Глава четвёртая

«Я покинул родные поля…»

1921–1923

5 октября, в день развода с Райх, Есенин пишет записку Бениславской.

«Милая Галя!

Я очень и очень хотел, чтоб Вы пришли сегодня ко мне на Богословский к 11 часам.

Буду ждать Вас!»

«Ждать» — выделил.

И дальше — таинственная приписка:

«За д… Спасибо.

Без».

«Д» — это, скорее всего, девственность.

(О том, что до встречи с Есениным она пережила всего одно увлечение, в 16 лет, окончившееся исключительно поцелуями, Бениславская сама писала в своём дневнике.)

Оборванное «без» — значит: без вранья, самым серьёзным образом спасибо.

Почему именно тогда, в первые дни октября, Бениславская решилась?

Причин как минимум две.

Она, вовлечённая во все есенинские дела, была осведомлена и о том, что его развод с Райх близок, вот-вот случится. Наверное, сам проговорился, нажаловался.

(Позже записала в дневнике: «Узнав, что он „свободен“, для меня ясно, что раз никаких внешних преград нет, то я пойду на всё». И пошла.)

4 октября Есенин праздновал день рождения.

Значит, только что, скорее всего 3-го числа, был от неё подарок.

3-го — случилось с Галей, 4-го она не пришла к нему на день рождения (осмысляла, как с этим быть? что теперь её, их ждёт?), 5-го Есенин затосковал и, едва проснувшись, позвал.

У Мариенгофа начался роман с актрисой Анной Никритиной, и Есенин был в квартирке в Богословском один.

Галя пришла.

Про Айседору она ещё ничего не знала.

* * *

Предыдущие дни, 3 и 4 октября, были перенасыщены событиями и женщинами.

Всё как-то сразу закружилось и понеслось.

Бережно восстановим очерёдность.

С утра или днём 3-го числа Сергей встречался с Галей.

Потом провожал её.

Она украдкой, но внимательно всматривалась в него. Ждала чего-то — сама не до конца знала, чего.

Он вёл себя легко — может быть, даже нарочито легко.

Но Галя ему, безусловно, нравилась.

Она его обожала, боготворила — это было такое сильнейшее чувство, что его хватало даже на отражённое тепло. Сила её любви возвращалась к ней — отразившись от его лица, от его голоса, от его рук.

Так бывает.

Он уже торопился на встречу с друзьями. Есенин с женщинами до тех пор никогда не проводил и суток кряду — сразу скучал. А чего с ними делать?

Якулов — имажинист и художник, бывший солдат и крепчайший выпивоха — вечером всё того же 3 октября устраивал у себя в студии на Садовой вечеринку. Были Мейерхольд, Таиров, имажинисты и прочие сопутствующие, вплоть до секретарей Луначарского Захария Гринберга и Давида Штеренберга; самого наркома тоже ждали, но не явился — с некоторых пор старался от имажинистов держаться подальше.

На столе — что гости принесли: вперемешку дыни, колбаса, карамель, яблоки, хлеб и водка, вино.

Пели, выпивали, картины смотрели, стихи читали, хохотали. Молодость цвела.

В полночь вдруг является сама Айседора Дункан в компании взрослой девушки — приёмной дочери Ирмы — и секретаря Ильи Ильича Шнейдера.

Это был сюрприз от Якулова — с утра пригласил Айседору через Шнейдера, случайно встреченного на улице.

Крупная женщина, глазастая, переодень её — так и за русскую сойдёт; но с коротко стриженными волосами медного окраса, с грациозными и плавными движениями; одета в жакет из соболей, под ним танцевальная туника красного цвета, на ногах шёлковые туфли (причём зашла в калошах, которые сняла при входе). И главное — незримая, но всепобеждающая аура всемирной славы. Конечно, на это у Есенина были и зрение, и слух.

Она была проста, как королева; обращаться к себе требовала «товарищ», но при этом полулежала на софе — «у нас так все товарищи делают»; болтала с окружившими её сразу на трёх языках — французском, немецком, английском.

И всё это время чувствовала есенинский взгляд.

Он, в отличие от всех остальных, к ней вообще поначалу не подошёл.

И не потому, что не знал ни одного языка.

Тут ещё имелся интуитивный мужской расчёт: не сдвинусь с места, пока не позовёшь.

Буду единственным, кто к тебе не подойдёт.

Она игру поняла.

(Айседора не знала, что Есенин уже несколько раз метался по Москве, желая её разыскать, попасться ей на глаза.)

Отвечая на неотрывный есенинский взгляд, наконец, одарила его до-о-о-олгой улыбкой и поманила: иди сюда, иди, я знаю, что ты хочешь ко мне.

Тогда поднялся. Пришёл. Лёг у её ног.

Она начала гладить его по волосам.

Вдруг вспомнила и сопоставила два русских слова из десятка ей известных и произнесла по слогам: «Зо-ло-та-я! Го-ло-ва!»

Подумала и нашла в памяти ещё одно, хотя, возможно, она его на английском произнесла: ангел — angel.

Есенин вскочил и начал читать стихи. Читал великолепно, и эти его движения рук не в такт — сама природа, неистовая музыка.

Сандро Кусиков вовремя произнёс тост за «великого русского поэта Сергея Есенина».

Дункан попросила Шнейдера перевести. Тот перевёл.

Есенин снова читал.

Она громко, почти крича — но вокруг и так было шумно. — повторяла, расплёскивая водку в стакане: «Дьявол! Ангел! Гений!»

Он закончил и снова сел у её ног.

Айседора вдруг, к всеобщему удивлению, обняла его за шею и поцеловала прямо в губы.

Сидели до трёх ночи. Гости начали расходиться.

Мастерская Якулова была двухэтажной.

В какой-то момент Айседора спросила:

— Можно ли посмотреть, что там наверху, там тоже есть картины?

— Конечно, конечно, — ответил Якулов и хотел было отправиться с ней. Но его остановил Есенин:

— Георгий, я её провожу.

Якулов поставил на патефоне пластинку с песнями Вертинского и в компании Ильи Шнейдера, Мариенгофа и Колобова (Ирма уехала домой раньше) начал прибираться.

В четвёртом часу утра Есенин и Айседора спустились разрумянившиеся, с горящими глазами.

Он был решительно настроен ехать к ней.

Торопливо попрощались с Толей и Гришей и разошлись.

На чём вот только добираться? В ночь глухую пролётки не дождёшься. И Шнейдер ещё. Есенин пока не очень понимал, зачем этот тип увязался с ними. Понятно, что секретарь, — но он живёт с ней, что ли?

(Шнейдер именно жил в том особняке, вместе с Ирмой и горничной Жанной.)

Спросить у Шнейдера, чего ему надо, Есенин напрямую не мог, но хмурился очень выразительно.

На удивление, откуда-то показалась пролётка. Замахали руками:

— Сюда, к нам!

В пролётке было, естественно, два места.

Дункан уселась, и Есенин, без обиняков, с ней.

Шнейдер всплеснул руками:

— А я?

Дункан похлопала себе по коленям:

— Ко мне.

— Ну уж нет, — сказал Шнейдер.

Тогда Есенин похлопал себя по коленям:

— Так и быть, ко мне.

В итоге Шнейдер кое-как примостился на облучке.

И они отправились в особняк Дункан на Пречистенке, выделенный ей советской властью.

По дороге случился весёлый казус: задремавший извозчик трижды обвёз их вокруг одной из московских церквей.

Есенин и Дункан, целовавшиеся, не обращая внимания на Шнейдера, этого не заметили, а Шнейдер, которому не терпелось домой, извозчика растолкал:

— Эй, голубчик, ты венчаешь, что ли, кого-то?

Сергей и Айседора наконец оторвались друг от друга — и, узнав, что произошло, ужасно развеселились.

— Повенчал! Повенчал! — кричал Есенин.

— Mariage… — повторяла, сладко улыбаясь, Дункан, что по-французски означало: свадьба.

У дома Шнейдер попытался было с Есениным расстаться, но тот упрямо, не сходя с места, стоял и ждал приглашения.

Айседора беспомощно смотрела то на секретаря, то на своего новоявленного ангела и наконец догадалась:

— Иля Илич… Ча-ай?

Есенина позвали на чай.

Он покинул особняк на другой день около полудня.

Весело крутил головой: что происходит вообще?

День был неожиданно для октября тёплый, даже жаркий, солнечный.

Вообразите: солнце вокруг, идёт по центру Москвы невыспавшийся, похмельный, озадаченный щедростью мира Есенин.

Забежал в книжную лавку на Большой Никитской по делам, встретил там Надю Вольпин:

— Ты придёшь ко мне сегодня, Надь?

Она не ответила ни да, ни нет.

Подумала: приду, а у тебя там Галя сидит, зачем это всё?

С Никитской пешком отправился в Богословский. Там на радостях с разгону выпил с подвернувшимися соседями за своё здоровье.

На стол накрывали Толя и его Анна.

Толя поглядывал на Сергея иронически и чуть вопросительно. Сергей ему подмигнул: всё нор-рмально, милый рыжий. Он так его называл: «милый рыжий».

Когда пришли остальные гости — всё тот же Якулов, Шершеневич, Мейерхольд (хорошо хоть без Зины, а то вообще был бы перебор), — Есенин уже заснул.

Никто не обиделся: весело посетовали на то, что раньше времени набрался, и сели отмечать без него.

А он не то чтобы напился. Просто он не спал! Всю предыдущую ночь не спал! Первые полночи пил, а до утра — с Айседорой был!

Никакого здоровья не хватит.

Утром проснулся и написал Гале.

Есенин надеялся, что общение с Галей его отрезвит, что ли.

Потому что он влюбился. Но не в Галю, а в Айседору.

Не только в её славу, но и в саму эту женщину, старше его на 17 лет.

Это было немыслимо, но вот случилось.

* * *

Айседора была ирландка по происхождению и американка по гражданству. Она считала себя феминисткой и принципиально не выходила замуж, живя с теми, с кем считала нужным, — в пуританской, заметим, Америке.

Росла без отца, в юности начиталась женских романов и, по собственному признанию, «решила раз и навсегда, что буду бороться против брака, за освобождение женщины, за право каждой женщины иметь ребенка или нескольких детей, когда ей этого захочется».

Главное — Айседора была великая танцовщица.

Разработала свою уникальную хореографическую манеру, используя движения, зафиксированные в античной скульптуре. Уверяя, что подражать в танце надо более всего природе: движению веток, крыльев, теней, — потому что там таится идеальная гармония.

Была убеждена, что танцующие люди преображаются изнутри. Она была истинным, мирового уровня новатором танцевального искусства.

Выступать начала в американских ночных клубах — в 1895-м, восемнадцатилетней. В год рождения Есенина.

Сразу обрела отчасти скандальную, но уверенную популярность.

Создавала свои собственные танцевальные номера в сопровождении классической музыки: танцевала под полное исполнение Пятой симфонии Бетховена, Шестой «Патетической» Чайковского, под циклы сочинений Шопена, а теперь ещё и под «Интернационал». Есенин более всего полюбит танец женщины и апаша, где женщину в финале задушат. Это ему было понятно и близко.

В начале XX столетия Дункан уже имела международную известность.

Впервые с концертами в Санкт-Петербург приезжала в 1905 году: выступала триумфально. Матильда Кшесинская прибежала с ней знакомиться. Её представляли великим князьям. Она надерзила генералу Трепову, сказав: «Я люблю полонезы — музыку революции!» Её обольщали, и она обольщалась.

(Есенин тогда ещё жил в Константинове и ловил раков в Оке.)

Потом ещё несколько раз посещала Россию: ей тут понравилось, и её тут смогли оценить.

Она любила мужчин. У неё было много мужчин. По крайней мере по меркам тех времён.

Но своих мужчин она никогда не оставляла — сама признавалась, что была верна любимым до тех пор, пока они были верны ей.

Всякий раз инициатором расставания была не она.

Но она сама выбирала таких мужчин.

До Есенина, при том что он уникален и неповторим, у неё не раз бывали романы — всякий раз с персонажами, в психическом смысле ему подобными: с беззаботными художниками, не имевшими в студии даже кровати; с экзальтированными миллионерами, с прекрасными богемными юношами, со склонными к авантюризму литераторами, даже с Д’Аннунцио.

Другие ей не подходили — либо она им.

Тем же способом, что и Есенина, Айседора ещё до революции пыталась соблазнить великого режиссёра Станиславского: взяла и неожиданно поцеловала его в губы. В ту минуту они были наедине.

Станиславский вернул поцелуй, но тут же, отстранив её, сказал:

— А что мы будем делать с ребёнком?

Айседора удивилась:

— С каким ребёнком?

— С нашим ребёнком, — серьёзно ответил Станиславский. — Я никогда не позволю моему ребёнку расти без отца. А быть с ним в силу того, что я женат, я не смогу.

Айседора захохотала.

Потом предприняла ещё несколько попыток, но Станиславский был неумолим.

В конце концов Айседора рассказала об этом жене Станиславского.

Та, не удивившись, ответила:

— Да. Он очень серьёзно относится к жизни.

Со Станиславским она не угадала — это был не её тип.

Но вообще Айседоре нравились русские.

Она была по-настоящему свободна и готова ко многому. Как эти русские.

Она была доброй, своеобразной, по-артистически несколько склонной к патетике, но очень чувственной и богато одарённой женщиной.

Гадалки, хироманты, астрологи и медиумы сопровождали её всю жизнь.

Айседора бесконечно пыталась понять, куда делось её счастье и когда оно вернётся.

Большевики пригласили её в Россию — строить вместе с ними новый мир: «Русское правительство единственное, которое может понять Вас. Приезжайте к нам. Мы создадим Вашу школу».

На её приезде настоял лично Ленин.

Айседора ответила: «Я приеду в Россию и стану обучать ваших детей при единственном условии, что вы предоставите мне студию и всё, что необходимо для работы».

Ей всё гарантировали.

В её планы входило создать такую школу, где танец был бы способом воспитания детей как представителей небывалого нового мира.

«Только Россия может быть родиной не купленного золотом искусства», — сказала Айседора.

Крупные деятели белой эмиграции пытались её отговорить. Бывший глава белого правительства на Севере Николай Васильевич Чайковский сначала пугал Айседору, что её саму и её приёмную дочь Ирму изнасилуют сразу же после перехода советской границы (Айседора вскинула бровь), а потом, исчерпав аргументы, просто встал на колени: не надо!

Увы, Николай Васильевич, надо!

Перед отъездом из Лондона в Москву зашла к гадалке.

Та ей:

— Вы едете в далёкое путешествие. Там выйдете замуж.

— Я всегда была против брака. Никогда не выйду замуж.

В автобиографии Дункан писала:

«Я дала обет на всю жизнь, что никогда не опущусь до этого унизительного состояния. Я всегда хранила его, даже когда он стоил мне отчуждения моей матери и превратного понимания всего света.

Одной из наилучших мер Советского правительства была отмена брака. Там двое людей расписываются в книге, а под подписью напечатано: „Эта подпись не возлагает никакой ответственности ни на одну из сторон и может быть аннулирована по желанию каждой из них“. Такой брак является единственным соглашением, на которое может пойти всякая свободолюбивая женщина, и единственной формой брака, под которой я когда-либо поставила бы свою подпись».

Ей было 43 года.

«…По пути в Россию, — вспоминала Айседора, — я чувствовала то, что должна испытывать душа, уходящая после смерти в другой мир… Я видела, что идеальное государство, каким оно представлялось Платону, Карлу Марксу и Ленину, чудом осуществилось на земле. Со всем жаром существа, разочаровавшегося в попытках претворить в жизнь в Европе свои художественные видения, я готовилась вступить в идеальное государство коммунизма…»

Она приехала 24 июля 1921 года, на три дня раньше, чем её ожидали, — так не терпелось попасть в идеальную страну.

Айседора была уверена, что в Советской России уже отменили деньги, поэтому попыталась отблагодарить извозчика устно. «Спасибо, товарищ!» — сказала она специально выученную фразу. Извозчик хотел оплаты. Советских денег у Айседоры, естественно, ещё не было.

Айседору поселили в отеле «Савой», который был наполовину разрушен. Ночью обнаружилось, что в номере, кроме неё, живут клопы и крысы.

Айседора отправилась гулять по ночной Москве. Ночная Москва 1921 года была вполне безопасна.

Сначала Айседору переселили в хорошую квартиру.

Каждый день она гуляла по городу, каталась на лодке, её водили по ресторанам, поначалу пытаясь поразить гостью роскошью обстановки и советскими девушками, поющими на французском. В какой-то момент Айседора не выдержала и произнесла спич:

— Вы совершили революцию! Вы строите новый прекрасный мир! Вы прогнали королей из их дворцов. Но зачем вы сохранили дурной вкус их жилищ? Зачем вам эта позолота? Эти пузатые тонконогие стульчики? Я хочу видеть новое, новый мир! А вам только фраков не хватает! И эта ваша девушка — она так мило поёт, но во время французской революции ей отрубили бы голову — за то, что исполняет песенки Людовика XVI…

Она была настоящая революционерка, эта Айседора. Она хотела революции всерьёз.

Вскоре ей предоставили целый особняк на Пречистенке, ранее принадлежавший эмигрировавшей балерине Балашовой.

Мраморная балюстрада, колонны, золотая лепка на потолках. Купеческий ампир.

— Здесь нужно всё ободрать и выбелить! — отрезала Дункан.

Исторический анекдот состоял в том, что Балашова, подыскивая себе жильё в Париже, попала в особняк Дункан: строгий, аскетичный, без излишеств… и отказалась там жить.

* * *

Отношения Есенина и Дункан могли завершиться в то же утро.

Его проводили и могли больше никогда не позвать.

Айседора не предложила ему перевезти костюмы, рукописи и цилиндр на Пречистенку.

Было и было. Мало ли какие капризы у танцовщиц?

8 октября, на свои именины, Есенин снова встречается с Бениславской и дарит ей Библию.

В Библии было несколько отчёркнутых им мест.

Одно гласило: «И нашёл я, что горче смерти — женщина, потому что она — сеть, и сердце ея — силки, руки ея — оковы; добрый пред Богом спасётся от нея, а грешник уловлен будет ею».^[27]

В середине октября имажинисты затеяли в «Стойле Пегаса» костюмированный бал. Есенин явился в матросской бескозырке и весь вечер провёл с Галей.

Галя, несмотря на свою, казалось бы, сумасшедшую влюблённость, менее чем через месяц вдруг поймала себя на мысли: а кто я теперь — «любовница»? И, цитируем её дневник. «какое-то чувство скуки и неудовольствия мелькнуло».

Она всерьёз ждала, что он позовёт её замуж?

Ну а отчего бы девушке этого не ждать?

В октябре о романе Есенина и Дункан в Москве никто ещё не говорил. Кто-то из них раздумывал — вполне возможно, что даже оба.

Одна никогда не собиралась замуж, а второй… с чего бы он через три дня после ночёвки в особняке на Пречистенке находил такие цитаты в Библии. Ужели только для Гали? Нет, конечно.

Мариенгоф пишет, что компания имажинистов была у Айседоры уже на другой вечер, — путает.

Но прошёл день, другой, третий, может, даже неделя, и Айседора его разыскала — или сам не сдержался, позвонил (позвал этого, как его, Шнейдера: «Передай ей, что Есенин звонил. Я») — и всё закрутилось: судьбы было не избежать.

И теперь Есенин путался в двух сетях поочерёдно: то с Галей, то с Изадорой — так он стал её называть, потому что никакого «айс» в русском языке нет, а «задор» — есть.

Галя проживёт в неведении, что она не просто любовница, а одна из, где-то месяц; Изадора так и не узнает никогда. Да и узнала бы — виду не подала. Она была очень взрослой женщиной. И она влюбилась.

3 ноября Есенин ещё жил в Богословском (приболел, отлёживался, его навещал ташкентский знакомый Вольпин), а 19 ноября уже написал Мариенгофу и Колобову письмо с Пречистенки, что Изадора его заездила и он стал походить на изнасилованного. Значит, съехал где-то между этими двумя датами.

Наверное, накануне праздничного дня 7 ноября.

Потому что 7-го Айседора танцевала и Сергей собирал, зазывал на выступление своих товарищей — как на собственное мероприятие, гордясь и волнуясь: пойдём, брат, на мою И задору смотреть.

Шнейдер напишет, что Есенин привёл с собой целую толпу.

Это было её первое выступление в Советской России, в Большом театре, посвящено всё было четвёртой годовщине Октябрьской социалистической.

Танцевала под «Славянский марш» Чайковского, сделав из этой консервативной вещи нечто совсем иное, созвучное новому времени.

В ложе сидел… Ленин и внимательно наблюдал за ее выступлением.

Есенин разрывался, на кого ему смотреть.

Когда Айседора закончила танец, Ленин склонился над барьером ложи и громко, во весь голос, воскликнул:

— Браво, мисс Дункан!

И следом овации, конечно.

«Известия ВЦИК» отчитывались: «Это было полное красоты пластическое и мимическое толкование музыкальных шедевров, причём толкование революционное».

Значит, «мисс Дункан» «браво» — а как же «поэт Есенин»? Почему ему не «браво»?

Разве он, его стихи, не «полны красоты»?

Надо было срочно всё это исправлять.

Сергей плюс Айседора — дальше только так.

К финалу ноября скрывать было уже нечего: Есенин начал обживаться на Пречистенке и звать гостей — естественно, имажинистов.

Обстановку Мариенгоф описывал так: «На полу волосяные тюфяки, подушки, матрацы, покрытые коврами и мехом.

Люстры затянуты красным шёлком. Изадора не любит белого электричества». (Свет её старил.)

Гришка Коробов, вспоминает Мариенгоф, крутит рукоятку дешёвого музыкального ящика, а Есенин танцует «барыню». Айседора смотрит на него с натуральным, почти материнским восхищением. Танцует сама. Много шампанского, много коньяка. Много шума.

Толя и Вадим, Сандро Кусиков, начальник салон-вагона Колобов здесь постоянно. Периодически Ивнев. Вернулся с Кавказа Городецкий — Есенин тащит его на Пречистенку. Якулов тоже, естественно, здесь. И ещё два художника, близко приятельствовавших с имажинистами (оба потом покинут Россию), — Сергей Конёнков и Юрий Анненков. Последний так прямо и напишет в мемуарах: Есенин сделал из особняка Айседоры штаб-квартиру имажинистов.

Есенин атакует Айседору по главной своей теме: может ли она через свои связи публиковать его стихи.

У неё есть международная слава? Пусть у него тоже будет! Он искренне верил, что поэт может быть известен во всём мире. Если здесь, в Москве, в Политехническом, толпа кричит: «Е! Се! Нин! Е! Се! Нин!» — не желая слушать других поэтов, отчего бы людям так же не кричать в Берлине, в Париже, в Риме, в Нью-Йорке?

Здесь же знают Верхарна и Верлена, здесь же встречали, как короля, Маринетти — так он лучше их всех! Красивее, ярче, талантливее!

Изадора, помоги. Илья Ильич, переведи ей, понял? Прямо сейчас переводи!

Есенин предлагал иностранцам в первую очередь свои стихи, а следом — Мариенгофа и Кусикова. Его щедрость стоит ценить. Клюева и Орешина не предлагал.

Есенин бесхитростно думал, что в состоянии сделать имажинизм международной поэтической школой, а себя прославить на весь свет.

В России, рассуждал он, бедные, любимые, корявые крестьяне не читают. А там, на Западе, люди образованные — они читают. Они ждут откровения из России. И вместо тысяч читателей, если перевести его стихи, у него будут миллионы иноязычных: английских, французских, немецких, испанских. На всех континентах.

«Да, Изадора?» — «Да! Ты гений!»

— Кстати, Изадора, может, тебя тоже в имажинистки записать? Твои же танцы, вся это пластика — это образы, имажи.

(Странно, что не записали.)

19 ноября в шутливой записке Мариенгофу и Кусикову он сообщает, что ему уже прислали переведённые на еврейский его «Исповедь хулигана» и «Разочарование» Мариенгофа; что через Ригу налажен контакт с американскими издателями; что Вена готовит немецкое издание имажинистов и т. д., и т. п.

«Ну что, сволочи?! — ликует Есенин. — Сукины дети?! Что, прохвосты?! Я теперь после всего этого завожу себе пару кобелей и здороваться буду со всеми только хвостами или лапами моих приближённых».

В ноябрьском номере журнала «Печать и революция» нарком Луначарский публично отвечает имажинистам, что в их диспутах участвовать не будет, потому что любой диспут они обернут в свою рекламу (и был прав), и что высылать поэтов не имеет права (а если бы имел — не воспользовался бы).

Есенин в ответ, за пьяным столом на Пречистенке:

— Луначарский считает, что мы занимаемся саморекламой? И больше ничем? А стихи наши кто пишет — он? Наш нарком просто не знает, что такое самореклама. Но мы ему покажем.

Есенину — море по колено: он и так не сильно боялся, а с Изадорой под боком, к тому же не слишком часто трезвея, бояться и вовсе перестал.

На этот раз имажинисты во тьме ночной срывают таблички с названиями центральных московских улиц и развешивают новые таблички — с собственными именами.

Когда изготовитель табличек с некоторым сомнением поинтересовался: «А в честь кого это улицы будут переименовывать?» — ему уверенно ответили: «Это красные партизаны, они освобождали Сибирь от Колчака!»

Петровка стала улицей имажиниста Мариенгофа, Кировскую забрал себе Николай Эрдман, Большую Дмитровку — Кусиков, Большую Никитскую — Шершеневич, а Есенин переименовал в честь себя Тверскую. Теперь она именовалась: «Улица имажиниста Есенина».

Характерно, что поначалу Тверскую хотел получить Кусиков, напирая на то, что таблички выкупил он; но Есенин резонно ответил на это:

— Зато я гений.

На Советской площади стоял тогда памятник Советской Конституции: обелиск с текстом и аллегорическая женская статуя, олицетворявшая Свободу. Кусиков не без цинизма украсил её табличкой «Благодарная Россия — имажинистам».

Спустя час Есенин, налюбовавшийся улицей своего имени, явился к памятнику Конституции и потребовал табличку снять, сказав, что это уже перебор.

Его послушались.

В любом случае получилось весело.

На следующий день имажинисты катались на извозчиках, показывая знакомым и подружкам новые столичные улицы.

В милицию их не вызвали.

* * *

У Есенина и Дункан взгляды на самые главные вещи были противоположны.

Они об этом пока не догадывались.

Айседору, едва узнавшую Есенина, спросили, что больше — слава или любовь.

Айседора сразу ответила (уже дожила до этой мысли):

— Искусство — туман, дым, ничто. Искусство — это чёрное, негр любви, слуга, раб. Без любви — нет искусства.

У Есенина всё было наоборот. Любовь — служанка поэзии, холопка её, крепостная крестьянка. Только поэзия имеет смысл, всё остальное — дым, ничто.

Она полюбила его безоглядно.

Но и его чувство — имело место быть.

Пожалуй, он сам был удивлён этим обстоятельством.

Не простивший Зинаиде Райх её, возможно, единственной добрачной связи, даже не собиравшийся связывать судьбу ни с Надей Вольпин, ни с Галей Бениславской, отдавшими ему свою девственность, Есенин для совместной жизни всерьёз выбрал Айседору.

Препарируя есенинскую психологию, можно предположить, что с помощью Айседоры Есенин лечил свою чудовищную детскую травму, когда рос один и недополучил материнской любви. Но в других своих женщинах Есенин ни ранее, ни после ничего материнского не искал.

Она могла к нему относиться по-матерински, но это вовсе не означает, что он играл в эту игру.

Айседора ему действительно нравилась: в ней было совсем не иссякшее женское обаяние, она была ещё красивая и, что называется, горячая, ласковая, обволакивающая.

Вольпин прямо скажет о сильнейшем сексуальном влечении Есенина к Айседоре. Сам Есенин признается однажды, что после Айседоры молодые кажутся ему скучными.

Ещё его обескураживало натуральное обожание Айседоры.

Мариенгоф вспоминал, как напившийся Есенин замахивался на неё — а она влюблённо смотрела на эту занесённую руку и, перехватив её, целовала.

Есенина примагнитили не только её слава и открывающиеся возможности — он категорически не смог бы так долго себя обманывать и врать, — но весь этот клубок возникших чувств.

Он тоже испытывал страсть.

Он и ярился оттого, что поймал себя, в кои-то веки, на искренней, охватившей его, болезненной влюблённости.

В случае Есенина только так и можно определить, кого он любил: да кого ненавидел больше всех, тех и любил. Зину, Изадору.