— Ладно. Куда мне прийти?

Я предложил встретиться на верхнем этаже ресторана \"Колизей\" в половине четвертого.

— Я буду в красном пальто, и зонтик у меня тоже красный, — сказала она.

— А у меня на физиономии здоровенный синяк, — признался я.

Это был шаг вперед, но на уютный чай для двоих рассчитывать явно не приходилось.

Таксист долго плутал в поисках городка Сен-Женевьев-де-Буа, где находится русское православное кладбище, так что попал я туда только в половине одиннадцатого. Порывистый ветер гнал по низкому небу грязные, коричнево-серые тучи. Я договорился с водителем, чтобы он меня подождал сколько именно, я не мог сказать. Пока обстоятельства не убедят меня, что вся эта долгая поездка ни на черта не нужна была с самого начала.

Привратник спросил меня, куда я направляюсь. \"Les obseques Artunian, oui! Dans l eglise. Vous etes en retard\" — Все уже в церкви. Вы опоздали, месье. — У него был странный, должно быть, русский акцент, раскатистое \"р\" как бы подчеркивало его неудовольствие по поводу моего опоздания.

Я вошел в церковь — маленькую, в византийском стиле, разукрашенную изнутри — золото, мозаика. Видно, богатые эмигранты из России не оставляют своим вниманием этот скромный с виду храм. Тяжелый запах ладана, сквозь разноцветные стекла с трудом пробивается тусклый дневной свет, единственный светильник над алтарем добавляет к серому желтые блики. В храме собралось десятка два провожающих, у каждого — свеча в руках. От свечей почти не становится светлее, зато они придают зрелищу театральность. Актер на главную роль — священник в богато расшитом одеянии, склонивший красивую голову и неподвижно застывший перед алтарем. Голоса молящихся сливаются в торжественном песнопении, руководит хором маленький человек в черном, у него звучный голос, левой рукой он отбивает такт и все время ходит туда-сюда: то зажжет погасшую свечку перед иконой, то поправит молитвенник — и при этом не перестает петь и править хором, который трепетно следит за каждым его движением. Видимо, здесь это привычный ритуал, — для всех, кроме меня.

Я тоже держал зажженную свечу — мне её дали на входе, и вздрогнул, когда на пальцы мне потек раскаленный воск. На мой неискушенный слух пение казалось однообразным. Минут через двадцать хор, наконец, умолк, люди вокруг гроба задвигались — это предвещало конец церемонии. Я избавился от своей свечи, выскользнул наружу и примостился у входа так, чтобы видеть скорбящих, когда они потянутся за гробом.

Траурная процессия оказалась совсем небольшой. Мадам Артунян, вся в черном, её поддерживают под руки молодой человек и девушка. Человек десять других родственников держатся группой. Еще столько же провожающих — по одному или парами. Я узнал старика из boulangerie с улицы Лафайет — он шел один, держась как бы в тени, торжественная черная фигура — должно быть, завсегдатай на похоронах. В двух провожающих я без труда опознал полицейских инспекторов. Отдельно от всех шествовал коротышка а темном плаще — кто бы это мог быть? Во всяком случае, его облику явно не доставало почтительной скорби. Он не смотрел ни под ноги, ни вперед, а то и дело осторожно озирался — привык, видно, наблюдать за тем, что происходит вокруг. Едва упали первые капли дождя, он водрузил на голову мягкую серую шляпу, которую до того нес в руке. Остальные не привлекли моего внимания за исключением того, кто шагал позади всех. Альбер Шаван, собственной персоной. Пришел отдать старику последний долг, и его грубое, покрасневшее на резком ветру лицо хранит печать неподдельной скорби. Проходя мимо, он глянул в мою сторону, но ни единым жестом не показал, что мы знакомы. Альфреда Баума среди собравшихся не было.

Неподалеку от церкви за процессией внимательно наблюдали двое молодых людей. Когда маленькая группа, предводительствуемая несущими гроб, свернула с аллеи к подготовленной могиле, они как по команде развернулись и тронулись в сторону кладбищенских ворот. Я поспешил следом и успел заметить, как со стоянки выезжает, разворачиваясь, черный \"Рено\". Пассажиры как будто бы не обратили на меня внимания.

Однако, когда я отыскал свое такси и мы направились обратно, в Париж, этот же черный \"Рено\" на ближайшем перекрестке выскользнул из-за стоявшего возле тротуара грузовика и пристроился нам в хвост. Пришлось затратить не меньше часа, дважды пересаживаясь из одного такси в другое и петляя в переходах метро. Но даже когда удалось избавиться от соглядатаев, положение мое не улучшилось. ДСТ и Бог весть кто ещё знает теперь, что я вернулся во Францию. Не стоило ездить на похороны — ничего это не дало. А теперь, даже если сыщики и правда меня потеряли, то ненадолго. Затеряться в большом городе труднее, чем принято думать

ГЛАВА 8

Ровно в два я был на бульваре Мальзерб. Меня встретил высокий седовласый господин с изысканными манерами — прямо посол в отставке.

— К вашим услугам, месье Пэррот, — приветствовал он меня. — Напомню: к тому, что будет мною сказано, прошу ничего не добавлять от себя.

Он указал мне на стул в маленьком кабинете и сам уселся за изящный, украшенный золоченой бронзой письменный стол: спина прямая, руки покоятся на столе, взгляд устремлен в лицо собеседнику. Впечатляющая фигура.

— Вы ведь работали с Андре Маршаном в течение четырех лет, в министерстве колоний и позже, когда он стал министром внутренних дел…

— Верно. Но знал его много раньше, примерно с сорок пятого года когда оба мы оказались в политических кругах.

— Он, видимо, был незаурядным человеком.

— Конечно. Блестящий ум, невероятная работоспособность.

— Работать с такими людьми обычно нелегко.

— С ним было трудно.

Я помедлил с дальнейшими расспросами в надежде, что де Монтан сам расскажет что-нибудь, но он хранил молчание.

— В каком смысле трудно?

— Он был очень требователен. Ждал безоговорочной преданности, ему принадлежало все ваше время, все ваши силы. Не прощал ошибок, считал, что его помощники обязаны схватывать все с полуслова. А сам часто не утруждал себя объяснениями, никогда не пытался растолковать задачу.

— И все же вы питали к нему все эти годы сердечную привязанность…

— Наши отношения всегда были корректными, — ответил он холодно, не отводя глаз от моего лица. Похоже, он ненавидел Маршана.

— Господин Маршан отдал многие годы служению Франции, — рискнул я, Его трагический уход — большой удар для всех, кто с ним работал.

Господин де Монтан тщательно обдумал ответ:

— Вероятно, найдутся такие, кому будет его не хватать. Кроме того, эта смерть создала немало проблем для правительства.

— Что вы думаете о его политической карьере?

Тонкая улыбка тронула уголки губ, плечи чуть приподнялись как бы в легком недоумении:

— В ней немало загадок. Каждому известно, что, дважды получив возможность стать премьер-министром Франции, оба раза он её упустил. Становился вдруг несообразительным — на мой взгляд, вполне сознательно.

— Но зачем?

— Чего не знаю, того не знаю. Признаться, я сам не раз искал ответа на этот вопрос. Но ни один ответ не кажется достаточно убедительным.

Я зашел с другой стороны:

— А вам лично Маршан нравился?

После недолгого колебания он ответил:

— Нет. Я всегда не любил людей себе на уме. Их можно уважать, сотрудничать с ними. Но любить человека, душа которого отгорожена от тебя колючей проволокой или, скорее, каменной стеной… Сквозь колючую проволоку хоть что-то видно. Нет уж, увольте.

— Расскажите о его привычках.

— Работал, как машина. На службе проводил семь дней в неделю часов по двенадцать, а то и все четырнадцать, и от персонала требовал того же. Много времени тратил на выслушивание докладов и отчетов. Записывал мало, а то и вовсе ничего, но помнил все. Мог даже в момент острого политического кризиса бросить все и уехать на уик-энд в свой избирательный округ — в Авейрон. Занимался там местными проблемами с той же одержимостью, с какой здесь, в Париже, решал куда более серьезные вопросы.

— Вы находите это странным — что член правительства так предан своим избирателям и заботится об их интересах?

— В нашей стране многие заметные деятели состоят в мэриях небольших городов, однако непосредственную работу за них выполняют местные депутаты. Андре Маршан был исключением — в напряженный политический момент мало кто из политиков решится покинуть Париж. Он же этого не боялся. И, заметьте, ему вовсе не надо было завоевывать голоса в своем округе, народ там и так стоял за него горой.

— Вы находите этому какое-то объяснение?

— Никакого! Разве что стремление к совершенству.

— Вам случалось ездить с ним в Авейрон?

— Весьма часто.

— Что он там делал такого, о чем стоило бы написать?

— Целиком погружался в дела мэрии Родеза, возводил на необыкновенную высоту все эти мелкие проблемы.

— И вы все время проводили с ним?

— На встречи с сельскими избирателями он ездил один, сам садился за руль. Обожал быструю езду.

— Без охраны?

— Охранники раздражали его, как и все остальные сотрудники.

— Что все-таки побудило его к самоубийству?

Снова на тонких губах мелькнула ироническая улыбка, чуть поднялась бровь.

— Может, эмоциональный кризис?

Это был не ответ на мой вопрос, а предложение. Я попробовал проявить настойчивость:

— Но все же есть у вас какое-то мнение, господин де Монтан?

— Не считаю нужным делиться своим мнением даже с представителем столь уважаемого агентства, как \"Рейтер\".

— Это невеликодушно, — упрекнул я его.

— Возможно. Но не хотелось бы делать достоянием публики то, чего не могу подтвердить фактами. Если Андре Маршан покончил с собой, стало быть, были серьезные причины. Он никогда не делал ничего без достаточных к тому оснований, действовать вслепую или сгоряча было ему несвойственно.

— Охотно верю, — согласился я. — Но какие это причины?

Вместо ответа мой собеседник поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Я вдвойне благодарен вам за эту беседу, господин де Монтан, — сказал я, тоже вставая. — Вас наверняка предостерегали от подобных встреч с журналистами.

— Я сам распоряжаюсь собой, — ответил хозяин, не отрицая моей догадки и не подтверждая её. Мы направились к выходу, но он внезапно остановился.

— Когда Андре Маршан был жив, я не мог понять, что им движет, произнес он, — Когда умер — тоже. Я достаточно стар, чтобы разбираться в людях и осмысливать их поведение. Так вот — Маршан, как политик, не руководствовался ни одним из обычных мотивов: ни амбициями, ни жадностью, ни альтруизмом, ни патриотизмом. Даже особого стремления к власти у него не было. Другое что-то им управляло, — он помолчал, слегка покачивая головой. И вежливо проводил меня до самой двери.

По дороге от дома Монтана к Елисейским полям, где предстояла следующая встреча, я купил маленький атлас и, раскрыв его на карте округа Авейрон, погрузился в её изучение.

…Она, должно быть, только что пришла в \"Колизей\" — чуть раньше назначенного срока. И сидела в своем красном пальто за угловым столиком, лицом к двери. Очень прямая, тонкое лицо, впалые щеки, черные волосы подобраны в узел. Все соответствовало хрипловатому голосу в телефонной трубке. Пока я шел к ней, она пристально смотрела на меня и ни тени одобрения не прочел я в её взгляде. Женщина за пятьдесят, для которой общение с людьми — проблема.

— Я Джордж Пэррот. Спасибо, что пришли. Простите, что заставил вас ждать. Недолго, надеюсь?

— Ничего страшного, — её рукопожатие было вялым, глаза на миг встретились с моими, и тут же взгляд ускользнул. Она успела заказать рюмку анисовой водки и уже выпила. Я сел за столик, попросил принести чаю для себя и ещё одну рюмку для дамы и послал ей неотразимую, как я надеялся, улыбку. Анни Дюпюи не улыбнулась в ответ. Вытряхнула из пачки сигарету жестом заядлого курильщика, для которого норма — три пачки в день и закурила. Нервная кошка, видавшая на своем веку много зла от людей.

— Уверен, что вас предостерегали от встречи со мной, — я взял быка за рога.

— А вы как думали?

— Почему власти не хотят обсуждать самоубийство Маршана?

В душе сидевшей напротив женщины бушевали страсти — я сразу это почувствовал. Она была накалена до предела, слова вырывались у неё с трудом, будто под давлением в дюжину атмосфер, в голосе клокотали боль и ярость.

— Им правда не нужна, они её боятся, — слово \"они\" она будто выплюнула. Чистая истерика — неужели эта женщина живет в таком напряжении постоянно?

— Какая правда?

— Такая правда, что министр был после войны самой яркой политической фигурой. Ему следовало стать премьер-министром или даже президентом республики. Но им не нужен был честный человек, не запятнанный коррупцией, который никогда не стал бы заигрывать с левыми.

Она придавила в пепельнице едва начатую сигарету и тут же закурила следующую.

— \"Они\" — это кто?

— Вся эта банда. Голлисты, конечно. И коммунисты тоже. Министр часто мне повторял: \"Морис Торез и мафия объявили мне войну, они меня когда-нибудь прикончат\". И прикончили — сами видите.

— Но он совершил самоубийство, мадемуазель, разве это не так?

— А! Самоубийство самоубийству рознь. Допустим даже, что он это сделал — так спросите себя, почему столь блестящий, столь удачливый человек пошел на такое? Вы задавали себе этот вопрос?

Она допила вторую рюмку. Я выбрал из скупой закуски, которую поставил передо мной официант, маслину и предложил ей закусить, но она отказалась.

— Может, сердечные неурядицы? — сделал я ход конем.

— Ну уж нет! — почти выкрикнула она.

— Откуда такая уверенность?

— Знаю — и все!

Я спросил, когда она в последний раз видела министра, но вопрос как бы не был услышан. Однако я не сдался:

— Вы встречались с ним после 1962 года, когда перестали работать у него?

— Конечно, — сказала она, в голосе мне почудилось легкое колебание.

— Позвольте вас спросить — почему после девяти лет работы с ним вы уволились?

— У нас были… другие отношения.

— Тем более вы могли бы знать причину, побудившую его свести счеты с жизнью.

— Никто не знает её лучше меня. Ни один человек!

Я старался разговаривать с ней как можно мягче, хотя понимал, что это дикое существо вряд ли можно подкупить лаской или подачками. Она находилась в состоянии ожесточенной войны со всем миром и готова была расцарапать каждого, не разбирая, друг это или враг — лишь бы оказался в пределах досягаемости её когтистых лап.

— Так скажите, мадемуазель, почему умер Андре Маршан?

Еще одна сигарета судорожно потушена, ещё одна закурена. Руки её тряслись, она никак не могла поднести спичку к концу сигареты.

— Возьмите мне, пожалуйста, ещё рюмку, — не попросила, а скорее потребовала она. Заказав выпивку, я помолчал, не решаясь повторить свой вопрос.

— Откуда мне знать — может, вы собираетесь написать о нем очередной пасквиль, облить его грязью?

— Поверьте, это не так, — сказал я. — Меня самого страшно удивила та недоброжелательность, которую высказали по отношению к министру все, с кем мне довелось говорить. Хотелось бы услышать непредвзятое мнение. Я собираюсь рассказать людям правду.

Но и после этих слов Анни Дюпюи продолжала смотреть на меня с подозрением. Вероятно, она больше не верила никому. Скинув пальто с плеч, она повесила его на спинку стула. Ее можно ещё было счесть привлекательной, хотя наверняка она изменилась с тех пор, как министр обратил внимание на эту женщину с огромными голубыми глазами и колючим, непримиримым нравом.

Еще и сейчас его можно было понять.

— Они его довели, — в голосе её прозвучала даже радость какая-то, будто она тысячи раз пыталась про себя решить эту загадку и пришла, наконец, к окончательному выводу.

— Кто довел?

— Коммунисты. Их дружки. У них же всюду дружки, даже в министерстве иностранных дел. Да-да, — кивнула она убежденно, — Министр сам мне говорил.

— А зачем им это было надо?

— Потому что им претит честность и порядочность. Потому что он был для них первейшим врагом.

— Но как им это удалось? Что такого они могли сделать, чтобы заставить его… — я оборвал фразу, опасаясь какой-нибудь вспышки. Она единым глотком осушила рюмку:

— Они распускали о нем всякие слухи. Мерзкие, грязные. — Слезы выступили у неё на глазах, покатились по щекам. Она будто и не заметила этого, замолчала, ушла в себя. Напрасно я ждал продолжения.

— Что они о нем говорили?

— Будто он был коллаборационистом и тайным агентом гестапо. — Эти слова дались ей с немалым трудом.

— Я слышал об этом и ни на минуту не поверил, — сказал я. — Не могу понять, откуда пошла такая молва?

— Да от коммунистов же!

— Но когда газета \"Либерасьон\" затеяла кампанию против Маршана, \"Юманите\" её не поддержала. А что им стоило, если они имели против него зуб?

Но таким пустяком, как факт, её нельзя было сбить с придуманной ею версии:

— Они не дураки, эти коммунисты, они предоставили гробокопателям из \"Либерасьон\" проделать всю грязную работу, а сами вышли чистенькими.

— Слышали вы о Марке Сегюре?

— Еще бы! Кому-то он здорово насолил. Все знали, что его убили. Туда ему и дорога, каналье, избавились, слава Богу.

Не терпящим возражения тоном она потребовала ещё рюмку, и я заказал. Постепенно, с неимоверным трудом, по капле я вытянул из этой издерганной алкоголички все, что она знала или полагала, что знает об Андре Маршане ослепительном герое, который ворвался в жизнь обыкновенной хорошенькой девочки, осветил её на миг своими лучами и оставил во тьме и в руинах.

Она повстречала его впервые, когда работала в министерстве транспорта и это было в пятьдесят третьем, он заметил её, назначил своим личным секретарем. Вот тогда и настал час её славы, её преданного служения хозяину: она угадывала его желания, защищала от ненужных людей, постепенно стала его доверенным лицом, опорой, и в конце концов любовницей. Ему, несомненно, их связь принесла кое-какой комфорт, для неё же была равноценна самой жизни. Теперь уже не узнать, когда Маршан начал уставать от нее. Вероятно, когда она стала слишком требовательной. Неуравновешенность и истеричность, должно быть, проявлялись и в те времена, когда они были вместе, но нетрудно представить, как подобная женщина восприняла первые признаки охлаждения. Наверняка устраивала бурные сцены в кафе или в квартире, где происходили их тайные встречи. Случилось в конце концов неизбежное — Маршан от неё избавился. Безжалостно — это уж точно. Но не так уж грубо, раз она не утратила своей преданности, веры в него, обожания. Их встречи после того, как её в 1968 году уволили — явный вымысел — они наверняка не виделись с тех пор. Возможно, впрочем, что и всю историю она выдумала. Этого я тоже не исключал.

Рассказывая, она пила. Алкоголь замедлял её речь, но без него она и вовсе не стала бы говорить.

— Эти сплетни, которые о нем ходили, — рассказывала она, — Нет, ей не известно, что служило поводом, но распространяли их коммунисты, это точно. Нет, конкретно министра ни в чем не обвиняли — говорили что-то о его дружеских отношениях во время войны с одним человеком, который потом оказался предателем. Кто был этот человек и где это все происходило, она не знает. Но она этому не верит, потому что министр сам поклялся ей, что ничего такого не было. Нет, ей он не лгал — такого просто быть не могло. Последнее было сказано с гневом, и я осторожно ретировался с минного поля, на которое чуть было не ступил. Больше всего её воспоминания касались его работы. Бесконечной работы. И были краткие мгновения радости, разделенного счастья — когда она утешала его, успокаивала, снимала напряжение. Да, в Авейрон он иногда брал её с собой, это были их лучшие дни. Ночью они могли спать вместе в отеле, у него в номере или у нее, там тебе не Париж, никакого риска. Потому что на горизонте вечно маячила его жена. Она умерла три года назад, — сказала Анни Дюпюи. — Но и раньше жена ничего не значила.

— Для него существовала только одна женщина — всего одна! — первый и единственный раз я увидел, как улыбка тронула её губы, сузила глаза красивая, нежная улыбка. И тонкая рука оттянула шифоновый шарфик, повязанный на шее — это был трогательный и будто призывный жест.

Во время этих поездок ей приходилось много работать, поэтому она не могла повсюду сопровождать его. В мэрии Родеза у неё был кабинет там она разбирала почту, договаривалась о встречах, сортировала посетителей — пока он разъезжал по всей округе, произносил речи на митингах. А где он бывал? Да повсюду, это большой округ. И повсюду его обожали, просто боготворили. Неужели он заезжал и в такие крохотные поселки как, скажем, Вильфранш или Мило? — я припомнил карту. Ну, конечно, заезжал, он любил деревни, старые церкви. Великолепно разбирался в архитектуре. А куда он ездил чаще всего?

Наша беседа становилась чересчур похожей на допрос, моя собеседница ничего не замечала: воспоминания о счастливом прошлом окутали её как туман, она смягчилась, спрятала когти.

— Да повсюду, — сказал она задумчиво, — в Корд, в Северак, в Конш чаще всего в Конш, пожалуй.

— А почему?

— Там такое красивое аббатство, он часто ездил туда посмотреть, как движутся реставрационные работы.

— Вы тоже ездили с ним?

— Нет, мне приходилось работать

Ее эмоции достигали меня как волны, стаккато, я чувствовал себя исповедником — однако информации во всем этом было немного, лишь воспевание покойного и горький плач по невозвратимому прошлому, которое отнюдь не было столь уж прекрасным, как ей теперь представлялось.

— Мадемуазель, вы так добры, вы очень мне помогли. Могу я вам позвонить в случае надобности?

— Да.

Я оплатил всю её выпивку и проводил до метро. Глядя ей вслед, я подумал, что знаю теперь Андре Маршана немного больше, чем до этого свидания, а нравится он мне значительно меньше.

ГЛАВА 9

Городок Вер-ле-Шартр и дорогу в Фоссе я отыскал не без труда. Дорога эта оказалась, можно сказать, проселочной, с одной её стороны тянулись возделанные поля, а с другой густой лес — сплошь каштаны и березы. В просветах между деревьями мелькали скромные домики под красными черепичными крышами. Таким оказался и тот, который я искал, он стоял метрах в двадцати от дороги. Ближайшие соседи жили в сотне метров, отгороженные зарослями кустов.

Я прибыл на место к восьми вечера. Из предосторожности выехал из Парижа через Шарантон и обогнул город с запада по улочкам окраин Иври и Вильжуиф. Возле Орли выехал на большую магистраль. Я был уверен, что никто меня не преследует, зато посылал проклятья тем, кто подсунул мне эту машину. До чего недобросовестные люди: пепельница полна окурков, отопление не работает, а застежка ремня безопасности, предназначенного для водителя, неисправна — на черта он, такой ремень?

Я свернул к югу, на шоссе, ведущее в Орлеан, и по пути прикинул, как обстоят дела.

Первое. Баум практически ничем пока не помог в розысках, если не считать той записки, которую он оставил мне в гостинице: он ещё не ознакомился с интересующими меня документами, но попытается.

Второе. Что сказать Ариане Сегюр-Бонтан? Она, возможно, и рада будет снять покров тайны с той давней трагедии. Однако, как жена Бонтана, может сделать противоположный выбор: оставить все, как есть, не ворошить прошлое. Бывшая коммунистка, если действительно она вышла из партии, возможно, захочет помочь расследованию, лишний раз уличить КГБ. Но есть и такие бывшие коммунисты, что сохраняют лояльность по отношению к партии и вспоминают свое пребывание в ней как лучшие годы своей жизни. Что, если она из таких?

Третье. Кто все же убил Артуняна — КГБ, французская контрразведка, или ещё какая-то секретная служба? И когда они меня поймают на мушку, смогу ли я хоть узнать врага, если вообще его увижу? А если я пришью его первым как тогда выкрутиться, ведь скандал неизбежен. Одно дело пристрелить человека где-нибудь в Магребе или на сирийской границе, и совсем другое во Франции. Да вообще — сколько времени удастся продержаться, пока мои дружки из ДСТ не наложат на меня лапы?

— Итак, мадам, наше агентство полагает, что эта давняя история сейчас весьма актуальна, что у неё есть политическая подоплека. Вряд ли Андре Маршан совершил самоубийство в состоянии депрессии. Скорее, его к этому принудили. Как я уже сказал, из всех тех, кто имел касательство к Маршану, только ваш покойный муж мог бы согласиться со мной, он ведь знал что-то такое о Маршане…

Пока я излагал свою легенду — мол, журналист, работаю над материалом, представляющим международный интерес и всякое такое — Ариана Сегюр пристально изучала меня. Я не Бог весть какой актер, но тут старался вовсю.

Хозяйка пригласила меня поужинать — отлично приготовленная телятина, на десерт шоколадный крем, — и теперь мы сидели втроем в довольно обшарпанной, но по-своему уютной гостиной. Сам господин Бонтан оказался на редкость молчаливым: бессловесный, бородатый гигант. Разговаривать он, видимо, всегда предоставлял жене.

— Вы же прочли эти вырезки, — сказала она, — и знаете, что полицейское расследование ни к чему не привело. Вас, должно быть, это не слишком удивило. Что мне вам рассказать? Вы и так все уже знаете.

— Это правда, что Марк Сегюр не оставил никаких записей?

— Если и оставил, их украли, пока я лежала в больнице.

— Он вам не сказал, куда направлялся в тот день?

Она чуть помедлила с ответом:

— Н-нет. Сказал только, что, наконец, прищучил Маршана. Знаете, как талмуд учит: \"У твоего друга есть друг, а у того тоже есть друг…\" Мы старались соблюдать правила конспирации.

— Ваш покойный муж состоял в коммунистической партии?

— Нет. У него было тому философское объяснение. Хотя он и считал себя убежденным революционером, ему не хотелось связывать себя с реальной политикой — а все партии именно тем и заняты. Его больше интересовали моральные аспекты революции — добро и зло, справедливость и несправедливость, правда и ложь. И он не склонен был толковать эти понятия однозначно.

— А вы?

— А я — да.

Она добавила кофе в мою чашку — кофе был отличный.

— Ночуйте здесь, — предложил Бонтан, — У нас есть свободная комната.

— Большое спасибо, — обрадовался я, — Мне бы не хотелось ехать ночью.

Я объяснил им обоим, что намерен поискать какую-нибудь информацию о Маршане в окрестностях Авейрона, там, где он действовал во время войны. Потом повернулся к Ариане:

— Чего я не могу понять: почему в свое время левые — я имею в виду коммунистов — сами не занялись расследованием смерти Сегюра? Для них-то это был подарок судьбы, лакомый кусок. Темные силы реакции подсылают наемных убийц, чтобы заставить замолчать благородного журналиста, который может доказать, что один из ведущих министров в правительстве во время войны предал участников Сопротивления. Заодно и о насквозь коррумпированной полиции представлялся случай сказать… В пятидесятые годы это бы прозвучало. Коммунисты должны были ухватиться за эту смерть — однако, судя по газетным вырезкам, она была забыта всеми очень скоро.

Карие глаза Арианы уставились на меня, она молчала долго, зябко кутаясь в черную большую шаль. И вздохнула наконец так тяжело, будто на плечи ей легла усталость, накопившаяся за все прошедшие годы.

— Партия приняла решение не заниматься этим. В тот момент смерть Сегюра не была делом первостепенной важности. Мне дали понять, что никто не собирается скрещивать мечи по этому поводу. Никто к тому же не верил, что правительство позволит довести дело до суда. Так что компартию эта смерть особо не тронула.

— А вы сами что-нибудь предпринимали?

— Когда я вышла из больницы, то добилась приема у одного крупного партийца. он занимался вопросами агитации и пропаганды, а заодно играл какую-то роль в системе безопасности. Этот визит ничего не дал, все тогда были в тисках сталинизма. Морис Торез все ещё был генсеком. Начни я возражать — вылетела бы из партии через десять минут. Наших лидеров вовсе не интересовал тот факт, что мой муж убит, их занимали дела куда более крупного масштаба. А он даже коммунистом не был. \"Сейчас не то время\" — вот что мне сказали.

— А могли быть и другие причины, чтобы уклониться от расследования?

Улыбка Арианы была бледной:

— Вполне. Возможно, они и не хотели, чтобы открылась недостойное прошлое Маршана. Или уже знали все то, что собирался обнародовать мой муж.

— Как вы тогда ко всему этому отнеслись?

— Постарайтесь меня понять. Во время войны я была в отряде маки, которым руководили коммунисты. И видела настоящий героизм, самопожертвование, безусловное подчинение старшим. Мне это нравилось — как я могла позволить себе сомневаться в правоте лидеров?

— Но погиб ваш муж…

— Это был лишь эпизод в борьбе за жизнь и счастье миллионов людей, Ариана засмеялась невесело, — Теперь я думаю иначе, но тогда я вовсе не была так глупа и жестока, как это выглядит сейчас. Я ведь выросла в Европе, которую сотрясал нацизм. От детей нельзя требовать, чтобы они сами по себе росли мудрыми и здравомыслящими. Вот, гляньте.

Она протянула ко мне руки ладонями вниз. Я нагнулся поближе: пальцы заканчивались мягкими подушечками, у неё не было ногтей.

— Это сделал француз, и не только это. В полицейском участке в Руане. Радио специально включил, чтобы не слышны были с улицы мои вопли, — она уронила руки на колени. — Если я никого не выдала тогда в Руане — это только потому, что была коммунисткой. Не просто французской патриоткой, а именно коммунисткой. И мои товарищи остались живы. Вот почему, когда семь лет спустя партия сказала мне, что не следует ничего предпринимать по поводу смерти Марка, я подчинилась. Ведь это была та самая партия, в правоте которой я никогда прежде не сомневалась.

— А теперь?

— О, теперь! — протянула она с улыбкой, — Теперь я уже большая девочка…

Бонтан к тому времени вышел куда-то, мы сидели у камина вдвоем, тлеющие поленья бросали перед собой слабый свет да тусклая настольная лампа едва освещала лицо собеседницы.

— Но сейчас — почему вы молчите сейчас?

Она сделала вид, будто не поняла вопроса, хотя, я уверен, это было не так.

— Потому что не видите в этом деле никаких следов, не знаете, как к нему приступить?

— Нет. Просто вас интересует, почему покончил с собой Маршан. А меня кто убил Марка.

— Но ведь одно с другим связано, разве нет?

Ариана не ответила, лишь покачала головой, не отрывая глаз от потухающего огня. Потом, бросив на меня странно прямой, озадачивший меня взгляд, встала и направилась в кухню. Вернувшись, она протянула мне сверток в целлофановом пакете, с которого сыпалось что-то белое.

— Мука, — объяснила она, — осторожно, не запачкайтесь. Тут то, что вы ищите — записи Марка, их тогда так и не нашли. Только на одну эту ночь утром вернете.

…Я читал при неверном свете ночника до двух. Кое-что выписывал. Далеко не все в этих бумагах можно было разобрать. Наспех написанные слова, сокращения, понятные лишь автору. Там было три вида документов: записи самого Сегюра, газетные вырезки разных лет, некоторые с комментариями и датами. И, наконец, документы, относящиеся к подпольной деятельности Сопротивления, большей частью на оберточной бумаге, машинописные тексты едва читаются, некоторые написаны от руки карандашом или выцветшими уже чернилами, с неправильной орфографией. Там, где листки были скреплены, под скрепками остались ржавые полоски, кое-где красуются пятна от какой-то пролитой жидкости. Вот такие мелочи и свидетельствуют о подлинности документов.

Среди них я нашел большой, свернутый вчетверо лист, заполненный машинописным текстом и озаглавленный: Астурия, коммюнике. К нему прилагалась записка: \"Перечень лиц, представляющих опасность; сведения собраны отрядом N14 в июне-июле 1943 года\". И затем около двадцати имен с краткими сведениями. Судя по адресам, большинство из этих людей были жителями Лиона и Авейрона. Против одного имени жирная галочка. \"Бракони Рауль Фернан. Родился в 1915 году в Боллене. Проживает на улице Аламбар в Лионе. Плотник и кровельщик. Активно действовал в нескольких отрядах, в том числе в отряде \"Комба\", начиная с 1942 года. Есть мнение, что является двойным агентом в Лионском отделении СД[5]. Работает под другими именами: Беранже, Бракант, Беллис. Женат, имеет любовницу по имени Сюзанна Венан. Муж Венан отправлен в Германию как военнопленный. Возможно, оккупационные власти именно через него вышли на его жену. В 1943 г. Бракони был схвачен германской разведкой, но пробыл в тюрьме недолго. Как он объяснил, его быстро отпустили, так как не сумели опознать. Этого человека следует отстранить от всякой подпольной работы\".