— Ты разочарована?

– Друзья на всю жизнь, – сказал он. – Порой мы ждем их целую жизнь.

— Только в себе, Дэниел. Мне следовало спросить, я должна была больше знать о тебе.

Он протянул руку. Она встала, подошла и тоже протянула руку. Он пожал ее.

— Я чист, Иза. Поправляюсь. Со мной все будет о\'кей.

– До скорого, нежданная королева мира. Не будем забывать и о людях, – сказал он.

— А что, есть проблемы?



— Конечно. Особенно теперь, когда я встретил тебя. — Изидора видела, что он действительно говорит правду.

После голосования прошло всего чуть больше недели. Флаги в деревне, где теперь живет мама Элизавет, развешаны над Хай-стрит в честь летнего фестиваля: красный, белый и синий пластик на фоне грозного неба, и хотя дождь еще не идет, а тротуары сухие, пластиковые треугольники так гремят на ветру друг о друга, что кажется, будто по всей Хай-стрит грохочет ливень.

— Оказаться на улице с односторонним движением — не самое лучшее, что может случиться с выздоравливающим наркоманом. Снова болит все тело. Дьявол сидит у тебя на плече, вспоминаешь, что такое жить одним днем.

Деревня нахмурилась. Элизавет проходит мимо коттеджа недалеко от автобусной остановки, на фасаде которого, над дверью и окном, черной краской намалеваны слова: «ВАЛИТЕ» и «ОТСЮДА».

— Ты привел меня сюда не случайно?

Люди опускают глаза, отворачиваются или, наоборот, пристально вглядываются в нее. Люди в магазинах, где она покупает фрукты, ибупрофен и газету для матери, разговаривают с какой-то новой отчужденностью. Люди, мимо которых она проходит на пути от автобусной остановки до маминого дома, рассматривают ее и друг друга с каким-то новым высокомерием.

— Я довольно хорошо знаю это место. Правда, был не слишком уверен, что сумею все сделать как надо. Это все равно что курить в ванне с бензином. Но у меня хорошо получилось, так ведь? — Дэниел как будто в одну минуту постарел на сто лет. Иза молила Бога, чтобы виноват был мертвенный свет фонарей.

— И все это ты сделал ради меня?

Мама говорит, что половина деревни не разговаривает с другой половиной, но ей самой практически все равно, поскольку никто в деревне с ней и так не разговаривает и никогда не разговаривал, хотя она живет здесь уже почти десять лет (тут мама слегка впадает в мелодраматизм), и она сама немного гремит, прибивая к кухонной стене старую карту Военно-геодезического управления, купленную вчера в магазине, где раньше сидел электрик и располагался магазин электроприборов, а теперь продаются пластиковые морские звезды, что-то наподобие керамики, кустарный садовый инвентарь и холщовые садовнические перчатки, которые выглядят так, словно их сделали по образцу утилитаристской утопии 1950-х годов.

— Нет, не только. Я должен был испытать себя. Во что-то снова поверить. От наркотиков прячешься, потому что они сильнее тебя. Ненавидишь себя, свою слабость. Потом наступает момент, и ты чувствуешь, что можешь противостоять этому, если веришь во что-то, что сильнее наркотиков. — Он устало провел рукой по волосам. — Я так давно не испытывал к себе ничего, кроме отвращения. Но сегодня… полагаю, справился прекрасно.

— Ты сделал только одну ошибку, Дэниел.

– Такой магазин с такими вещами, которые выглядят мило, стоят больше, чем нужно, и словно убеждают тебя, что если ты их купишь, то заживешь правильной жизнью, – говорит мама сквозь зубы, придерживая два гвоздика.

— Какую?

Старая карта 1962 года. Мама провела гелевой ручкой красную линию вдоль всего побережья, отметив, где проходит новая береговая линия.

— Когда сказал, что на нашей улице одностороннее движение.

Она показывает пальцем местечко невдалеке от моря, на новой красной линии.

– Десять дней назад здесь рухнул в море домишко времен Второй мировой, – говорит она.

Изидора обняла Дэниела и поцеловала его. Не как друг, а как страстно влюбленная женщина. Они стояли обнявшись, а агенты втаскивали Мо в фургон, он сопротивлялся, свирепо брыкаясь, они били его и ломали ему пальцы, один из полицейских пытался схватить его за ноги, и Коллинз решил ему помочь. Дэниел решил воспользоваться моментом.

Она тычет в другую половину карты, подальше от берега.

— Нам надо выбираться, — прошептал он Изидоре.

– Здесь построили новый забор, – говорит она. – Взгляни.

— Ты собираешься сыграть роль человека, не дающего интервью? Я правильно поняла?

Она тычет в слово «общинная» во фразе «общинная земля».

— Иза, это пьеса для нас обоих.

Видимо, на участке земли недалеко от деревни возвели трехметровый забор с колючим ленточным заграждением наверху. На столбах вдоль всей протяженности – камеры слежения. Он огораживает кусок земли, где нет ничего, кроме дрока, песчаных низин, пучков высокой травы, одиноких деревьев, куп диких цветов.

И они нырнули в рождественскую толпу на Хай-стрит, прежде чем Коллинз заметил их исчезновение.

– Сходи посмотри на него, – говорит мама. – Ты должна что-то с этим сделать.



– Что я могу с этим сделать? – спрашивает Элизавет. – Я преподаю историю искусств.

Они перешли на шаг, наслаждаясь воздухом и свободой на темных улицах. Они прошли две мили на север, не обращая внимания на мелкий дождик, асфальт блестел, ноги у них промокли. Оба чувствовали себя измученными, выпотрошенными столкновением в кафе, они спешили, их гнали вперед неизвестность и тяжкое прошлое. Маски сорваны, и Деверье скоро узнает, что они в Лондоне. У них оставалось мало времени.

Мама качает головой.

На Эндевер-роуд было пять питейных заведений, четыре паба и одна старая винная лавка. Они нашли то, что искали, в «Трафальгарской битве», мрачном викторианском помещении со стенами, обитыми Темными панелями и оцинкованной стойкой бара, с лепными украшениями, закрашенными несколькими слоями краски. Свет исходил от игровых автоматов, загораживавших вход в туалет, и экрана телевизора, висевшего над стойкой. В подобных заведениях на все закрывают глаза, а посетители предпочитают, чтобы их не замечали.

– Поймешь, что надо делать, – говорит она. – Ты молодая. Давай. Пойдем вместе.

— Боже, какая грязь! — воскликнула Иза. — Кажется, здесь ни разу не убирались со времен Трафальгарской битвы. Вы уверены, что выиграли ее?

Они идут по дороге с односторонним движением. По обе ее стороны растет высокая трава.

— Англичане выиграли сражение, — запальчиво поправил он ее. — Думаю, французы умирали со смеху, узнав, что Нельсон был одноглазый и однорукий.

– Не верится, что он еще жив, твой мистер Глюк, – говорит мама.

— Здесь как-то не очень хочется смеяться. Так что мы делаем?

– Так говорят почти все в «Молтингсе», – говорит Элизавет.

— Ты садишься и осматриваешься, а я возьму нам выпить, как настоящий джентльмен.

– Он уже тогда был таким старым, – говорит мама. – Ему, наверно, больше ста лет. Наверняка. В 90-х ему уже стукнуло восемьдесят. Помнишь, он ходил по улице, весь сгорбленный от старости.

– Понимаю, – согласился Сташис.

Иза взглянула на себя в зеркало, и у нее перехватило дыхание, так ужасно она выглядела. Темные круги под глазами от усталости, волосы завились от дождя, лицо бледное, косметика напоминает грим на лице трупа. Царапина на щеке подсохла, стала ярко-красной. Она совсем забыла, что должна изображать шлюху, хотя сейчас, может, и играть бы не пришлось.

– Этого я совсем не помню, – говорит Элизавет.

Дэниел вернулся со стаканом коки и бокалом отвратительного белого вина, руки его так сильно дрожали, что он чуть все не расплескал.

– Как будто нес на спине бремя всего мира, – говорит мама.

И снова Зарубин ничего не сказал впрямую. Но ясно дал понять.

— Ты в порядке? — озабоченно спросила Иза.

– Ты всегда говорила, что он похож на танцора, – говорит Элизавет.

— Лучше не бывает, — ответил он, тяжело опускаясь на стул. — Попытались всучить мне дозу, пока я стоял у стойки. Совсем как в старые времена. И мне хотелось сказать да, Иза. — Он попытался отхлебнуть из стакана, но только расплескал коку по грязному столу. — Внутренний голос говорит мне, кричит, напоминает, как это хорошо. Небольшая доза не повредит. Ты справишься, Дэнни, без проблем. Подонок держал в руке маленький пакетик. И мне так хотелось! — Он стукнул стаканом по столу так, что тот едва не разбился.

– Старого танцора, – говорит мама. – Он был весь согнутый.

– На женщину-убийцу у нас из всех фигурантов катит только массажистка, – продолжил Антон. – И то неизвестно еще, какую информацию о ней добудет Колюбаев. Может, она новичок и ничего пока не умеет. Но ее охранник не опознал категорически, а про него говорят, что глаз наметанный и зрение хорошее. Даже если Инга Гесс и есть убийца, у нее как минимум один подельник, вернее, подельница. А если подельница находится на службе, значит, есть еще кто-то. Как ни раскладывай – все равно группа.

— Мне казалось, ты преодолел это.

– Ты говорила, он гибкий, – говорит Элизавет.

Потом она говорит:

— Это преодолеть нельзя, Иза. Это тебе не корь. Оно всегда с тобой, предлагает легкое решение всех проблем, защиту от себя и нашего гнилого мира. Слишком поздно обнаруживаешь, что сам лег в гроб. Я не могу вернуться туда, Иза, на верную смерть.

– Хреново. Сейчас я тебя еще больше огорчу, Тоха. Огорчу прямо до невозможности. Почти как Жеглов… Кого он там огорчал-то, не помнишь?

– Господи.

— Тогда позволь мне помочь тебе. Дэниел чуть расслабился.

Груда сетки-рабицы пересекает путь, которым Элизавет проходила несколько раз, с тех пор как мама переселилась сюда, и преграждает дорогу, насколько хватает глаз, куда бы она ни повернула голову.

— Ты уже помогла. Ты дала мне кое-что посильнее наркотиков. Только, пожалуйста, не отворачивайся от меня.

– Кажется, Петю Ручечника, хотя не поручусь. Давай свои плохие новости, и я побегу разбираться с бывшими коллегами Выходцева.

Мама садится на взрыхленный грунт возле забора.

— Никогда.

– Устала, – говорит она.

Изидора хотела поцеловать Дэнни, но он отодвинулся от нее.

– Пална изучила материалы, которые мы с Ромкой вчера у Гиндина выцыганили. Говорит, полночи не спала.

– Тут же всего две мили, – говорит Элизавет.

— Иза, сутенер не бывает нежным со своими девушками. — Ему удалось улыбнуться. — Приму приглашение в другой раз.

– Я не об этом, – говорит она. – Я устала от новостей. Устала о того, как они муссируют одно и отвлекают внимание от другого – того, что поистине ужасно. Я устала от сарказма. Устала от злобы. Устала от подлости. Устала от корыстолюбия. Устала от того, что мы даже не пытаемся положить этому конец. Устала от того, что мы это поощряем. Устала от насилия, которое совершается, и от насилия, которое только на подходе, приближается, пока еще не совершилось. Устала от лжецов. Устала от оправданных лжецов. Устала от того, как лжецы этому потворствовали. Устала гадать о том, сделали они это по глупости или же намеренно. Устала от лживых правительств. Устала от людей, которым уже все равно, лгут им или нет. Устала от того, что меня заставляют испытывать этот страх. Устала от агрессии. Устала от трусистости.

— По первому требованию.

– И что там?

Изидоре показалось, что ему стало легче, дьявол оставил его в покое.

Они оглядывали бар, высматривая в дыму тех, кто собирался остаться здесь на всю ночь. Были здесь старички, пережившие свое время, на этих табуретах они просидели большую часть своей жизни и наверняка помнили лучшие времена этого паба, когда медные ручки блестели, дело процветало и «Трафальгар» не напоминал поле боя наутро после битвы.

Были тут и другие посетители, моложе, одетые в майки с лозунгами протеста и безвкусные яркие кричащие штаны. Грязные космы, вытравленные перекисью, вся одежда мятая, сильно поношенная, болтающаяся на болезненно худых телах. Кольца и цепи были в ушах, на пальцах, в носу, а у некоторых были проткнуты и губы. Все казалось чрезмерным. Украшения оскверняли людей, они как будто приносили себя в жертву. Этим детям не нравился окружающий их мир; еще меньше нравились они себе сами.

– Сам увидишь. Я тебе на почту перешлю, почитай. Пална, конечно, не в теме, всех наших раскладов не знает, но если она права, то убийцу есть шанс взять прямо «на горячем». И больше никаких трупов с записочками у нас не будет.

Дверь бара открылась, жалобно скрипнув несмазанными петлями, впустив человека в длинном, до лодыжек, кожаном пальто и широкополой шляпе. Тщательно подстриженные седеющие бакенбарды, в кривых почерневших зубах — тонкая сигара. Он остался у двери, внимательно всматриваясь в лица посетителей. С табурета поднялся молодой человек, они пожали друг другу руки и исчезли за автоматами, явно отправившись в туалет.

Вот это новость! Только почему-то Зарубин считает, что новость огорчительная.

Дэниел кивнул им вслед.

— Через шестьдесят секунд один из них выйдет и уберется отсюда. Другой останется колоться там, в сортире.

– А что плохого? – осторожно спросил Антон.

Иза чувствовала себя отвратительно.

— Который из них дилер?

– Плохо то, что неизвестно, когда это «горячее» случится. Может, уже завтра, а может, и через год. И пока оно не случится, мы три убийства не раскроем, они так и будут висеть на нас, и дергать нас будут ежедневно, и дрючить, и иметь, и душу вынимать. Список можешь продолжить сам, глаголов в русском языке еще много.

— Кто знает? Может, оба, покупают для себя, продают другим, чтобы иметь возможность опять купить. Чаще всего так и бывает. Тот, кто выйдет первым, сегодня толкает.

Как и предсказывал Дэниел, первым вышел человек в кожаном пальто. Он ушел и многие даже не заметили, что он вообще приходил. Через пять минут появился и молодой человек, он шел медленно, расслабленно, по пути здороваясь с приятелями. Следующие полчаса он просидел молча, потом ожил и включился в жизнь бара.

– То есть у Каменской нет идей насчет личности нашего убийцы?

— Вот наш человек, — пробормотал Дэниел.

— О ком ты?

— Тот, кто может найти для нас Полетт.

– Нет и быть не может. Я же сказал: она не в теме, раскладов не знает. У нее есть идеи насчет жертв. Засада, Тоха, не только в том, что следующего покушения ждать непонятно сколько, но и в том, что вообще неизвестно, будет ли оно. Может, преступник решил ограничиться тремя трупами. План у него такой. Тогда полный швах.

— Я думала, мы спросим бармена.

— Можем попробовать, но скорее всего он не знает, а если и знает, то не захочет сказать или предупредит Полетт, прежде чем мы до нее доберемся. — Он покачал головой. — Слишком большой риск.

– Но если есть предположения, кто будет следующей жертвой, то можно же попробовать выявить того, кто ее сейчас выпасает. Установить человека, пойти по связям, а там и доказуху найти на три эпизода, чтобы не ждать четвертого.

— А тот парень в военной рубашке, он как будто в коме, он разве не опасен? — спросила Иза скептическим тоном.

— Он наркоман, ему нужны деньги. Чтобы заработать их, он не задумываясь продаст свою бабку людоедам. А уж Полетт продаст за здорово живешь.

– Умный, да? – фыркнул Зарубин. – Думал уже. У нас на роль следующей жертвы аж три кандидата. Три!

— Или Бэллу, — прошептала она.

Он демонстративно выбросил вперед кисть, прижав мизинец большим пальцем и выставив три других.

— Когда мне нужны были бабки, я продавал все. Иза отвела взгляд от молодого человека и взглянула на Дэниела. Он явно пытался ей что-то объяснить.

— Не будь слишком строга к Полетт, Иза. Это бессмысленно. Попытайся понять. Когда у тебя ломка, становишься способен на все. Умирает совесть, отсутствует всякий контроль. Ничего не можешь с собой поделать.

Нет, такое точно не пройдет. Столько экипажей не выделят. И не из вредности. Просто людей действительно не хватает. Потому что раздутые штаты – это про тех, кто бумажки перекладывает и ничего не решает, а на зарплату тем, кто действительно работает, денег никогда нет. Эта беда не только в полиции, она повсюду. Разве можно сравнивать зарплату врача и зарплату какого-нибудь помощника депутата? А важность этой работы для жизни конкретных людей? Вот именно.

— И способен продавать детей? — ужаснулась Иза.

— Я продавал все, чем владел, Иза. Все, что мог украсть. Боевые медали моего отца. Несколько семейных реликвий, которые так старалась сохранить моя мать. Воровал у брата. Даже торговал своим телом.

– Ладно, я понял, – грустно сказал Антон. – Пойду?

— Ты… что?

Он встал и двинулся к двери, но Зарубин внезапно окликнул его.

— Ты не ослышалась. Как сделала ты вчера вечером.

— Это совсем другое дело!

— Конечно, другое. И ты продалась всего один раз. А я поступал так много, очень много раз.

Изидора дрожала, она была не в состоянии взглянуть на Дэнни, и он это понял.

– Тоха, а угадай, что было сразу после совещания?

— Ты должна была знать. Я не хочу скрывать от тебя правду.

— Ты дошел и до этого? — прошептала она. Блэкхарт печально кивнул. Он видел, в каком замешательстве Изидора. Прошла, казалось, вечность, прежде чем она заговорила, и внезапно Дэнни почувствовал себя беззащитным испуганным ребенком. Он хотел бы сейчас вернуться в свою скорлупу защититься… Губы Изы шевелились, но она не могла выдавить из себя ни слова.

Голос у Сергея Кузьмича вдруг стал веселым, но веселость эта была какой-то злой.

— Как страшно! — прошептала она наконец. — И ты рискнул снова. Ради меня? Ради Бэллы?

– Ты ушел к Большому, когда мы еще не закончили. Значит, вернулся, наверное, – предположил Антон, недоумевая.

— Ради себя. Видишь ли, я надеюсь, что ты окажешься самым сильнодействующим лекарством в мире.

— Когда мы доберемся до дома, Дэнни Блэкхарт, если тебе еще потребуется лечение. — Улыбка осветила лицо Изидоры, она призывно взглянула на него через стакан.

– Ну, это да, вернулся. А потом?

— Вы, работающие женщины, все одинаковы.

Она протянула к нему руку, но момент был упущен: внимание Дэнни привлек молодой человек, вставший с места и собиравшийся заказать еще порцию выпивки.

– Сидел и плакал после полученной взбучки.

— Пора приниматься за работу, — мрачно пробормотал Дэниел, готовясь последовать за ним.

— Нет, — отрезала Иза. — Сейчас моя очередь, Дэниел. Хватит с тебя на сегодня бензиновых ванн.

– А вот фиг-то! Как только я вернулся, ко мне заявился Есаков и начал гнать свои гнилые подозрения про твоего Витька, дескать, если кто и слил инфу блогеру, то только Вишняков. Как тебе такое?

Он попытался было возразить, но Иза вскочила и ринулась к стойке. Она протиснулась к парню, намеренно задев грудью его руку.

Неожиданно. Впрочем, почему неожиданно? Напротив, совершенно закономерно. Подковерные игры ведутся не только наверху, в них и в детском садике играют. Повальное увлечение человечества.

— Привет, малыш, — кивнула она.

Тот удивленно оглянулся, взглянул на нее и равнодушно отвернулся.

Сташис медленно подошел к столу начальника, но садиться не стал.

— Извини, сестричка. Не со мной… — ответил он на чудовищном кокни.

— Ты не понял. Я не продаю, а покупаю. Его интерес немедленно вернулся.

– И как ты отреагировал?

— Что тебе? Таблетки? Травку? А может, что покрепче?

— Гораздо крепче. Информация. И я готова заплатить.

– Как положено. Покивал и сказал, что приму к сведению. Как думаешь, кто будет следующим?

Любопытство уступило место подозрительности.

– Наверное, Хомич. Придет капать на Колюбаева.

— Ты не?..

— Неужели я похожа на легаша, черт возьми? Странное же у тебя представление о женщинах в форме!

– Разумно, – согласился Зарубин. – Они из одной управы, им есть что делить. Но я бы поставил как раз на Колюбаева.

— Какого рода информацию? Сколько дашь за нее?

— Я ищу девушку по имени Полетт. Она тут недавно была, возможно, даже в этой пивной.

— Зачем тебе?..

— А вот это тебя совершенно не касается.

— Никогда не слыхал о такой.

— А о пятидесяти фунтах? — Иза вытащила свернутую банкноту из-под ремешка часов. Внимание наркомана сосредоточилось на деньгах. — Ну, как поживает твоя память?

— Я… слышал это имя. Приходила сюда как-то, может, раза два. Но я не видел ее уже пару дней.

Полетт. Здесь. Его слова впивались в мозг Изы, как осколки стекла. Она почувствовала, что у нее останавливается дыхание, банкнота в руке задрожала.

— Знаешь, где она живет?

— Нет.

О Господи!

— Но я могу узнать, — поспешно добавил он.

— Мне надо найти ее так, чтобы она ничего не заподозрила. Тихо. Очень тихо.

— Не хочешь ее спугнуть. Твои проблемы. Сделаем…

Очень аккуратно Иза разорвала пятидесятифунтовую банкноту на две части. Одну она зажала в кулаке, другую положила на липкую стойку. Покрытая пятнами верхняя губа наркомана яростно задрожала, как у зверя при виде корма.

— Получишь вторую половину, если сможешь достать адрес. Завтра в полдень. Здесь.

Он положил свою ладонь на ее руку.

— И свидание? — насмешливо спросил он.

— Единственное, что ты можешь получить задарма, это горькое сожаление о том, что просрал пятьдесят монет, которые могли достаться тебе самым легким в мире способом!

— Глупая сучка!

Иза убрала руку, и парень схватил половинку купюры.

— Завтра в полдень. — Она протянула руку и больно ущипнула его за щеку. — И, знаешь что? Ты мне нравишься. От тебя так пахнет… Скажи мне, где я смогу найти ее завтра, и получишь еще пятьдесят.

— Идет, — разочарованно вздохнул он. — Да и кому нужна такая старая шлюха, как ты? Даже даром!



Они не вернулись в свой отель, не стали и рисковать, пытаясь переночевать в другом, ведь Деверье и его ищейки наверняка уже идут по их следу. Она ускользала от него слишком часто, вряд ли ей выпадет еще один шанс. Все равно заснуть ни он, ни она не смогут, слишком велико возбуждение, слишком растревожены оба воспоминаниями, сомнениями и страхами.

Иза и Дэнни укрылись в открытом всю ночь кафе, где под голыми лампочками, в облаке пара готовящейся жирной пищи пили кофе, ели суп и наблюдали, как хозяин заведения, серб с мутным взором, без зазрения совести поливал посетителей, которых по тем или иным причинам считал недостойными находиться в его жалкой харчевне. Время от времени вспыхивали ссоры и нежелательных гостей выкидывали за дверь, причем Треснувшее стекло свидетельствовало о том, что хозяину частенько отвечали не только бранью. Стекло было небрежно заклеено полосками бумаги, похожими на рождественскую звезду. Но, по крайней мере, здесь было тепло. Изе понравился капустный суп «чорба».

— Как это началось?

Они разговаривали уже несколько часов, словно показывая друг другу альбомы своих семейных фотографий и позволяя прикоснуться к воспоминаниям, из которых и складывается жизнь человека.

— Это была моя первая неделя в университете. Я купил «нортон», 500 кубических сантиметров, хромированный зверь. Мне хотелось устроить себе праздник. Нравиться девушкам. Я был чертовски удачлив в те первые семь дней. — Дэнни озорно улыбнулся. — До тех пор, пока не прозевал поворот, очаровывая Анну. Она изучала искусство. Мотоцикл просто обмотался вокруг клена, так что его пришлось списать, а меня склеили через какое-то время. Потребовалось несколько попыток, прежде чем нога срослась правильно, и следующие два года я провел на болеутоляющих.

Из-за стойки раздался вопль: еще одного гостя, укрывавшегося от холода ночи, вышвырнули в темноту…

— Я был так горд, когда наконец бросил костыли и таблетки, — продолжал Дэниел, — но, когда эйфория прошла, я понял, что-то со мной не так. Чего-то мне все время не хватало, чего-то существенного, и я не мог понять, чего именно. Я все перепробовал — новый «нортон», лыжи, парашютный спорт. Безудержный секс. Но грызущая пустота внутри не отступала. Подружка дала мне несколько таблеток, чтобы я успокоился перед экзаменами, и тогда я все понял.

Он обхватил себя руками, как будто защищаясь от тяжких воспоминаний.

— Конечно, я мог справиться с этим, ведь так? Я не был виноват в несчастном случае, я не был наркоманом. Даже когда я миновал стадию «колес» и порошка, но еще не «сел на иглу», мог остановиться в любой момент. Но сначала надо было хорошо сдать выпускные экзамены, потом я искал работу, потом начались личные разочарования и ссоры с окружающими. Тело говорило мне, что решение всех проблем — героин. Он делал сложный мир таким простым. Все, кого я знал, нюхали или кололись. Нормальные люди не захотели бы терпеть мою грубость и вранье. Так все и тянулось.

— Ну и?..

— Кажется, я был тогда в Сэлфорде. Продал все, что у меня было, практически стал сутенером. В одно прекрасное утро я проснулся — а может, это был вечер — и увидел, что моя подруга исчезла. Я ужасно себя чувствовал, а денег на дозу не было.

Остальное Изидора понимала без слов.

— Вот таким я был, Иза. Во мне ничего не осталось, кроме наркотиков. А потом счастливый случай спас мне жизнь, — продолжал Дэнни. — Я вернулся, чтобы увидеться с матерью. Даже в своем тогдашнем состоянии я сохранил остатки стыда и несколько месяцев избегал встреч с ней. После того как я стащил боевые медали отца, она вышвырнула меня вон, сказав, что не желает меня видеть под своей крышей, пока я «разбираюсь с собой», так она выразилась. Я пришел к ней на кофе и соврал, что покончил с наркотиками. Пока мать была на кухне, я стащил деньги и колье, которое мой отец подарил ей. Не слишком дорогое, но это была единственная оставшаяся от него вещь.

— Так в чем же тебе повезло?

– Почему?

— Мама вызвала полицию. Когда какой-то доброхот попытался замять дело, мать устроила скандал и настояла на том, чтобы меня арестовали и заперли.

– Такие, как Дима Колюбаев, хотят идти в рост, а такие, как Хомич, – вширь. Хомич крутит дела на своей земле, у него там все прикормлено и отлажено, ему нет никакого резона переводиться. И производить впечатление на меня ему сто лет не надо. Он спит и видит, как бы поскорее отделаться от Петровки и вернуться в родные пенаты, у него там проблемы не решаются, бабло мимо кармана уплывает. А вот Колюбаев нацелен на карьеру, ему прогнуться захочется.

— Твоя мать? Сама заставила арестовать сына? Наверное, дошла до крайней степени отчаяния.

– И ты собрался такого «прогнувшегося» рекомендовать в наш отдел?

— Моя мать любила меня больше, чем я мог себе это представить. Она видела, что я убиваю себя, знала, что, если не заставить меня взглянуть в лицо правде, очень скоро ее вызовут в полицию и скажут, что нашли меня в какой-нибудь канаве, дохлого, со шприцем в руке.

– Тоха, когда станешь начальником, поймешь, что нравственные качества можно пустить побоку, если человек работу выполняет. Когда меня за косяки подчиненных возят мордой по вышестоящему ковру, я не могу оправдываться тем, что «зато он хороший человек». Так как, будем забивать?

В этот момент в голосе Дэнни зазвенела страсть, как будто под пеплом вспыхнул новый огонь.

Они часто заключали такие пари, пытаясь спрогнозировать поступки коллег и начальников. Иногда на бутылку хорошего спиртного, иногда на обед или ужин в ресторане, где платит проигравший.

— Ночью она навестила меня в камере и молча слушала, как я воплю и буйствую. Как могла моя собственная мать запереть меня? Я орал. Из-за нескольких фунтов, которые я обязательно вернул бы ей! Это была, конечно, привычная ложь. И тогда она сказала мне, что умирает от рака, ей осталось жить несколько месяцев, и она не желает, чтобы я умер раньше нее. Что, если я еще раз приму наркотик, она никогда больше не скажет мне ни единого слова, потому что слишком любит меня, чтобы участвовать в моем самоубийстве. Впервые в жизни я чувствовал себя уничтоженным.

– Давай, – согласился Антон. – Ставлю на Хомича.

– А я – на Колюбаева. Что на кону?

Дэниел заглянул в глаза Изидоре. Казалось, он сражается с прежними демонами, лицо его горело, голос превратился в хриплый шепот. И внезапно Иза увидела на этом измученном лице гордость.

– Учитывая нынешнюю ситуацию, при которой непонятно, когда нам удастся вырваться вместе в общепит, предлагаю бутыль.

— Впервые за несколько месяцев что-то, кроме героина, проникло в мой мозг. К тому времени, когда мама умерла — это случилось три месяца спустя, — я стоял рядом с братом и остальными членами семьи у ее могилы и мог достойно с ней попрощаться. Мама хотела, чтобы именно я прочел молитву на ее похоронах. Это была черт знает что за женщина!

– Принято. А Вишнякова не рассматриваем?

— Мне бы хотелось с ней познакомиться.

Антон задумался. Виктор никак не походил на человека, который немедленно кинется стучать на коллегу, а уж тем более наговаривать. Но, с другой стороны, долго ли Сташис с ним общается? Хорошо ли знает его? Несмотря на признание его способности разбираться в людях, сам Антон на сей счет вовсе не обольщался.

— Пожалуй, ты ее знаешь. Вы очень похожи. Не довольствуешься половиной, не оглядываешься назад. Ты очень напоминаешь мне мою мать, Иза.

– Для чистоты эксперимента надо бы рассмотреть, – неохотно согласился он. – Ставлю на то, что он к тебе не пойдет.

Она прикусила губу, не зная, что ответить.

– Ясен пень, ты ж ему благоволишь, – усмехнулся Зарубин. – Ладно, тогда я – понятно на что ставлю. Итого, на кону два пузыря.

— Хотя, конечно, у меня никогда не было желания сорвать с нее платье и уложить в постель.

На его столе зажужжал аппарат внутренней связи. Сергей поднял трубку.

— Полагаю, это весьма существенная разница между нами.

– Иду, – коротко ответил он, выслушав невидимого собеседника.

Они провели остаток ночи, разговаривая, пытаясь справиться с растущим напряжением. Но это была попытка с негодными средствами. Когда рассвет осветил зимнее небо, они поняли, что не в силах больше оставаться на месте. Воздух в кафе стал удушливым, кофеин перестал действовать, и они вышли на улицу, где зимний воздух обжег их ледяным дыханием.

Запер сейф, громыхнув увесистой связкой ключей.

– Началось, – равнодушно сообщил он Сташису. – Уже из главка подвалили. Если не вернусь – считайте меня…

Они нашли общественный туалет и освежились. Иза наконец смыла размазанную косметику и долго всматривалась в свое отражение в зеркале над раковиной, видя Бэллу, ее лицо, глаза, облик… Она протянула руку, чтобы дотронуться, удержать дочь, но образ растаял. У Изидоры чуть не остановилось сердце. Неужели это все, что осталось от ее ребенка? Она начала яростно умываться холодной водой, чтобы никто не подумал, будто она плакала.

– Коммунистом? – подсказал Антон.

– Опером, павшим на боевом посту, – мрачно пошутил Зарубин.

К десяти они были на Эндевер-роуд, не в состоянии сдержать свое нетерпение. Ночь унесла с собой сырость и дождь, оставив легкий мороз и ясное небо с небольшими облаками, сквозь которые пробивалось солнце. Даже зимой жизнь на Эндевер-роуд вершилась на тротуаре и в темных подворотнях: кто-то кого-то оскорблял, машины и фургоны перегораживали движение, дети не спеша тащились из школы домой, хулиганя по мелочи, матери выгуливали детей, черные, белые, желтые иммигранты наполняли воздух разноязыким гомоном.

Вонь выхлопных газов смешивалась с запахами рыбных прилавков, ароматом восточной кухни и свежего хлеба.

Из тетради Игоря Выходцева

Лондонские задворки.

Похоже, успею я совсем мало. Придется еще больше сокращать рассказ. На последний курс терапии я уехал с головой, доверху забитой тем, что говорила Светлана Валентиновна, с которой я общался уже регулярно и подолгу. Она начала писать статью, и когда я вернулся, текст был закончен. Под заголовком стояли две фамилии: ее и моя. Я прочел. Сказать, что я ничего не понял – это ничего не сказать. Я не просто не понял, я даже знал не все слова из заголовка. Это было что-то очень теоретическое. Я просто не имел права считаться соавтором такого высоконаучного произведения и попросил Стеклову снять мое имя.

– Это все ваше. Ваши знания, ваша научная база, которую вы создавали много лет, занимаясь научным трудом, ваш опыт, ваш подход. Пожалуйста, не надо меня. Можно?

Мужчина средних лет в костюме-тройке и старых ботинках поскользнулся и с сильным шотландским акцентом попытался выяснить, почему какие-то «они» не могут должным образом выговаривать эти чертовы согласные. Восстание гордого шотландца против засилья англичан в устье Темзы. Не плавильный котел, а чайник, шипящий и плюющийся кипятком. В конце улицы, как архитектурный восклицательный знак, торчало высотное здание — «Башня Победы», этакое инородное тело из чужого мира. Коричневая бетонная крепость, взметнувшая в небо свои двадцать восемь этажей, закрыв при этом свет всей округе. Вещь в себе, дом, где жили сотни лондонцев, памятник дерзким планам архитекторов 60-х, который их дети наверняка скоро снесут.

Она долго уговаривала, но я стоял на своем и добился того, чего хотел.

Но почему-то именно в этот момент я понял, что должен отказаться от своего плана. Наверное, меня подкосил очень простой вопрос, который задала мне Стеклова:

В двенадцать Дэнни и Иза были в «Трафальгаре».

Парень опоздал, он выглядел обеспокоенным. Он тяжело дышал, а Иза внезапно почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– Вы знаете, сколько человек в нашей стране ежегодно пропадает без вести? Примерно семьдесят тысяч. Часть из них становится жертвами преступлений, часть – жертвами собственной психической болезни, но огромная часть – около восьмидесяти процентов из них – просто безмозглые эгоисты, не берущие в голову такие очевидные вещи, как страдания их родных. Кого-то находят живым, кого-то – мертвым, кого-то не находят вовсе. Каждый год в России пропадает от пятнадцати до двадцати тысяч детей. Попробуйте только представить себе, что творится с родителями, у которых пропал ребенок, ребенок любого возраста. Поверьте мне, это намного, намного хуже, чем известие о смерти. И этим страданиям нет конца, пока не наступит какая-то ясность. А ведь нужно работать, зарабатывать, содержать себя и семью. Сколько неправильных решений примут такие родители? Сколько ошибок совершат? И кого вы станете винить в этих ошибках? Самого ребенка, которого нашли и вернули домой? Страдающего психическим заболеванием и потерявшего память молодого человека, ушедшего из дома в неизвестном направлении? Если вы пойдете по пути поиска виноватых, то ответьте мне: кто виноват в том, что Алексей Пруженко водил машину в непотребном состоянии? Думаете, он сам и только он один? Копните чуть глубже и подумайте, почему он стал таким. Кто его таким сделал? И найдете еще нескольких виноватых – родителей, учителей, друзей, соседей. А когда начнете выяснять, почему эти виноватые так на него повлияли, то найдете еще с десяток и людей, и обстоятельств. Поймите, Игорь, поиски виноватого – порочный путь, на котором никогда не находится истинная справедливость. В эпидемиологии есть понятие «нулевого пациента», но социум устроен по другим законам, и первоначального виновника, так называемый корень зла, вы никогда не найдете и не накажете. Просто примите это как факт.

— Мне двойное виски, — потребовал он.

Изидора кивнула бармену.

Да, старушка Светлана Валентиновна была жесткой и отчасти даже грубоватой, но она умела поставить мозги на место, этого не отнять. Благодаря ей я совершил только три казни, а не девять, как собирался. И ведь что удивительно: о моем черном списке и трех казнях она ничего не знала и знать не могла, но всегда говорила со мной так, будто ей все отлично известно. Умом-то я понимал, что она ведет речь только о том, насколько неправильно я формулирую проблему, но сердце каждый раз вздрагивало. В каждом ее слове мне чудились намеки… Правда ведь, на воре шапка горит.

— И две сотни фунтов.

Чем больше я слушал Стеклову и обдумывал ее слова, тем яснее понимал, что должен остановиться. Но признать это было не так легко, как кажется. Я всегда был нормальным среднестатистическим мужиком, офицером, ментом, и с самого детства мне внушали, что задумать что-то и не довести начатое до конца – плохо, неправильно. Мужчины должны давать сдачи обидчикам. Мужчины не сдаются. Мужчины не отступают. Сдаться означает признать свою слабость и несостоятельность, признать, что ты не справился, ты потерпел неудачу, ты лох. Ты не дал сдачи, не отомстил, не поквитался. Ты опустил руки и признал свое поражение. Это стыдно. Это недопустимо. Ну и все в таком роде. Я составил план и начал его выполнять. Я был уверен в собственном праве вершить суд и нести справедливое возмездие. Отказаться? Это было в моих глазах смерти подобно.

Она была готова к шантажу.

Сейчас не могу точно сказать, как все случилось и почему, какое слово, какая мысль поставили точку в этом мракобесии мести и отчаяния. Помню только, что во время очередной встречи Стеклова спросила, читаю ли я детективы. Я ответил, что нет, не читаю, я вообще давно уже не читаю художественную литературу.

— И не надейся. — Иза сделала вид, что уходит.

– А напрасно, – с улыбкой заметила Светлана Валентиновна. – Там бывают очень любопытные наблюдения. Почитайте «Переломы» Тилье, в следующий раз обсудим. Считайте это домашним заданием. Покупать книгу не нужно, я вам дам свою.

— За адрес, где ты можешь найти ее прямо сейчас.

Иза остановилась и, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть там хоть тень искренности. Напрасно.

Пришлось превозмочь себя и прочитать. Не могу сказать, что повествование меня сильно увлекло, я вообще не охотник до чтения, предпочитаю смотреть кино и сериалы, это и быстрее, и проще. Но пока читал – в моей голове что-то произошло. Что именно – не берусь судить. Описать не могу, объяснить тоже. Просто в один прекрасный день я проснулся и понял, что нужно принять все как есть. Ненависть порождает только ненависть, и насилие порождает только насилие. Ничего хорошего на этом огороде вырасти не может. Ванечки больше нет и никогда не будет. Я болен, лечение не помогло, и скоро все закончится. И от моих казней ничего не изменится. Ванечка не вернется, и я не стану здоровым. Если я, пока жив, могу сделать хоть что-нибудь, чтобы чье-то горе не оборачивалось в итоге горем для других людей, то мне нужно это сделать. Вот и все. Если в результате хотя бы один человек избежит моей участи с упущенным заболеванием, я смогу считать, что жил не напрасно.

— Хорошо.

На лице Светланы Валентиновны, когда я изложил ей свою позицию, мелькнуло выражение удовлетворения и, как мне показалось, легкой насмешки.

— Деньги на бочку.

– Вы все еще мыслите узко, Игорек. Но вы сделали огромный шаг вперед, и меня это очень радует. Если вы никак не можете выйти за рамки ситуации с врачом, пережившим шок, то давайте ее и возьмем за основу для начала.

Иза извлекла из сумки разорванную бумажку, потом еще три пятидесятифунтовых банкноты, медленно положила их на стойку и демонстративно разорвала банкноты пополам.

– Для какого начала? – спросил я.

— Что за?..

– Напишем вторую статью, только теперь вы уже от авторства не отвертитесь. В ней мы попытаемся описать монографическое исследование трех-четырех конкретных случаев: причина – ДТП, жертва – ребенок, один из родителей или ближайших родственников – врач, рикошетная жертва первого порядка – больной, жертвы второго порядка – близкие пострадавшего от медицинской ошибки больного и так далее. Кроме того, у нас появляется и другая группа рикошетных жертв: близкие того, кто виновен в ДТП. А возможно, и невиновен, поскольку, как мы с вами уже выяснили, неосторожность самого ребенка является причиной трагического исхода в каждом шестом случае. Каково водителю, который ни в чем не виноват, а ребенок погиб или тяжело травмирован? Что он переживает? Может ли сесть за руль уже на другой день? Или у него появляется страх, а потом развивается невроз, в результате которого он теряет профпригодность? Как он ведет себя с близкими? И вообще, что с ним происходит? Как он справляется с чувством вины, если таковое у него возникает? Пытается ли оказать финансовую помощь семье пострадавшего, влезает ли из-за этого в долги и кредиты? Как это сказывается на материальном положении всей его семьи? Мы возьмем несколько конкретных случаев и попробуем исследовать отдаленные последствия того, что случилось.

— Моя страховка — на случай если ты просто презренный вымогатель, — ответила она.

– А…

— Ты мне чертовски не нравишься, — выдохнул он.

Я чуть было не проговорился. Собрался сказать, что в моем списке осталось как раз шесть человек, из которых трое точно отвечают этим критериям (в трех оставшихся случаях либо погибшие были взрослыми, либо близкие их родственники – представители другой профессии, не медицинской), вот их дела и можно изучить. Но вовремя спохватился. Как бы я смог объяснить Стекловой, откуда вообще взялся этот список и зачем я его составил?

— Зато деньги тебе нравятся. — Она подтолкнула к нему три половинки. — И ты захочешь получить вторую половину.

– Что?

Он схватил деньги, посмотрел на нее и понял, что блеф не удался, игра проиграна. Взяв со стойки стакан с виски, он выпил его одним глотком и утопил в нем свою агрессивность. Потом вдруг захохотал.

– Я хотел спросить, как мы найдем такие случаи?

— Адрес, — потребовала Иза, внезапно почувствовав смертельный страх.

Мне показалось, что я удачно вывернулся.

В ответ раздался грубый смех.

– Мы возьмем перечень уголовных дел и гражданских исков по врачебным ошибкам и медицинской халатности, затем выясним, в какой жизненной ситуации находились в тот момент обвиненные медики, и найдем среди них тех, у кого незадолго до этого произошла трагедия в семье. Любая трагедия. А уж потом отберем тех, чья трагическая утрата произошла в результате ДТП. Логика понятна?

Она хотела быть стойкой, должна была выстоять, но чувствовала, что тает, как восковая кукла в адском пламени. Ее уверенность испарилась, она уже дрожала, и он не мог этого не замечать.

Губы в мерзких болячках продолжали издеваться.

В ту секунду я вдруг понял, какой же я идиот. Ну конечно же, именно так и следовало действовать с самого начала! Только при таком подходе у меня был шанс выявить случаи, полностью аналогичные моему. Я должен был искать не просто врачей, переживших горе, а тех, кто в тяжелый период жизни совершил ошибку, как это получилось с терапевтом Долгих. Но важен был этот момент не потому, что я осознал собственную глупость и недальновидность. Важно другое: мне стало очевидно на собственном примере, какие чудовищные ошибки может совершать мозг горюющего человека. Какие неправильные решения принимать. Не замечать существующего, упиваясь иллюзиями. Не видеть и не понимать простых вещей и связей, когда ослеплен ненавистью и жаждой отмщения. Почему я все время думал только о семьях пострадавших и ни разу не вспомнил о близких того, кто был за рулем? Я сам много лет водил машину и прекрасно знаю, как оно бывает. Дети и подростки гибнут не только на тротуаре или проезжей части, они гибнут и в автомобилях, и виновниками аварий зачастую бывают их собственные родители или родственники, старшие братья и сестры, дядья и тетки, бабушки и дедушки. Женщина, ребенок которой погиб, а мужа посадили… Мужчина, потерявший в результате ДТП двоих малолетних внуков и дочь, которая посадила в машину детей и села за руль, наглотавшись «колес», или просто гнала по трассе… Примеры можно было перечислять до бесконечности. Но почему-то ни один из них не приходил мне в голову, пока я с азартом и увлечением вынашивал и осуществлял свой план. Действительно, мозг, утонувший в горе, захлебывающийся желанием найти и наказать виноватого, мало на что годится.

— Где она? — Иза помахала банкнотами.

— На ебесах, — насмешливо выплюнул он.

Итак, я признал свое поражение. Мой план был ущербным с самого начала. Моя жизнь заканчивается, и никакие акты возмездия этого не отменят. Но зерно моих побуждений, их истоки – правильные и разумные. Как зло порождает другое зло, так и одно горе может породить другие беды, которые будут до бесконечности расходиться кругами от исходной точки. Прервать этот порочный круг невозможно, и я со смирением это принял. Но можно поставить волнорезы. Они хотя бы чуточку смягчат последствия, сделают их не столь разрушительными.