Обычно она возвращалась за полночь, и, глядя сейчас на нее, он понял почему. По утрам она вечно была не в своей тарелке.

— А ты не можешь дать ему бой?

— Потом — да. И победить его. Но у меня нет времени, Элизабет, осталось всего две недели. Самое смешное в том, что король даже не понимает, что он сделал.

— Ты не должен сдаваться, Френсис. И ради меня, и ради себя. — Она принялась за свой тост с явным намерением показать, что это только у мужчин все валится из рук, но ей повезло не больше, чем ему, и она разозлилась. — Не забывай, что я делила с тобой все жертвы и весь твой тяжкий труд. И у меня тоже есть своя жизнь. Мне нравится быть женой премьер-министра. Когда-нибудь я стану вдовой бывшего премьер-министра. Тогда мне понадобится поддержка, какой-то, хоть небольшой, вес в обществе, ведь я останусь совсем одна.

Это прозвучало эгоистично и жестоко. Она опять не смогла удержаться от того, чтобы не пустить в ход свое самое мощное оружие — его вину.

— Все было бы иначе, будь у нас дети, которые могли бы содержать меня.

Он неподвижным взглядом смотрел на останки своего завтрака. Вот во что это вылилось. В жлобствование над его гробом.

— Сразись с ним, Френсис.

— Я и собираюсь, но его нельзя недооценивать. Если я отрублю ему ногу, он приковыляет обратно на другой.

— Тогда добей его.

— Хочешь сказать, как Джордж Вашингтон?

— Хочу сказать, как этот мясник Кромвель. Либо мы, либо он, Френсис.

— Видит Бог, я не хотел этого, Элизабет, действительно не хотел. Это значит не просто уничтожить одного человека, но поставить крест на нескольких столетиях истории. Всему есть свои пределы.

— Обдумай это хорошенько, Френсис. Это возможно?

— Это явно не то же самое, что лить крокодиловы слезы над бедствиями обездоленных.

— Правительства не решают проблем за людей, они просто стараются упорядочить их к общей выгоде. Ты не можешь упорядочить их к своей выгоде?

— За две-три недели? — Он пристально посмотрел в ее глаза. Она не шутила. Совсем не шутила. — Именно над этим я сушил себе мозги всю ночь. — Он осторожно кивнул головой. — Возможно, что это осуществимо. Если повезет. И если прибегнуть к колдовству. Вчинить ему иск: народ против короля. Но это будет не просто референдум, это будет революция. И, если мы победим, королевской семье никогда не оправиться.

— Не жди от меня жалости, я из Колхаунов.

— Но Кромвель ли я?

— Ты станешь им.

Он вдруг вспомнил, что истлевшие останки Кромвеля были выкопаны из могилы и вздернуты на виселицу. Он смотрел на останки тоста и думал, что Элизабет, скорее всего, к сожалению, права.

Часть третья

Февраль. Первая неделя

Телефонный звонок нарушил тишину квартиры. Было уже поздно, далеко за десять, и Кенни уже лег, оставив Майкрофта вносить последние поправки в расписание поездки короля. Трубку с параллельного аппарата снял Кенни, и Майкрофт подумал, не ему ли звонят, чтобы заполнить последние вакансии в списке сопровождающих, но ведь не ночью же это делать?

Кенни появился из двери спальни, сонно протирая руками глаза:

— Это тебя.

— Меня? Но кто бы это мог быть?

— Не знаю. — Кенни наполовину спал.

Майкрофт нерешительно снял трубку:

— Алло?

— Дэвид Майкрофт? — спросил голос.

— Кто это говорит?

— Дэвид, я Кен Рочестер из «Миррор». Простите, что я беспокою вас так поздно. Я не очень помешал вам, Дэвид?

Раньше Майкрофт никогда не слыхал об этом человеке. Его гундосое произношение было неприятным, его бесцеремонность — оскорбительной и вызывающей чувство протеста, а его намерения рождали подозрения в неискренности. Майкрофт ничего не ответил.

— У меня неотложное дело, мой редактор снимет с меня голову, если я не смогу завтра отправиться с королем в поездку в качестве аккредитованного при нем корреспондента. Я обычно пишу по особым редакционным заданиям. А вы переехали, да, Дэвид? Это не ваш старый телефонный номер.

— Как вы достали этот номер? — спросил Майкрофт, выдавливая каждое слово из своих вдруг одеревеневших губ.

— Я говорю с Дэвидом Майкрофтом, да? Я был бы полным идиотом, если бы стал говорить об этом с кем-то другим. Вы — Дэвид?

— Как вы достали этот номер? — повторил он снова голосом, неестественным из-за спазмы, сжавшей его горло. Он давал этот номер только в диспетчерскую и только для срочного вызова.

— О, мы обычно получаем то, что хотим получить, Дэвид. Так я присоединюсь завтра к остальным крокодилам, вы отдадите необходимые распоряжения? Мой редактор снял бы с меня скальп, если бы мне не удалось убедить вас. К телефону подошел ваш сын? Простите, глупый вопрос, ведь ваш сын учится в университете и живет в университетском общежитии, да, Дэвид?

Теперь горло Майкрофта пересохло и было неспособно пропустить через себя ни единого слова.

— Или это был один из ваших коллег, один из дворцовых небожителей. Мне показалось, что я поднял его с постели. Простите, что я побеспокоил вас обоих в такое позднее время, но вы ведь знаете редакторов. Мои извинения вашей жене…

Репортер продолжал свою серию вопросов и двусмысленных намеков, но Майкрофт отнял трубку от уха и медленно положил ее на место. Итак, им известно, где он. И они узнают, с кем он и почему. После визита инспектора из отдела по борьбе с проституцией он знал, что раньше или позже это случится. Он молился, чтобы это случилось как можно позже. Но он знал прессу. Они не остановятся на нем, они доберутся и до Кенни, они докопаются и до работы Майкрофта, и до его семьи, и до его частной жизни, и до его друзей, и до всех, кого он когда-либо знал. Они перероют все мусорные ящики в поисках ошибок, которые он когда-либо сделал. А кто не делал ошибок? Они будут безжалостны, неутомимы, бескомпромиссны, неумолимы. Майкрофт не был уверен, что он сможет выдержать такое давление, но еще меньше он был уверен в том, что имеет право просить Кенни выдержать его. Он подошел к окну и бросил взгляд на темную улицу, ища на ней тень или какой-нибудь признак слежки. Никого не было, по крайней мере, он никого не увидел, но это не продлится долго, скорее всего, только до завтрашнего дня.

Кенни снова спал, спал сном праведника, и его тело разметалось под простыней, как это бывает только в юности. Все, чего они хотели, — это чтобы их оставили в покое, но теперь их разлука была уже только вопросом времени. Он лег рядом с Кенни, пытаясь согреться его теплом, и вздрогнул, представив себе разоблачение. Реальный мир больше не был за дверьми квартиры Кенни — он рвался внутрь.



Вернувшись поздно вечером с дипломатического приема, Урхарт увидел, что Салли ждет его, непринужденно беседуя с двумя сотрудниками отдела охраны в их «офисе», комнатушке размером с туалет, расположенной у входной двери. Она сидела на краю их столика, спустив вниз свои длинные элегантные ноги, а они на своих стульях с нескрываемым восторгом пожирали ее глазами.

— Прошу прощения, что отрываю вас от работы, джентльмены, — раздраженно пробормотал он, понимая, что ревнует, но почувствовал себя лучше, когда детективы в явном смущении вскочили с места, причем один из них в спешке разлил кофе.

— Добрый вечер, премьер-министр. — Ее улыбка была искренней и широкой, в ней не было ничего от их предыдущей размолвки.

— А, мисс Куайн, я совсем забыл. Так что у нас с результатами опроса? — Он попытался придать себе рассеянный вид.

— Кого ты пытаешься обмануть? — сквозь зубы процедила она, когда они выходили из комнаты.

Он вопросительно изогнул бровь.

— Если бы они подумали, что ты в состоянии забыть о вечерней встрече с женщиной, у которой фигура вроде моей, они немедленно вызвали бы к тебе врача.

— Им платят не за то, чтобы они думали, а за то, чтобы они выполняли мои распоряжения. — Он говорил раздраженно, вкладывая особый вес в каждое свое слово, и Салли встревожилась. Она решила сменить тему разговора.

— Вернемся к результатам опроса — ты на шесть пунктов впереди, но поздравлять себя еще рано. Я должна предупредить: поездка короля скоро сведет это преимущество к нулю. Похоже, это будет своего рода цирк: рукопожатия и сочувственные разговоры, но твоя команда в этой игре не очень сильна.

— Боюсь, что на этой неделе Его Величество ждут новые огорчения.

— То есть?

— Его пресс-секретарь и близкий друг Майкрофт — гомосексуалист. Живет со стюардом авиакомпании.

— Ну и что? Это не преступление.

— Да, но, к сожалению, эта история только что просочилась в прессу, а уж она постарается, чтобы он предпочел стать обычным уголовником. Здесь не только обман собственной семьи — его несчастная жена, по-видимому, вынуждена была после двадцатилетнего брака покинуть дом мужа, оказавшегося таким мерзавцем. Здесь есть еще и аспект безопасности государства. Человек, которому доступна чрезвычайно важная информация, который посвящен в государственные секреты, который находится в самом сердце нашей королевской семьи, регулярно лгал во время проверок, имеющих целью установить пригодность сотрудников к исполнению возложенных на них обязанностей. Он открылся для шантажа и давления. — Урхарт нажал на кнопку личного лифта. — И потом, что серьезнее всего, он обманывал короля. Друг короля с детства, он предал его. Если, разумеется, отказаться от жестокого предположения, что король все знал и покрывал своего старого друга. Просто ужас.

— Ты хочешь сказать, что король тоже…

— Я ничего не хочу сказать. Это занятие для прессы, — ответил он, — которая, можно предсказать с уверенностью, к концу недели вцепится в это дело зубами.

Дверь лифта гостеприимно отворилась.

— Тогда зачем ждать, Френсис? Почему не ударить сейчас, пока король не пришел в себя и не справился со всеми этими неприятностями?

— Потому что Майкрофт — только кучка дерьма. А короля предстоит столкнуть не с кучи дерьма, а с горы, и к концу своей поездки он доберется до самой вершины, Я могу подождать.

Они вошли в тесный непритязательный лифт, втиснутый в лестничный колодец во время одного из предыдущих ремонтов здания в этом веке. Теснота его металлической коробки вынудила их прижаться друг к другу, и, когда дверь лифта закрылась, она могла видеть, как его глаза зажглись уверенностью и даже дерзостью, словно у льва в его логове. Она могла быть либо его добычей, либо его львицей; ей оставалось либо не отставать от него, либо быть пожранной.

— Есть дела, с которыми ты не можешь ждать, Френсис.

Шагать с ним след в след, держаться рядом с ним, даже когда он крадется к своей собственной горной вершине. Она протянула руку мимо него к панели с кнопками и на ощупь нашла ту, которая остановила лифт между этажами. Ее блузка была уже расстегнута и его пальцы массировали упругую плоть ее грудей. Она вздрогнула: он делал ей больно, его пальцы становились все более настойчивыми, а стремление доминировать — все более явным. Он все еще был в пальто. Ей приходилось позволять ему это, поощрять его, быть снисходительной. Он менялся у нее на глазах, избавляясь от скованности, а, возможно, и теряя контроль над собой. Неудобно зажавшись в угол лифта, упираясь ногами в его стены и чувствуя холод металла на своих ягодицах, она знала, что ей придется идти с ним, куда она сможет и куда он захочет: второй такой возможности не будет. Такой шанс выпадает раз в жизни, и ей надо хвататься за него, скажет он «пожалуйста» или нет.



Было четыре часа утра и совсем еще темно, когда Майкрофт на цыпочках выбрался из спальни и начал одеваться, стараясь не шуметь. Кенни все еще спал, по-детски разметавшись в перепутанных простынях и обнимая рукой игрушечного мишку. Движимый глубоким, естественным желанием защитить молодого человека, Майкрофт почувствовал себя скорее отцом, чем любовником. Ему оставалось надеяться, что то, что он делал, было правильно.

Одевшись, он сел за стол и включил настольную лампу, чтобы написать записку. Несколько попыток кончались одним и тем же: он рвал записку на мелкие кусочки, пополняя ими растущую горку обрывков. Как объяснить, что он разрывается между чувством любви и долга по отношению к двум мужчинам, королю и Кенни, которым из-за него грозит опасность? Что он бежит сейчас, потому что всю свою жизнь он убегал и потому что другого ответа не знает. Что ничего не изменится и после поездки короля, она только отодвигает катастрофу на три дня.

Горка разорванной бумаги все росла и в конце концов он написал: «Поверь, я люблю тебя. Прости». Это звучало слишком выспренно и слишком кратко.

Он спрятал клочки бумаги в свой портфель, осторожно щелкнув его замками, и надел пальто. Потом выглянул в окно на улицу, где было так же пустынно и холодно, как у негра на душе. Насколько мог осторожно, он прокрался в спальню, чтобы положить записку на столик, где ее сможет увидеть Кенни. Прислоняя ее к вазе с цветами, он увидел, что Кенни сидит в кровати, полусонными глазами таращится на портфель, на пальто и на записку и начинает понимать происходящее.

— Почему, Дэвид, почему? — прошептал он. Он не стал кричать, не ударился в слезы, в его жизни и с его профессией уже было столько уходов, но в каждом его слове было обвинение.

Ответа у Майкрофта не было. У него не было ничего, кроме чувства безысходного отчаяния, от которого он хотел избавить всех, кого любил. Он бросился бежать — прочь от Кенни, одиноко сидящего на своем троне из простыней и прижимающего к груди любимого мишку, прочь из квартиры, мимо пустых молочных бутылок, в реальный мир, в темноту. Его шаги гулко звучали в тишине пустынной улицы, и впервые в своей взрослой жизни Майкрофт почувствовал на щеках слезы.



А потом в этот день слезы были везде. Висели в сыром воздухе зимней ночи, стекали по замшелым стенам домов в переполненные цементные канавки водостоков, блестели в глазах бездомного старика, вглядывавшегося в лицо своего короля. Старик давно перестал обращать внимание на многодневный чернозем у себя под ногтями и на въевшийся в него запах старой мочи. Его король услышал с нескольких ярдов и тем не менее опустился на колено возле жилища старика со всем его скарбом — саквояжем, перемотанным бечевкой, рваным и грязным спальным мешком и набитой газетами большой картонной коробкой; все это старик каждый вечер рисковал не найти на своем месте, вернувшись к ночлегу.

— Как удается выжить в таких условиях? — спросил король у стоявшего рядом представителя благотворительной организации.

— Спросите его об этом сами, — предложил представитель, которому за годы работы осточертели сильные мира сего, которые приходят посмотреть на несчастных, прилюдно выразить им свое сочувствие и которые все до одного видят в этих несчастных не людей, а какие-то бездушные предметы. Посочувствовав, они все до одного уходят, чтобы больше никогда не появиться.

Король вспыхнул. У него хватило душевной чуткости, чтобы, по крайней мере, осознать свою бестактность. Он стоял, опустившись на одно колено и не обращая внимания на слякоть и мусор, слушая и стараясь понять. А на отдалении, в другом конце подземного перехода, сдерживаемая Майкрофтом стайка журналистов запечатлевала на пленку образ опечаленного, скорбящего человека, преклонившего колени в грязи, чтобы выслушать скорбную повесть бродяги.

Позже сопровождавшие короля репортеры говорили, что еще не было пресс-секретаря, более неутомимо и изобретательно старавшегося помочь в их работе. Не мешая королю и не вмешиваясь слишком грубо в душещипательные сцены нищеты и обездоленности, они в избытке получали то, что хотели. Майкрофт выслушивал, проявлял понимание, уговаривал, находил выход, подбадривал, советовал и помогал. В одном месте он вмешался, на минуту задержав короля, пока съемочная бригада искала лучшую точку съемки и меняла пленку, в другом шепнул королю, и тот повторил сцену с убаюкивающей ребенка матерью на фоне поднимающегося из водостоков пара, эффектно подсвеченного уличными фонарями. Он спорил с полицией и увещевал представителей местной власти, которым хотелось попасть в один кадр с королем. Это не была вереница официальных лиц, которая перебирается в другое место, когда сделаны нужные снимки, это был человек, открывающий для себя свое королевство наедине с несколькими бездомными и со своей совестью. Так объяснял всем Майкрофт, и ему верили. В эти три дня король спал только урывками, а Майкрофт не спал вовсе. Однако, в то время как у короля от дня к ночи и от ночи к морозному дню щеки все больше вваливались, а глаза западали и наполнялись жалостью, в глазах Майкрофта разгорался огонь победителя, который в каждой сцене нищеты видит награду своим усилиям, а в каждом щелчке затвора слышит победные фанфары.

Склонившись к картонной коробке бездомного, чтобы выслушать его рассказ, король понимал, что его костюм будет безнадежно испорчен вездесущей здесь жидкой грязью, но это его не волновало. Он только опустился на колено в эту грязь, а старик жил в ней. Король заставлял себя стоять в этой грязи, не обращая внимания на вонь и пронизывающий ветер, кивать и ободряюще улыбаться старику, который рассказывал, булькая легкими, историю об университетском дипломе, неверной жене, разрушенной карьере и потерянной вере в себя, историю необратимого выпадения из общества. Историю, не исключавшую даже некоторого уважения к тому, с кем она приключилась. Историю, в которой некого было винить и не на кого жаловаться, разве что на холод. Какое-то время старик жил в канализационном коллекторе, там было суше и теплее и там не донимали полицейские, но служба водоснабжения обнаружила его и повесила замок на вход. Это не заняло у них много времени. Они выбросили его из канализационного коллектора…

Бездомный протянул свою руку, обнажив повязку, через которую просочился наружу и затвердел какой-то гной. Повязка была такой грязной, что король почувствовал, как по его спине поползли мурашки. Старик пододвинулся ближе, протягивая королю руку с бесформенными дрожащими пальцами и черными от грязи обломанными ногтями, больше напоминавшими когти. Даже в канализационном коллекторе такая рука показалась бы грязной. Король сжал ее в крепком и очень долгом рукопожатии.

Когда он наконец поднялся, на колене его брюк расплылось вонючее пятно, а глаза были полны слез. От резкого ветра, очевидно, потому что рот у него был твердым и сердитым, хотя пресса, возможно, назовет эти слезы слезами сострадания. «Совестливый король» — так будут кричать газетные заголовки. Медленно переставляя ноги, король шагнул из сырого подземного перехода на первые страницы всех газет страны.



Гордон Маккиллин весь день провел с советниками. Вначале речь шла о том, чтобы созвать большую пресс-конференцию и подробно обсудить тему, так, чтобы ни один вопрос ни одного журналиста не остался без ответа, однако лидера оппозиции одолели сомнения. Если он хотел теснее связать свое имя с поездкой короля, то не следовало ли подумать и о единстве стиля? Формальная пресс-конференция могла показаться слишком тяжеловесной, слишком нарочитой, как если бы он старался поэксплуатировать короля в узко партийных целях. Его сомнения привели к тому, что планы были изменены. Сначала будут оповещены журналисты. Как бы случайно они застанут Маккиллина на пороге его дома, сразу после завтрака. Трогательная семейная сцена — уходя на работу, муж прощается с женой — будет гармонировать с неформальной поездкой короля. А что рядом оказались репортеры с камерами, так это чистая случайность…

Суматоха у входной двери дома на Чепл-стрит достигла предела, и потребовалось несколько минут, прежде чем помощник Маккиллина по связям с прессой дал сигнал расставленным по местам многочисленным фотографам и телеоператорам. Все должно быть пристойно: утренняя программа телевидения шла в прямой эфир.

— Доброе утро, дамы и господа, — начал Маккиллин, — я рад видеть вас всех. — Жена в это время робко прижалась к двери. — Как я понимаю, это все из-за предстоящего оглашения программы партии по вопросам транспорта?

— Которая предусматривает отмену королевских поездов? — вовремя последовала реплика.

— Вряд ли.

— Мистер Маккиллин, считаете ли вы, что король поступил правильно, предприняв свою сенсационную поездку? — Спрашивающий был молодым, светловолосым, агрессивным и тянул вперед свой микрофон, словно это был разящий меч. Что, впрочем, так и было.

— Король является столь высокой фигурой, что все, связанное с ним, сенсационно. В этом отношении у него нет выбора. Разумеется, он имеет полное право видеть своими глазами, как живут его обездоленные подданные. Я восхищаюсь тем, что он делает, и аплодирую ему.

— Однако на Даунинг-стрит, как говорят, очень расстроены и считают, что такие дела должны оставаться в компетенции политиков, — встрял в разговор еще один голос.

— А когда, скажите на милость, мистер Урхарт сам в последний раз посещал такие места? Может быть, мистеру Урхарту просто не хватает храбрости, — рокочущие «р» шотландского акцента звучали, словно дробь барабана, зовущего полки в бой, — чтобы посмотреть в глаза жертвам своей политики, но у других нет причин бегать от этой проблемы.

— И поездка короля устраивает вас во всех отношениях?

Маккиллин выдержал паузу. Заставить этих шакалов подождать, погадать, поплутать в догадках. Его подбородок задиристо поднялся вверх, придавая ему более авторитетный вид. Тысячи репетиций перед зеркалом убедили его, что щеки при этом выглядят менее упитанными.

— Я полностью солидаризируюсь с тем, что сделал король. Я всегда был твердым сторонником королевской семьи и считаю, что мы должны благодарить судьбу за то, что имеем такого заботливого и такого неравнодушного короля.

— Значит, вы поддерживаете его на сто процентов? — Голос был неторопливый, выразительный, очень строгий.

— На все сто.

— Поставите ли вы этот вопрос на обсуждение в палате общин?

— О нет, я не могу этого сделать. Правила палаты общин вполне недвусмысленно запрещают всякое спорное обсуждение монарха, но, даже если бы они не запрещали, я не стал бы этого делать, будучи убежден, что королевская семья не должна использоваться политиками в узкопартийных целях. Поэтому я не собираюсь ни поднимать этот вопрос, ни устраивать по нему пресс-конференцию. Я не готов пойти дальше того, чтобы просто высказать свое мнение: король имеет полное право делать то, что он делает сейчас, и я согласен с его позицией по отношению к неимущим, которые составляют большую часть населения современной Великобритании…

Помощник по связям с прессой уже махал ему одной рукой, другой выразительно хватал себя за глотку. Пора было закругляться.

Сказано достаточно, чтобы попасть на первые страницы газет, но недостаточно для того, чтобы быть обвиненным в спекуляции на животрепещущей теме. Маккиллин был занят поисками жеста, оправдывающего его исчезновение с экранов, когда с проезжей части улицы донеслись резкие автомобильные гудки. Он обернулся и увидел проезжавший мимо зеленый «рэндж ровер». А, этот придурок! Чуть дальше по Чепл-стрит жил депутат от лейбористской партии, который обожал срывать интервью у дверей дома лидера оппозиции. И чем больше Маккиллин протестовал против нарушения правил игры, тем настырнее и шумливее становился депутат-либерал. Маккиллин понимал, что для редактора телепередачи интереса он уже не представляет и что у него лишь одна или две секунды эфирного времени. Он улыбнулся широкой добродушной улыбкой и сделал выразительный жест в сторону удаляющегося «рэндж ровера». Восемь миллионов телезрителей увидели, что этому политику палец в рот не клади, а для всего остального мира эта сцена выглядела, как грациозный и живой ответ на приветствие кого-то из горячих поклонников. Ну что ж, так этому недоумку и надо. Маккиллин никому не даст испортить так превосходно начатый день.

Когда режиссер снова отдал эфир студии, Элизабет Урхарт перевела глаза с экрана на своего мужа. Он вертел в руках кусок почерневшего тоста и улыбался.



Автобус, доставивший команду журналистов в аэропорт на окраине Глазго, тряхнуло на крутом повороте. Майкрофт, стоявший в проходе, крепче схватился за поручень. Он мог воочию видеть результаты своих трудов. Журналисты устали, но были довольны: их работа не сходила с первых страниц газет полных три дня, а полученных материалов хватит, по крайней мере, на месяц. В знак признания его заслуг они устроили Майкрофту овацию. Он видел одни приветливые лица, пока не добрался глазами до задних скамей автобуса. Там, как набычившиеся школьники, сидели Кен Рочестер со своим фотографом и еще одна парочка из соперничающей газеты, присоединившаяся к поездке в последнюю минуту. Они не были аккредитованы при дворце, а принадлежали к той части журналистской братии, которая именует себя очеркистами. Внимание, которое они уделяли ему, и нацеленные на него камеры, когда они должны были следить за королем, не оставляли у Майкрофта никаких сомнений в том, кто будет героем их будущих очерков. Слух, конечно, уже пронесся, и стая кружила вокруг него, подогревая друг в друге хищный азарт. У него меньше времени, чем он думал.

Его мысли обратились к словам короля, которые вдохновляли и его, и других последние несколько дней, словам о необходимости найти самого себя, отозваться на собственные внутренние побуждения, проверить, что ты способен не только делать свое дело, но и быть человеком. Хватит спасаться бегством. Он подумал о Кенни. Они не оставят его в покое, эти рочестеры не из таких. Даже если Майкрофт больше никогда не увидит Кенни, они будут терзать его, превращая в полено своего погребального костра. Они растопчут Кенни, для того чтобы добраться до Майкрофта, добраться до короля. Майкрофт не чувствовал гнева, в нем не было смысла. Так работает эта система. Да здравствует свободная пресса, и к черту слабых! Болезненное оцепенение не покидало его тела, и он с отрешенностью профессионала смотрел на себя, как на другого человека. В конце концов, он и был профессионалом.

На заднем сиденье Рочестер что-то шепнул на ухо своему фотографу, и тот сделал еще серию снимков Майкрофта посреди группы журналистов, похожего на трагика перед публикой, играющего обреченного на смерть героя. В этот уик-энд, подумал Майкрофт. Вот и все оставшееся у него время. Жаль, что лавры на всей истории заработает такое дерьмо, как этот Рочестер, а не те журналисты, с которыми он сотрудничал долгие годы и которых стал уважать. Аппарат все щелкал, и Майкрофт чувствовал, что спокойствие покидает его, уступая место острой неприязни к Рочестеру с его искривленным ртом и неприятным выговором. Он начал дрожать и изо всех сил попытался взять себя в руки. Не теряй контроль над собой, кричал он себе, иначе рочестеры возьмут верх и разорвут тебя на куски. Будь же, черт тебя побери, профессионалом, поверни все по-своему!

Их автобус теперь со стоянки направлялся к толчее у входа в здание аэропорта. В своем видоискателе фотограф Рочестера увидел, как Майкрофт тронул за плечо водителя и что-то сказал ему, после чего автобус свернул в сторону, к тихому уголку автостоянки вдали от входа в аэровокзал. Когда автобус остановился, Майкрофт выдавил из себя натужную улыбку и обратился к окружающим его журналистам. Он был в самой их середине.

— Прежде чем вы закончите эту поездку, хочу рассказать вам кое-что, чего вы еще не знаете. Это может удивить вас. Это может удивить даже короля…



Урхарт сидел на передней, правительственной, скамье, только частично прикрытый барьером, обозревая простирающуюся перед ним армию машущих рук и орущих глоток. Джордж Вашингтон? Он чувствовал себя скорее генералом Кастером. Сдержанность оппозиции, продемонстрированная ею у входной двери дома Маккиллина, словно испарилась, когда псы задних скамеек учуяли запах крови. Его работа требует крепких нервов, чтобы выстоять под градом камней, стрел и самых злобных насмешек, какие только может выдумать парламентский противник. Она предполагает безграничную веру в себя, исключает даже каплю сомнения и неуверенности, которыми может воспользоваться враг, требует полной, абсолютной, бескомпромиссной веры в свое дело. Перед ним была беснующаяся чернь, чуждая не только высоким принципам, но и простому здравому смыслу: он не удивился бы, если в своем новообретенном роялистском азарте они запели бы «Боже, храни короля», государственный гимн, именно сейчас и именно в том единственном месте, куда королю вход запрещен. Взгляд Урхарта остановился на «зверюге», и он мрачно улыбнулся. В конце концов, «зверюга» — верный своим убеждениям человек. Когда остальные вокруг него надрывают глотки, размахивают руками и загоняют себя на вершину фальшивых страстей, «зверюга» сидит с прямо таки растерянным видом. Для него причина важнее результата, и он не отбросит ее при первой возможности унизить противника. Несчастный идиот.

Что за жалкие, ничтожные образчики человеческой породы. Они называют себя политиками, лидерами, но ни один из них не понимает смысла власти. Он покажет им. И своей матери. Докажет ей, что он лучше Алистера, всегда был лучше и всегда будет лучше их всех. Без всяких сомнений.

Когда давали слово первому из заднескамеечников, Урхарт знал, каким будет его ответ вне зависимости от вопроса. Его легко предсказать — вопрос будет о короле. Мадам спикер станет возражать, но он все равно ответит на него. Он сделает упор на принципе невмешательства монарха в политику. Осудит их плохо замаскированные попытки вовлечь его в партизанскую войну. Намекнет, что назвать проблему может любой идиот, но только ответственный человек ищет решения. Он поощрит их беснование, даже если оно превратит сегодняшний день в день унижения премьер-министра. Он даст им возможность накрепко связать себя с королем, чтобы эти узы стали нерушимыми. Тогда, и только тогда, придет время столкнуть Его Величество с вершины горы.

— Проклятье! Проклятье! Проклятье!!! — Стэмпер дал волю своей ярости, на время заглушив телевизионный комментарий.



Сегодня Салли и Урхарт были не одни. В одном из огромных кожаных кресел кабинета премьера Стэмпер возбужденно пожирал репортаж и свои ногти. Впервые со времени их знакомства она делила его общество с кем-то еще. Возможно, Урхарт хотел, чтобы об их отношениях узнали другие, возможно, она стала символом его статуса, еще одним подтверждением его мужских достоинств и выражением его внутреннего мира. А возможно, что ему просто нужна была аудитория, нужны свидетели его триумфа. Если это, то последние телевизионные кадры скорее роняли его в их глазах.

— Ошеломляющий финал поездки короля: сегодня вечером пресс-секретарь короля, Дэвид Майкрофт, заявил о своей отставке, — нараспев произнес диктор.

«Я — гомосексуалист». Кадры с Майкрофтом были не особенно четкими, свет из окон автобуса попадал в объектив, но разобрать можно было все. Окруженный сидящими коллегами, он излагал им новость так, как делал это уже много лет. Спортсмен, играющий на публику. Ни бегающих глаз, ни вспотевшего лба, никакого сходства с загнанным в угол зверем. Этот человек полностью владел собой.

— Я надеялся, что моя частная жизнь и дальше будет оставаться таковой и не будет мешать исполнению моих обязанностей по отношению к королю, но теперь у меня нет такой уверенности и я подаю в отставку.

— А какова была реакция короля? — В голосе репортера звучал вызов.

— Не знаю, я ему еще не сказал. Когда в последний раз я просил об отставке, он мне отказал. Как вы все знаете, он понимающий и сострадающий человек. Однако долг монарха важнее судьбы любого отдельного человека, тем более пресс-секретаря, и я беру на себя смелость избавить его от какой бы то ни было ответственности и самому объявить о своей отставке публично, перед вами. Я надеюсь, однако, что Его Величество поймет мотивы, которыми я руководствовался.

— Но каким образом гомосексуализм может помешать вашей работе?

Майкрофт изобразил кислую гримасу удивления.

— Это вы меня об этом спрашиваете? — И рассмеялся, словно в ответ на умеренно удачную шутку. Никакой враждебности, никакой обреченности и испуга. Черт побери, он отличный актер.

— Принято считать, что пресс-секретарь должен быть каналом для новостей, а не их мишенью. Спекуляции относительно моей частной жизни сделали бы исполнение моих профессиональных обязанностей невозможными.

— А почему вы скрывали это все годы? — Это был голос Рочестера с заднего сиденья автобуса.

— Скрывал? Я ничего не скрывал. После долгих лет мой брак недавно распался. Я всегда был верен своей жене и глубоко благодарен ей за счастливые годы, которые мы прожили вместе. Однако этот разрыв принес мне новое понимание себя и предоставил, вероятно, последнюю возможность стать тем человеком, которым я всегда хотел быть. И я сделал выбор. Сожалений у меня нет.

С полной искренностью и убежденностью он перешел в атаку. Ну что ж, большинство присутствующих были его старыми коллегами, друзьями, и ничто не нарушало атмосферу сочувствия и доброжелательности. Майкрофт правильно выбрал для своего признания и момент, и аудиторию.

Урхарт выключил телевизор, когда диктор продолжил свой рассказ о помощнике короля, охарактеризовав его, как «весьма уважаемого и симпатичного» человека и подкрепив сказанное кадрами только что закончившейся поездки короля.

— Эгоист проклятый, — пробормотал Стэмпер.

— А мне показалось, что вы хотели его отставки, — заметила Салли.

— Мы хотели, чтобы его вздернули, а не дали ему возможность под аплодисменты уйти на заслуженный отдых, — огрызнулся Стэмпер. Салли подозревала, что его раздражало ее присутствие в их компании, прежде чисто мужской.

— Не переживай, Тим, — ответил Урхарт. — Наша мишень — не Майкрофт, а король. И земля под его ногами начинает рушиться в тот самый момент, когда с вершины горы он обозревает свои владения. Самое время протянуть ему дружескую руку. И пнуть пониже спины.

— Но у вас только неделя до… Все эти кадры поездки убийственны для тебя, Френсис, — сказала она мягко, поражаясь его самообладанию.

Он посмотрел на нее сощуренными, жесткими глазами, будто осуждая за недостаток веры.

— Кадры бывают разные, дорогая Салли. — Мрачная усмешка исказила его лицо, но глаза остались холодными словно лед. Он подошел к своему столу, извлек из кармана жилета небольшой ключик и не спеша отпер верхний ящик. Достал большой конверт и рассыпал его содержимое по столу. Каждое его движение было аккуратным и точным, как у ремесленника-ювелира, демонстрирующего самые бесценные камни. Это были фотографии, вероятно, целая дюжина, все цветные. Из них он выбрал две и показал их Салли и Стэмперу так, чтобы они могли как следует разглядеть их.

— Как вам это нравится?

Салли не поняла, относился вопрос к снимкам или к паре грудей, на них фигурировавшей. Две фотографии, как и остальные, запечатлели ничем не прикрытые прелести принцессы Шарлотты. Единственное различие снимков заключалось в положении ее тела и в изощрениях ее молодого компаньона.

— Вот это да, — выдохнул Стэмпер.

— Одна из самых тягостных обязанностей премьер-министра — знакомиться с самыми разнообразными секретами. С историями, которые никогда не публикуются. Таковой является и история молодого военнослужащего, прикомандированного в качестве конюшего к принцессе. Он сделал эти снимки в качестве гарантии того, что его излюбленному положению рядом с принцессой и верхом на ней ничто не будет угрожать.

— Вот это да, — повторил Стэмпер, тасуя в руках остальные снимки.

— Конюшему не повезло в том, что для своей попытки обналичить этот капитал он выбрал не того человека — репортера-ищейку, который к тому же оказался бывшим оперативником службы безопасности. Так эти снимки окончили свое путешествие в ящике моего стола, а несчастному возлюбленному было недвусмысленно сказано, что конечности будут удалены с его туловища, если хоть один из этих снимков всплывет на Флит-стрит.

Он забрал снимки из рук Стэмпера, где они задержались, пожалуй, чуть дольше, чем было необходимо.

— Что-то говорит мне, Тимоти, что я не хотел бы оказаться, в его шкуре в ближайшие несколько дней.

Мужчины смачно рассмеялись, но Урхарт заметил, что Салли не разделила их веселья.

— Тебя что-то беспокоит, Салли?

— Это не выглядит очень разумным: тебе угрожает король, а не Майкрофт и не принцесса.

— Сначала конечности…

— Но она ни в чем не виновата. Она не имеет никакого отношения ко всему этому.

— Скоро будет очень даже иметь, — фыркнул Стэмпер.

— Назовем это издержками производства, — добавил Урхарт. Его усмешка стала более тонкой.

— Я не могу избавиться от мысли о ее семье. О том, как это скажется на ее детях. — В ее голосе появилась нотка упрямства, а полные выразительные губы вызывающе надулись.

Его ответ был неторопливым и каменно-неумолимым.

— Война приносит несчастья. В войне бывает много невинных жертв.

— Вся ее вина, Френсис, в одержимости здоровым желанием секса и в том, что ей достался муж, в результате многих внутрисемейных браков больше похожий на бабу, чем на мужика.

— Ее вина в том, что ее застукали с поличным.

— Только потому, что она женщина!

— Избавь меня от феминистской морали, — огрызнулся Урхарт. — Она годы жрала с королевского стола, и пришло время расплатиться.

Она была готова ответить, но увидела в его глазах знакомый огонь и сдержала себя. В этом споре ее не ждала победа, и она могла многое потерять, продолжая упорствовать. Она сказала себе, что не должна быть наивной. Разве она не знала, что секс в руках женщины — оружие, которое иногда может попасть и в мужские руки? Она отвернулась, уступая.

— Тим, позаботься, чтобы эти снимки получили хорошую рекламу, ладно? Пока только эти два. Остальные придержим.

Стэмпер кивнул и не упустил возможности еще раз склониться над столом и перетасовать снимки.

— А теперь, Тим, будь умницей.

Стэмпер резко поднял голову и острым взглядом посмотрел сначала на Урхарта, потом на Салли, потом снова на Урхарта. В его глазах мелькнуло понимание соперника. Она собиралась вмешаться в его отношения с боссом, и у нее было преимущество, перевешивавшее и его хитрость, и его опыт.

— Я займусь этим немедленно, Френсис. — Он забрал два снимка и пристально посмотрел на Салли. — Всем спокойной ночи.

И удалился.

Некоторое время они молчали. Урхарт старался выглядеть беззаботным, разглаживая безупречную складку своих брюк, но мягкость его голоса, когда он наконец заговорил, контрастировала со скрытой в словах угрозой.

— Не прикидывайся овечкой, цыганка.

— Ей придется очень туго.

— Либо они, либо я.

— Я понимаю.

— Ты все еще на моей стороне?

Вместо ответа она медленно подошла к нему и страстно поцеловала его, прижавшись к нему всем телом и просунув язык между его губ. Через несколько секунд его руки уже мяли ее тело, оставляя на нем синяки. Она знала, что его инстинкты необузданны, как инстинкты животного. Он грубо бросил ее на свой письменный стол, смахнув в сторону чернильный прибор и телефон и опрокинув фотографию жены в рамке. Юбка была задрана ей на спину, и он набросился на нее, срывая белье, стремясь внутрь, впиваясь пальцами в плоть ее ягодиц с такой яростью, что она морщилась от боли. Она была распростерта поперек стола, ее нос и щека — прижаты к его кожаной поверхности. И она вспомнила. Подростком лет тринадцати она спешила напрямик по задним дворам Дорчестера, опаздывая в кино, и вдруг лицом к лицу столкнулась с женщиной, согнувшейся над капотом машины. Она была черная, с ярко-алыми губами и большими выразительными глазами, в которых было напряжение, нетерпение, досада. Мужчина сзади нее был толстый и белый, и он стал ругаться на Салли грязными, отвратительными словами, но не остановился. Эта картина всплыла в ее памяти с холодящей душу ясностью, когда ногти Урхарта все глубже вгрызались в ее кожу, а ее лицо все больнее прижималось к разбросанным по поверхности стола фотографиям. Она была готова зарыдать, но не в экстазе, а от боли и унижения. Но вместо этого только закусила губу.



Майкрофт нашел его на торфяниках под Болморалом, куда он часто уезжал, когда его одолевали заботы или когда он хотел побыть один, даже посреди зимы с ее засыпавшим землю снегом и восточным ветром, не встречающим на своем пути ничего, что могло бы остановить или отклонить его, потому что свою силу он набрал в тени уральских гор за две тысячи миль отсюда. Как он однажды сказал, здесь живут древние духи, которые прячутся в расщелинах гранитных скал и поют вместе с ветром, продираясь сквозь густой вереск зимой, когда олени уже давно нашли убежище внизу, на равнинных пастбищах. Король видел, как он приближался, но не сказал ни слова приветствия.

— У меня не было выбора. У нас обоих не было выбора.

— Обоих? Разве со мной советовались? — В царственном голосе прозвучали оскорбленная гордость и личная обида. Гнев — или это был только ветер? — окрасил буколическим румянцем его щеки, слова медленно падали друг за другом. — Я мог рассчитывать на твою преданность.

— Вы думаете, что я этого не понимаю? — в свою очередь вспыхнул Майкрофт. — Поэтому-то я и взял на себя смелость решать за вас. Вам пора начать слушаться своей головы, а не своего сердца.

— Ты никому не нанес вреда, Дэвид, и не нарушил ни одного закона.

— Разве это когда-нибудь имело значение? Я стал бы для них красной тряпкой. Вместо того чтобы слушать вас, они стали бы украдкой показывать пальцем на меня. Вы пошли на такой риск, чтобы вас услышали без помех, а я стал бы путаться со своей историей у вас под ногами. Для них это был бы лишний повод увильнуть и не дать вам высказаться. Разве вы не понимаете? Я ушел в отставку не назло вам, а ради вас. — Он помолчал, глядя на стелющийся над вереском туман и плотнее укутываясь в одолженную лыжную куртку. — И, конечно, есть еще один человек. Я должен был подумать о нем, защитить его.

— Я испытываю почти ревность.

— Никогда не думал, что смогу так по-разному любить двух мужчин.

Рука Майкрофта протянулась, чтобы коснуться руки короля. Непростительная вольность в отношениях подданного и монарха, но уже сказанные слова и ветер позволяли отказаться от формальностей этикета.

— Как его зовут?

— Кенни.

— Для него всегда будут открыты двери. С тобой. Дворца.

Король положил свою руку поверх руки Майкрофта, склонившего голову в знак благодарности и волнения.

— У нас очень личные отношения, они не для газетных заголовков и не для публичной стирки грязного белья, — объяснил Майкрофт.

— Не всякий цветок вынесет, если его поливать домыслами и сплетнями.

— Я очень боюсь, что это окажется ему не по силам. Тем не менее, спасибо вам.

День начал клониться к закату, и ветер проносился сквозь вереск с низким, печальным звуком, словно демоны ночи заявляли свои права на эту землю.

— Все сложилось так неудачно, Дэвид.

— Странно, но я чувствую почти облегчение и ни о чем не жалею. Но и случайности тут тоже не было.

— То есть?

— Я не верю в совпадения. Скорее всего, требовалось отвлечь внимание от вашей поездки. Удар был нацелен в вас, а не только в меня.

— Нацелен нем?

— Кто бы это ни был, у него были причины. И возможности тоже. Это некто, знающий депутата от Дагенхема и имеющий возможность раздобыть номер частного телефона.

— И это человек, способный пасть очень низко.

— До самого дна. И он, несомненно, продолжит охоту на вас. Это не последняя его атака.

— В таком случае я хотел бы иметь твое мужество.

— Оно у вас есть. Все, что вам нужно, это мужественно посмотреть в глаза самому себе, как вы сами это сказали. Сыграть человека — это ваши собственные слова. Поверьте, посмотреть в глаза другим проще. Но мне кажется, это уже не новость для вас.

— Мне понадобятся твои советы, Дэвид, и больше, чем когда-либо прежде, если, как ты говоришь, все станет хуже.

Сначала редкие, а потом все более частые капли ледяного дождя стали падать на две одинокие фигуры. Темнота быстро сгущалась.

— Тогда лучший совет, который у меня есть для вас, сир, — как можно скорее убраться с этого чертова торфяника, чтобы не окоченеть до смерти и не избавить Френсиса Урхарта от лишних хлопот.

Февраль. Вторая неделя

Потребовалось меньше секунды, чтобы трубка была снята. Сняли ее с аппарата, находившегося в зале валютных операций одного из главных финансовых учреждений Сити, раскинувшего свои здания вдоль Темзы, совсем рядом с тем местом, где больше трехсот лет назад начался Великий Пожар, спаливший пол-Лондона. Здесь ходила шутка, что для разрушения Сити нового пожара не потребуется, достаточно будет еще одной покупки японцами британской компании.

Телефонную трубку здесь снимают всегда быстро. Успех от разорения часто отделяют секунды, и старший валютный маклер не может позволить себе роскоши быть застигнутым врасплох рынком или любым из семнадцати других валютных маклеров, каждый из которых точит зуб на его сделки и на связанные с ними комиссионные. Он мгновенно забыл о потрясающе роскошной сорокафутовой яхте, которую только что согласился купить, и сосредоточился на голосе, звучавшем из трубки. Однако это не было распоряжение на сделку, звонил один из его знакомых журналистов.

— До тебя дошли какие-нибудь слухи о скандале во дворце, Джим?

— Какие слухи?

— О, ничего определенного. Просто слух, что затевается что-то такое, после чего королевская яхта окажется на мели. — Он не видел, как маклер кисло поморщился. — Мой редактор отдал всем приказ разнюхать, в чем тут дело, но пока это поиски на ощупь, хотя что-то тут все-таки есть.

Глаза маклера метнулись на экран, к смеси мерцающих красных, черных и желтых цифр. С фунтом стерлингов, похоже, сегодня было все в порядке, лихорадило рубль после сообщений о новых голодных демонстрациях в Москве. Необычно суровая зима, похоже, заморозила не только мозги политиков, но и валютные сделки. Чтобы не ошибиться, маклер протер рунами глаза, болевшие от постоянного напряжения. Носить очки на работе он, однако, не решался: едва ли не самым главным в ней был уверенный облик, и в свои тридцать семь он не мог допустить ни малейшего намека на старость или физическую немощь. Слишком много молодых ждали малейшей возможности вытолкнуть его с места.

— На этом конце ничего, Пит. На бирже все спокойно.

— А у нас, должен тебе сказать, явно чем-то попахивает.

— Это у вас в королевский парк вывезли еще одну тачку навоза.

— Возможно, возможно, — ответил журналист не очень уверенным голосом. — Но ты все-таки дай мне знать, если что-нибудь услышишь, ладно?

Маклер нажал кнопку разъединения и снова промассировал глаза, прикидывая, сколько придется взять под залог, чтобы оплатить свои последние материальные приобретения. Его мечты унеслись к улыбающимся голым красоткам, натертым кокосовым маслом, когда телефон зазвонил снова. Это был клиент, до которого дошел аналогичный слух и который хотел знать, не пора ли быстренько скупать доллары или иены. Еще запашок. И, когда маклер снова бросил взгляд на экран, цифры фунтов полыхали красным. Снижение. Не очень сильное, всего на несколько пунктов, но это тоже намек. Что делать? Можно ли проигнорировать его? Черт, он уже староват для этого занятия, не лучше ли упаковать чемоданы и провести годик под парусом в Карибском море, прежде чем подыскать себе более спокойную работу? Но не сейчас, он еще не загреб последний большой куш, который поможет расплатиться за яхту и выкупить проклятые закладные. Устремив свои больные глаза на пульт, который соединял его с брокерами и их вечной тарабарщиной цифр покупки и продажи, он нажал кнопку.

— Кабель? — спросил он. На жаргоне маклеров это слово означает курс фунта стерлингов, появилось оно еще в те незапамятные времена, когда две великие финансовые империи, лондонскую и нью-йоркскую, связывали только ненасытная жадность и трансатлантический кабель.

— Двадцать, двадцать пять. Пять на десять, — донеслось до него сквозь треск в трубке. Даже в век космических путешествий они не могут сделать нормальную связь с брокерской конторой, до которой руной подать. Или у него и со слухом тоже плохо?

Он вздохнул. Была не была.

— Твои. Пять. Обвал начался.



Дверь кабинета редактора была плотно захлопнута, хотя это не имело никакого значения, все равно уже через несколько минут всем в редакции все станет известно. Заместитель, заведующий отделом новостей, заведующий отделом иллюстраций стояли вокруг стола главного в диспозиции, напоминающей захват индейцами сиу почтового поезда, но главный не собирался сдаваться без боя.

— Первая полоса у меня не для такой мерзости. Они отвратительны. Это вмешательство в частную жизнь.

— Но это новость, — выдавил заместитель сквозь стиснутые зубы.

— Ты знаешь утреннее правило хозяина: на первую полосу ничего такого, что могло бы испортить аппетит за завтраком двум пожилым леди, — парировал главный.

— Вот поэтому-то нашу газету никто и не читает, кроме старух!

Редактор хотел бы затолкать эти слова обратно в наглую глотку заместителя, но они буквально совпадали с теми, которые он сам употреблял в частых спорах со стареющим владельцем газеты. Он еще раз бросил взгляд на две фотографии размером с тарелку, уже размеченные красным карандашом, чтобы отвлечь внимание от посторонних деталей вроде постели, смятых подушек, переплетенных ног и сконцентрировать его на главных кадрах: теле и лице принцессы.

— Мы не можем. Это просто непристойно.

Не говоря больше ни слова, редактор склонился над столом, взял красный карандаш и линейку и провел две аккуратные линии, которые отрезали снимки как раз повыше сосков. То, что осталось, можно было видеть и прежде на бесчисленных фотографиях принцессы, сделанных на пляжах, с той только разницей, что здесь у нее было иное выражение лица, изогнутая дугой спина и язык возле уха. В этом, собственно, и заключалась новость.

— А что говорят во дворце? — устало спросил редактор.

— Обычные словеса. После саморазоблачения Майкрофта они немного не в своей тарелке.

— Сначала Майкрофт, потом это… — Редактор покачал головой. Он понимал, что многие откажут ему от дома, если эти снимки будут связаны с его именем.

Он предпринял еще одну попытку к сопротивлению:

— Послушайте, но ведь у нас не дурацкая Французская революция. Я не собираюсь тащить королевскую семью на гильотину.

— Здесь есть сторона, живо затрагивающая общество, — вмешался редактор новостей, он говорил спокойнее заместителя. — Король возбуждает политические споры, вмешиваясь в самые разные дела, и, оказывается, ему нет дела до того, что происходит под крышей его собственного дворца. От него ждут, что он будет олицетворением морали нации, а не хозяйкой борделя. Получается, слепых глаз у него больше, чем у Нельсона.

Редактор опустил голову. Из-за слухов фунт уже упал на два цента, и это реальная угроза.

— Никто не просит тебя возглавлять революцию, не отставай только от других. — Заместитель вновь принялся за свое. — Эти картинки уже гуляют по всему городу. Утром мы можем оказаться единственной газетой, в которой их нет.

— Я не согласен. Мне плевать на иностранные газетенки. Это чисто британское дело, и любой редактор в этом городе представляет последствия публикации этих снимков. Никто не станет спешить, во всяком случае, в британских газетах. Нет.

В приливе патриотической гордости он распрямил плечи и решительно поднял голову:

— Нет, мы не станем давать их, пока наверняка не узнаем, что кто-то уже решился. Возможно, мы упускаем из рук сенсацию, но это не та сенсация, которую я хотел бы видеть выбитой на своем могильном камне.

Зам открыл рот, чтобы сказать, что в бухгалтерии уже подсчитывают цифры убытков, которые выбьют на этом камне, как дверь распахнулась и в кабинет влетел редактор колонки сплетен. Он был слишком возбужден и слишком запыхался, чтобы из его сбивчивых слов можно было что-нибудь понять. Отчаявшись, он схватил со стола пульт телевизионного дистанционного управления и нажал кнопку одного из новых спутниковых каналов. Канал принадлежал немцам, работал из Люксембурга, а принимала его половина Европы, включая и южную Англию. Когда экран ожил, на нем предавалась страстям принцесса Шарлотта со всеми своими сосками и прочим. Заместитель сгреб снимки и побежал спасать первую полосу.

— О, это мне нравится, Элизабет. Это мне нравится.



Был второй час ночи, первые выпуски газет уже прибыли, и Элизабет прибыла с ними. Он, похоже, не имел возражений и только хмыкал, просматривая газеты.

«Этим утром королю предъявляется обвинение в пренебрежении своими обязанностями, — прочел Урхарт в „Таймс“. — В погоне за личной популярностью и собственными политическими целями он подставил под удар не только себя, но и весь институт монархии. Политики и газетные магнаты, поспешившие вскочить на подножки его кареты в последние недели, повели себя оппортунистически и беспринципно. Требовалось мужество, чтобы твердо стоять на конституционных принципах, чтобы напоминать нации, что монарх не должен быть ни опереточным шутом, ни выразителем общественного мнения, но лишь беспристрастным и не вовлеченным в политику главой государства. Френсис Урхарт такое мужество проявил, и он заслуживает аплодисментов».

Урхарт снова хихикнул.

— Да, мне это нравится. Но это и должно мне нравиться, дорогая. Я писал это сам.

— А мне больше нравится «Тудей», — отозвалась Элизабет. — «К черту королевские титьки и титулы. Им пора подтянуть ремни и что-нибудь на себя накинуть!»

«Слабоумный король», — прочел Урхарт еще один заголовок. — «Его Королевскому Величеству следовало бы срочно шепнуть кое-что на ушко принцессе, да вот выстроилась целая очередь…»

Элизабет громко смеялась. У нее в руках был номер «Сан» с огромным заголовком: «Король извращенцев».

— Ах, дорогой, — она едва могла говорить, давясь от смеха, — эту битву ты выиграл.

Внезапно он стал серьезным, словно кто-то повернул выключатель.

— Элизабет, моя битва только начинается.

Он поднял трубку, оператор отозвался.

— Проверьте, числится ли еще в живых министр финансов, — распорядился он и аккуратно положил трубку на место. Спустя полминуты телефон зазвонил снова.

— Как дела, Френсис? — Из трубки раздался усталый и сонный голос.

— Дела отлично, а скоро будут еще лучше. Слушай внимательно. У нас весьма серьезный кризис, и голуби уже заметались по голубятне. Нам нужно действовать, пока они не разлетелись. Мне кажется, что фунт вот-вот нырнет еще глубже. В этих обстоятельствах было бы негуманно и недостойно просить наших друзей из Брунея медлить и дальше. Это поставило бы под удар важный международный союз. Тебе надо позвонить чиновникам султана и предложить им немедленно продать их три миллиарда фунтов.

— Боже праведный, Френсис, это добьет фунт окончательно. — В голосе собеседника теперь не было и следа сонливости.

— У рынка свои неисповедимые пути. Плохо, конечно, что в результате этого простые избиратели ужаснутся при виде падения курса фунта и взлета кредитной ставки. Но будет еще хуже, если причиной этих несчастий будет объявлена совесть короля и тех, кто его поддерживает.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Я выразился ясно?

— Вполне, — донесся тихий ответ.

Урхарт внимательно посмотрел на трубку, прежде чем положить ее на место. Элизабет смотрела на него с нескрываемым восхищением.

— Всем нам приходится приносить жертвы в этом сражении, Элизабет. — Урхарт тронул кончик своего носа пальцами, и Элизабет подумала: «Он бессознательно начинает копировать короля».

— Не знаю, как сформулировать это поделикатнее, — продолжил он, — но, чтобы ты поняла, я буду прям и откровенен. Битвы не выигрывают, сидя в стеклянном доме.[5] Было бы полезно, если бы ты умерила свой интерес к итальянским ариям. Твои последние увлечения оперой могут быть… неверно истолкованы. Они могут внести замешательство в ряды бойцов.

Элизабет, которая в этот момент потягивала вино из стакана, аккуратно поставила его на стол.

— Правительственные шоферы такие трепачи, — добавил он, словно объясняя и извиняясь.

— Понимаю.

— Ты не обиделась?

— Это после стольких-то лет? — Она качнула головой. — Разумеется, нет.

— Ты всегда была сообразительной, дорогая.

— Мне приходится быть сообразительной. — Она полезла в свою сумочку и извлекла из нее сережку. Это было яркое, модное изделие с эмалью из магазина «Батлер и Уилсон». Одна из сережек Салли. — Горничная на днях отдала ее мне. Она нашла ее между подушек дивана и решила, что она моя. Я не знаю, как сформулировать это поделикатнее, Френсис…