— Узнаешь, когда придет время, — ответил риши. — Ага, думаю, это подойдет.

Он привел меня на дальний край деревни, и я лишь тогда осознал, что откуда-то тянет нестерпимой вонью.

Пройдя пару шагов от опушки джунглей, Адитья раздвинул ногой густую поросль травы, и нашему взору предстал разлагающийся труп бродячей собаки. Над ним взлетела, жужжа, громадная стая мух, и с ними поднялось в воздух удушливое зловоние смерти. Разложение придало трупу причудливую форму, и я заметил, что из заднего прохода выползают и вновь заползают туда цепочки деловитых муравьев. Ребра мертвого пса торчали наружу, и там, где уже потрудился какой-то мелкий падальщик, торчали ошметки внутренностей. Глазницы трупа были пусты — глаза, верно, выклевали вороны.

— Полагаю, Роуэн-сагиб, ты не сомневаешься в том, что эта собака мертва?

— Не сомневаюсь, — выдавил я, прижимая ко рту и носу платок и изо всех сил сдерживая приступ тошноты.

— Тогда, будь любезен, отойди на несколько шагов и смотри, что сейчас произойдет.

Я послушно отступил и остановился, не сводя взгляда с риши. Он замер на месте, и глаза его закатились так, что видны были только белки. Вокруг воцарилось пугающее безмолвие — стихла даже привычная сумятица лесных звуков. Затем я услыхал странное ворчание, и взгляд мой помимо воли устремился на собаку.

Мертвое животное рывками поднималось, беспомощно и неуклюже дергаясь, словно марионетка с полуоборванными ниточками. Наконец пес кое-как утвердился на лапах и двинулся ко мне, шатаясь и умильно виляя остатком хвоста. Сбоку из пасти его свешивался распухший, почерневший, отчасти кем-то обглоданный язык, и пустые глазницы невидяще уставились мне в лицо. Я успел разглядеть, что в глубине их шевелятся трупные черви, и…

…И кажется, именно тогда я завопил точно резаный и бросился бежать. Я был вне себя от ужаса и не стыжусь в этом признаться.

Я промчался по деревенской площади, где в обществе местных столпов по-прежнему восседал Муштак-хан, вскочил на коня и галопом поскакал прочь. Только позже я обнаружил, что на боках бедного животного остались кровавые следы — так неистово я его пришпоривал, чего никогда не делал прежде.

Старый пуштун нагнал меня где-то через милю, уже на дороге, и, схватив поводья моего коня, железной рукой вынудил его остановиться.

— Что такое, сагиб, что случилось?

— Тот подвижник… — Я помотал головой. — Нет, Муштак-хан, я не могу тебе этого сказать. Он… показал мне кое-что. Это было ужасно. Я просто хочу забыть, забыть обо всем и никогда больше не встречаться с этим человеком.

— Пойдем со мной, сагиб, пойдем туда, где царит мир.

И Муштак-хан, вероятно вопреки всем своим нравственным устоям, отвел меня в тот самый заброшенный храм в джунглях. Долго стоял я там, неотрывно глядя на доброжелательное лицо богини и усердно стараясь обрести душевный покой.



Жизнь текла своим чередом. Я написал Барру-Тэйлору краткий отчет о посещении Катарачи, упомянув, что Адитья пригласил меня в свое жилище. Ни единым словом не обмолвился о разговорах с риши, и уж ничто на свете не заставило бы меня рассказать о происшествии с мертвой собакой.

Я погрузился с головой в дела, изъездил весь округ, посещая другие деревни, — словом, делал все, чтобы забыть о пережитом ужасе. Пару недель мне снились кошмары с участием мертвых животных, потом они прекратились. Постепенно я убедил себя в том, о чем должен был бы подумать с самого начала. Я уверился, что риши либо чем-то опоил, либо загипнотизировал меня.

Как-то вечером я сидел в своем кабинете, курил сигару, потягивал из стакана лимонный сок и пытался свести концы с концами в ежемесячном финансовом отчете. Было душно, и ленивые взмахи опахала не могли растормошить неподвижный горячий воздух. У меня духу не хватало требовать большего старания от паренька, которому платили две-три анны[62] за этот нехитрый труд. Вполне вероятно, он так же был изнурен жарой, как и я сам.

Я встал, чтобы потянуться и размять затекшие плечи и шею, когда вдруг краем глаза заметил какое-то движение. Я повернулся — и увидел перед собой Адитью. Понятия не имею, как ему удалось так бесшумно войти в комнату. Ладони риши были сложены в намаете, глаза закрыты, на губах играла едва приметная улыбка. В тот самый миг, когда я уже собирался несколько раздраженным тоном поздороваться с ним, он вдруг исчез, а я обнаружил, что стою, уставясь в темный угол.

\"Иисусе!\"

Струйки пота, стекавшие по моей коже, тотчас заледенели, и я метнулся через всю комнату к застекленному шкафчику со спиртным. И тут последовало еще одно потрясение. В тот самый миг, когда я трясущимися пальцами пытался откупорить бутылку с виски, снаружи, с другой стороны веранды, донеслось едва различимое царапанье. Не задумавшись ни на миг, я выхватил хранившийся в ящике стола пистолет системы \"Веблей\" и решительно распахнул ставни.

И увидел перед собой перепуганное лицо Ясима, пожилого хариджана, которого наняли ухаживать за садиком при моем бунгало. Я шумно втянул воздух, испытав безмерное облегчение.

— Ясим! Что ты здесь делаешь? С какой стати крадешься в темноте, словно вор? Будто не знаешь, что, если захочешь поговорить со мной, тебе следует постучаться в дверь! Что тебе нужно, старина?

Мой ночной гость отчаянно помотал головой и прижал палец к губам:

— Роуэн-сагиб, мне нельзя было сюда приходить, это очень, очень опасно. Я пришел рассказать вам, что в округе неспокойно. Говорят, что риши Адитья при смерти. Может быть, он сейчас уже и помер.

Не могу сказать, что меня сильно огорчило это известие. Имя святого подвижника тотчас вызвало в моей памяти ужасную сцену на опушке леса, и первой моей мыслью было, что чем скорее он умрет, тем лучше.

Затем я вспомнил слова риши: \"Ты мог бы оказать мне одну услугу… узнаешь, когда придет время\". Что же я видел сейчас в кабинете — явление духа, видение, галлюцинацию? Возможно, это была некая разновидность мысленного воздействия? Может быть, таким образом риши требовал от меня той самой услуги?

— Значит, я должен поехать в Катарачи, — сказал я вслух. — Адитья-сагиб наверняка хотел бы, чтобы я присутствовал на погребальном обряде как представитель британской власти.

В глазах садовника мелькнул нешуточный испуг.

— Сагиб, если меня кто-то спросит, я стану отрицать, что рассказал тебе об этом, — так велика опасность. Знай, утверждают и то, что жена святого подвижника хочет совершить сати.

Сати! При этом слове я похолодел. Я знал, что оно означает, — да и кому из тех, кто родился и вырос в Индии, оно не было знакомо? Кто из начитанных людей или бывалых путешественников не содрогался при мысли об этом чудовищном, чуждом европейскому духу обряде? Кто из окружных чиновников британской администрации не молил Бога о том, чтобы никогда не столкнуться с ним?

Сати. Слово на санскрите. Буквальное его значение — \"добродетельная женщина\". На практике в индуизме оно означает ритуальное самосожжение, которое совершает вдова на погребальном костре своего мужа, поскольку считается, что добродетельной женщине незачем жить после смерти супруга. И это далеко не всегда самосожжение — известны случаи, когда вдову против ее воли связывали и бросали в огонь.

Этот обычай был объявлен вне закона лет шестьдесят или семьдесят тому назад, однако администрация негласно смирялась с тем, что его продолжали практиковать в отдаленных местностях. Теперь же сати должен был совершиться здесь, в Катарачи, и мой долг состоял в том, чтобы предотвратить его.

Рано поутру я поднялся прежде всех и незаметно выскользнул из бунгало. Оседлав коня, я отвел его как можно дальше от дома и лишь тогда вскочил на него и двинулся в путь.

Когда я добрался до Катарачи, деревня уже просыпалась. Над разожженными с утра пораньше очагами поднимались в воздух тонкие струйки дыма, пахло свежевыпеченными лепешками наан[63] и закипающим чаем. Слышно было, как крестьяне оживленно переговариваются с домочадцами и соседями, но, когда я въехал на площадь, все разговоры стихли. Я увидел, что какой-то мальчишка со всех ног припустил к дому Гокула — и вот уже заминдар в сопровождении небольшой свиты торопливо шагал мне навстречу.

— Роуэн-сагиб! — с тревогой воскликнул он. — Что ты делаешь здесь? И почему явился в такую рань?

— Разве Катарачи не входит в мой округ? — надменно осведомился я. — Уж верно, я имею право появляться здесь, когда захочу.

Гокул опустил глаза и промямлил:

— Да, сагиб.

— Как бы то ни было, я узнал, что риши нездоровится, и прибыл его навестить.

Гокул испустил тяжкий вздох:

— В таком случае я сожалею, что Роуэн-сагиб проделал столь долгий путь понапрасну, потому что святой подвижник умер несколько часов назад. Погребение будет совершено завтра на рассвете, и сейчас, сагиб, тебе нет нужды задерживаться здесь.

— Я весьма опечален твоими словами, — солгал я. — Что ж, тогда мне, безусловно, надлежит выразить свои соболезнования вдове риши.

— Это против всех приличий.

Я смерил Гокула жестким взглядом.

— С чего бы это? — процедил я. — В моей стране выразить сочувствие безутешной вдове — долг всякого воспитанного человека. Я представляю здесь ее величество королеву Британии и намерен высказать соболезнования от ее имени. Неужели это против приличий, Гокул-сагиб?

Заминдар в отчаянии оглянулся на своих дружков, но, похоже, никто из них не спешил прийти к нему на помощь.

— В любом случае, — продолжал я, совсем немного кривя душой, — риши хотел, чтобы я оказал ему услугу, позаботившись о его вдове. Он сам сказал мне об этом во время нашей встречи. Не хочешь же ты пойти против воли Адитьи?

Заминдар нехотя сдался и проводил меня к хижине риши. Чандира стояла на пороге хижины, словно поджидала меня. На ней по-прежнему была бурка. Когда я приблизился, женщина совершила намаете и проговорила:

— Входи, Роуэн-сагиб, добро пожаловать под наш кров.

Гокул, похоже, намеревался торчать на пороге, но я одарил его суровым взглядом, и он с явной неохотой убрался восвояси. Убедившись, что он действительно ушел, я принял любезное приглашение Чандиры.

Казалось, что нынче утром в хижине воскурили еще более одуряющие благовония, а Чандира щедрей обычного полила себя приторными духами. Впрочем, это можно было понять, поскольку даже сквозь облако сладких ароматов я уловил слабый, едва различимый запах тления.

Я огляделся в поисках Чандиры и увидел, что она пристроилась в дальнем конце комнаты, у небольшой печи, в которой плясал низкий огонь.

Покойный Адитья, все так же облаченный в белое, возлежал на своей кровати. Руки его были сложены на груди, шею обвивала гирлянда из пестрых цветов. Я шагнул ближе и окинул взглядом мертвеца. Кожа Адитьи обрела серый отгенок, скулы и закрытые глаза уже понемногу западали. Я разглядывал бесчисленные морщины и складки на мертвом лице, и вдруг мне подумалось, что заявления Адитьи о том, насколько он стар, вполне могли быть правдой.

Я повернулся к Чандире и, решив, что многословные вступления будут сейчас неуместны, напрямик сказал:

— Тут болтают, будто ты хочешь совершить сати.

Женщина едва заметно склонила покрытую белой тканью голову.

— Это не болтовня, Роуэн-сагиб, — сказала она. — Так и есть.

Я тяжело вздохнул и уселся на табурет у столика:

— Зачем тебе это?

— Затем, что я этого хочу — превыше всего в мире.

Я пренебрежительным жестом указал на недвижное тело Адитьи:

— Ты имеешь в виду, что этого хотел он?

— Нет, сагиб, — покачала головой Чандира, — это мое желание, скажу даже больше — заветное желание. Если бы того захотел он, а я могла бы презреть его волю — я бы именно так и поступила. Ибо он обращался со мною дурно, и у меня есть веские причины ненавидеть его.

— А тебе известно, что сати объявлено незаконным? — спросил я. — И что мой долг — предотвратить твою смерть.

— Быть может, я сумею уговорить сагиба, чтобы мне разрешили совершить сати.

С этими словами Чандира откинула бурку. Я увидел лицо, совершенное по своей красоте, — так прекрасна могла быть храмовая статуя, если бы она вдруг ожила. Темные влекущие глаза женщины были густо насурьмлены, сочные припухлые губы покрыты ярко-алой помадой. У меня перехватило дыхание.

Чандира сбросила с головы покров и начала снимать с себя одежду.

Волна вожделения захлестнула меня, борясь с пламенем гнева. Чандира готова была предложить мне свое тело, чтобы получить взамен право умереть на завтрашнем костре.

Роуэн, молодой холостяк, порывался броситься к женщине и заключить ее в объятия, однако Роуэн, вымуштрованный чиновник, сумел побороть этого юнца.

— Прекрати, Чандира! — грубо прикрикнул я. — Я знаю, в чем мой долг, и твои прелести не заставят меня его нарушить!

Женщина на миг замерла, а потом рассмеялась. То был невеселый безжизненный смех, и я, услыхав его, сразу почувствовал себя напыщенным дураком.

— Будь покоен, Роуэн-сагиб, — проговорила она. — Я не собираюсь предлагать тебе свою любовь — ни искренне, ни притворно. Однако я должна тебе кое-что показать, чтобы ты все понял.

Миг спустя бурка соскользнула на пол, и теперь Чандира стояла передо мной нагая. Что-то в ее голосе остудило мой пыл, и теперь я мог смотреть на нее без вожделения.

Чандира была стройна и привлекательно сложена, однако же в полумраке хижины ее фигура отчего-то показалась мне как-то странно несоразмерной. Кроме того, цвет ее кожи был отчего-то не везде одинаков, а многие части тела — шея, например, коленные и локтевые сгибы — оказались обведены причудливыми, похожими на браслеты татуировками. Женщина двинулась ко мне и, только подойдя совсем вплотную, остановилась.

Она протянула мне правую руку, и я против воли взял эту руку. Кожа Чандиры оказалась шелковисто-гладкой и совершенно холодной. Свободной рукой женщина указала мне на отметины, окружавшие запястье:

— Смотри внимательно, сагиб.

Я так и поступил, а затем стремительно вскочил и схватил Чандиру за плечи. Она не дрогнула, бесстрастно дожидаясь, пока я осмотрю все прочие татуировки.

Татуировки? Нет, то были широкие полосы стежков, сотни тончайших, плотно примыкавших друг к другу швов, искусно наложенных поверх едва видных, давно затянувшихся шрамов.

В памяти моей зазвучал, точно наяву, голос Адитьи:

\"Кумуд была очень, очень хороша собой… В Радхике мои чувства более всего услаждало тело… Руки Шамин… Ноги Фулан… Кисти рук и ступни Харпал…\"

Я отдернул руки и попятился, смутно надеясь, что для ужаса, который вдруг охватил меня, нет веских оснований.

— Это невозможно… — запинаясь, пробормотал я.

Одинокая слезинка выкатилась из уголка глаза и поползла вниз, оставляя на щеке Чандиры свой горестный влажный след.

— Да, невозможно… однако же так оно и есть. Чандирой назвал он это свое… создание. Не мог он смириться с тем, что смерть отнимала у него любимейших жен, а потому брал от каждой из них самое лучшее, чтобы сотворить… Чандиру.

Я обессиленно рухнул на табурет. Если б я этого не сделал, то, наверное, упал бы в обморок.

— Но как же… как… — пролепетал я.

— И тебе, и Барру-Тэйлору он рассказывал о том, какой обладает силой воли, о том, что может побороть смерть. За минувшие годы он говорил это многим сагибам. Ни один ему не поверил. Тебя он ужаснул, показав свою власть над смертью, однако же ты, без сомнения, решил, что он тебя загипнотизировал. Всякий раз после смерти любимой жены воля его уберегала от тления… нужную ему часть. И годами хранил он добытое, пока не набралось столько, чтобы сложить из этих частей цельное существо и вдохнуть в него жизнь. Таково было его могущество, что я живу и сейчас, даже после его смерти. Однако же сила, которая до сих пор поддерживала мое существование, постепенно слабеет.

С этими словами Чандира вновь протянула руку, но на сей раз осторожно поднесла ее к самым моим ноздрям. Вначале я чуял только мускусный аромат ее навязчивых духов, но затем осознал, что сквозь эту экзотическую завесу пробивается иной, едва различимый запах — запах тления. В хижине пахло смертью, и причиной тому были не только бренные останки Адитьи.

Я поднялся и, не сказав более ни слова, вышел из дома Чандиры. Около моего коня переминался Гокул. Он о чем-то спросил, но о чем именно — не помню. Я отделался каким-то уклончивым ответом и покинул деревню.

Доехав до того места, где скрывался в джунглях заброшенный храм, я натянул поводья и неуклюже спешился. У меня мелькнула мысль, что, возможно, принять решение мне поможет Притхиви. Наш старенький школьный священник пришел бы от этой мысли в ужас. Равно как и армейские капелланы, служившие в британских войсках по всей Индии. Да и Муштак-хан, узнай он об этом, наверняка бы рвал и метал. Однако же, рассуждал я, дело это касается приверженцев индуизма, а значит, индуистская богиня скорей сведуща в нем, нежели Иегова, Иисус или Аллах.

Пройдя между деревьями, я приблизился к тому месту, где восседала богиня. Что-то здесь переменилось. Цветы, так обильно украшавшие изваяние Притхиви, увяли и сморщились, словно старушечья кожа, и я увидал, как из каменной ноздри выползло какое-то огромное насекомое, извиваясь, точно могильный червь, жадно пирующий в мертвой плоти.



На следующее утро я снова поднялся ни свет ни заря. На сей раз, когда я вышел из бунгало, на ходу прилаживая к поясу большую кобуру с верным Веблей, меня уже поджидал Муштак-хан.

— И куда ты теперь собрался, сагиб?

— Мне нужно поехать в Катарачи по важному делу, — ответил я. — Тебе нет нужды сопровождать меня.

— Если ты, Роуэн-сагиб, надеешься в одиночку предотвратить сати, то ты глупый, очень глупый молокосос, — заявил старый пуштун. Скрестив руки на груди, он сверлил меня сердитым взглядом. — Аллах свидетель, индусы кротки, как овечки, но, когда дело касается их верований, у этих овечек сразу отрастают когти и клыки!

А ты, Роуэн-сагиб, упрям, так же упрям, как молодые воины моей горной родины. Будь я твоим отцом, я бы сильно тревожился за тебя. Тревожился и… да, гордился бы тобой. Мне не под силу отговорить тебя от исполнения долга, так и ты не мешай мне исполнять свой долг. Пойдем, сагиб, наши кони оседланы и ждут.

Когда мы въехали в Катарачи, там было безлюдно и тихо. Деревня словно вымерла — лишь пара бродячих собак шныряла по улицам, несколько кур копалось в пыли, выискивая добычу, да иногда хрипло каркали вороны.

Муштак-хан указал вперед, за пределы деревни.

— Место для погребальных костров примерно в миле отсюда, — сказал он, и мы поскакали дальше.

Вскоре до нашего слуха стал долетать монотонный размеренный гул. Звук этот, пока еще едва различимый, уже казался зловещим. С каждым шагом он становился все громче и наконец зазвучал совершенно отчетливо. То было пение множества слитных голосов, завораживающе твердивших лишь одно: \"Рам-рам… рам-рам… рам-рам…\"

Наконец мы увидели перед собой огромную, тесно сбитую поющую толпу. Здесь явно были не только жители Катарачи — наверняка многие прибыли издалека, чтобы присутствовать на ритуальном сожжении. С высоты седла нам поверх голов было ясно видно, что происходит впереди.

Погребальный костер — помост, сплетенный из веток и сучьев, которые были обильно пропитаны горючим маслом, — был высотой в человеческий рост, примерно столько же в длину и фуга четыре в ширину. Наверху него покоилось усыпанное цветами тело Адитьи, а рядом с покойным, сложив перед собой руки, стояла на коленях Чандира. Взамен бурки на ней было простое белое сари. В воздухе явственно пахло маслом и тлением.

Мы спешились и медленно двинулись к толпе. Некоторые из скорбящих, которые стояли в задних рядах толпы, заметили нас и одарили недружелюбными взглядами.

Я отстегнул от пояса кобуру с револьвером и вручил ее Муштак-хану.

— Жди меня здесь, — приказал я.

— Сагиб, они же разорвут тебя на части! — горячо возразил он.

— Жди меня, — повторил я и хлопнул старика по плечу. Все будет хорошо.

— Ладно, сагиб, — ворчливо согласился пуштун, и его хищные глаза недобро сверкнули. Одну руку он положил на рукоять кинжала, в другой сжимал мой пистолет. — Но пусть только один из этих неверных собак посмеет поднять на тебя руку — и они узнают, что такое связываться с пуштуном! Если мы и погибнем, то погибнем вместе и прихватим с собой немало врагов!

Я протолкался через толпу, которая безмолвно расступалась передо мной. То ли мне помогала собственная бравада, то ли меня спасало изумление индусов такому безрассудству. Я дошел до костра, у которого распевали свои молитвы брамины. Сбоку костра стоял Гокул, сжимая в руке горящий факел. При виде меня брамины прервали моления и разразились возмущенными криками.

Я протянул руку и властно приказал:

— Дай мне факел, Гокул-сагиб.

— Прочь отсюда! — прошипел заминдар. — Прочь отсюда, глупый мальчишка, мы не хотим твоей смерти!

— Дай мне факел! — повторил я со всей холодной свирепостью, на какую был способен.

Гокул неохотно подчинился. Толпа замерла, ожидая, по всей вероятности, приказа растерзать меня.

Я повернулся к женщине, которая стояла на коленях у трупа риши. Лицо ее заметно постарело, и кое-где были уже заметны синеватые трупные пятна. Скулы выдавались сильнее, щеки ввалились, и потускневшие глаза уже западали в глазницы.

— Намаете, Чандира, — проговорил я.

Женщина чуть склонила голову:

— Намаете, Роуэн-сагиб.

Голос у нее был хриплый, как воронье карканье.

— Твой муж как-то сказал, что я мог бы оказать ему услугу. Я пришел сюда, чтобы это сделать.

Шагнув вперед, я с силой воткнул факел в трут погребального костра — и проворно отскочил, когда пропитанное маслом дерево с оглушительным ревом занялось пламенем.

Мне хочется верить, что прежде, чем Чандиру охватил очистительный огонь, на ее увядающем лице отразились благодарность и безмерный покой.

КИМ НЬЮМЕН

Рай для комплетиста[64]

Давно и широко известный как кинокритик, а также составитель и автор ряда нехудожественных книг, в том числе премированных, в последнее время Ким Ньюмен добавил к своему послужному списку новую позицию — успешного романиста. Из-под его пера вышли романы \"Ночной мэр\" (\"The Night Mayor\"), \"Дурные сны\" (\"Bad Dreams\"), \"Яго\" (\"Jago\"), \"Кворум\" (\"The Quorum\"), культовый \"Эра Дракулы\" (\"Anno Dracula\") и его продолжение, \"Кроваво-красный барон\" (\"The Bloody Red Baron\").

Ньюмен регулярно публикуется в таких антологиях, как \"Темные голоса. Книга ужасов от \"Pan\"\" (\"Dark Voices: The Pan Book of Horror\") и \"Лучшие новые ужасы\" (\"Best New Horror\"). Его рассказы выходили в авторских сборниках \"Первоначальный доктор Шейд и другие истории\" (\"The Original Dr. Shade and Other Stories\") и \"Знаменитые монстры\" (\"Famous Monsters\"). На пару с Полом Макоули он выступил составителем антологии \"В снах\" (\"In Dreams\"). Под псевдонимом Джек Йовил — публикует романы из игровой вселенной \"Warhammer Fantasy\".

Сам автор комментирует следующий рассказ так: \"На мысль написать \"Рай для комплетиста\" меня навел печальный случай с одним приятелем, подорвавшим рассудок и здоровье поиском всяких мелких деталей для серии киносправочников. От печеньевой зависимости сам я давно избавился. Но меня реально бесит, когда американские журналы пишут о несуществующем фильме \"Кошколюди\". Я дважды вытаскивал свою кассету \"Людей-кошек\" (\"Cat People\"), чтобы убедиться, как они не правы…\"



Я ловлю дополнительные каналы аж из Хильверсума и Макао. С каждым поворотом верньера тарелка за окном крутится, как параболические антенны джодрелл-бэнковской обсерватории в тех кадрах из фильмов о Куотермассе, которые Вэл Гест для экономии позаимствовал в фильмотеке. Над садом вспыхивает молния, как врезка из сцены в лаборатории безумного ученого с Карлоффом и Лугоши.

Невообразимые картинки и звуки льются с небес. С новыми рефлекторами эта спутниковая система способна поймать не только все, что транслируется, но и все, что когда-либо транслировалось. Программы, считавшиеся утраченными или стертыми, летят к альфе Центавра; теперь их можно вернуть на Землю и раскодировать.

Это мое изобретение. Подпитываемый кофе и пирожными с кремом, я, по сути, собрал всю систему сам — как Рекс Ризон собрал интерлокьютор в \"Этот остров Земля\". Интересная была техническая задача — подсоединить столько усилителей сигнала и откалибровать тарелку с точностью до угловой секунды. В общем, свое выходное пособие я потратил не зря, что бы там ни говорила Киэрэн перед тем, как хлопнуть дверью в последний раз.

Готов даже с ней согласиться: я и вправду могу провести остаток дней, питаясь одним печеньем и смотря старые телепрограммы. Меня ждет столько сюрпризов, столько открытий…

Настраиваясь на самые первые каналы, я уже ловлю \"Доктора Кто\" с Патриком Тротоном, официально не сохранившегося, и неуверенно сыгранный телеспектакль о Шерлоке Холмсе, транслировавшийся вживую в конце сороковых. Если кто-нибудь на Марсе или Скаро[65] делает телепрограммы, моя тарелка их поймает. Честно говоря, выходить из дома вообще нужды нет, если только за продуктами. Что бы то ни было, когда бы то ни было транслировавшееся, с пленки или с видео, рано или поздно попадется. Энциклопедия телевидения превратилась в телефонную книгу.

Рай для комплетиста, и только.

У того, кто распределяет частоты, своеобразное чувство юмора, и шутка не всегда понятна сразу. По 5-му каналу реклама парфюмерии. Ну да — \"Шанель\" номер пять. На каналах с 18-го по 30-й — любительская съемка пьяных англичан, безобразничающих на отпуске в Греции под аккомпанемент закольцованного \"Танца маленьких утят\" на повторе. По 69-му каналу датское порно. По 86-му крутят \"Напряги извилины\"[66] — Максвелл Смарт был агентом 86. В эпизоде с вампиром я замечаю Мартина Кослека и делаю мысленную зарубку — занести это в его карточку. По 101-му отвратительный, стилизованный под документальную съемку хоррор — жуки, крысы, погребение заживо; через минуту я вспоминаю, что в \"1984\" комната 101 содержала то, чего вы боитесь больше всего на свете.

Что же тогда крутят по 1984-му каналу?

По 666-му — то ли режиссерская версия \"Знамения\", то ли разоряется телепроповедник-сатанист. Каналы после тысячного, как правило, привязаны к определенной дате. По 1066-му — историческая драма на норманнском французском, без субтитров[67]; по 1492-му коллаж фильмов о Колумбе: Джима Дейла пытает Марлон Брандо[68]; по 1776-му — та серия \"Билко\", действие которой происходит во время Войны за независимость. По 1789-му показывают мини-сериал о Французской революции: Джейн Сеймур благородно отправляется на гильотину, а Морган Фейрчайлд лихорадочно вяжет в первом ряду, спицы так и мелькают. Ни у Молтина, ни у Шойера, ни у Хэллиуэлла ничего подобного не зафиксировано, значит, вещь новая. Мини-сериалы я не считаю фильмами, так что дальше не смотрю, но, когда падает косое лезвие, успеваю заметить, что палача играет Регги Нэлдер.

Ловлю канал 1818. Диан Торн с этими ее арбузами, выпирающими из-под мундира майора СС, кого-то пытает, картинка черно-белая. Девушка в драной крестьянской рубашке ненатурально визжит, пока крыса ест холодную лазанью с ее голого живота. Такого варианта \"Ильзы, волчицы СС\" я никогда не видел. Лезу в мою картотеку и не нахожу на карточке с описанием ничего подобного этой крысиной пытке. Вот за такие откровения я и плачу абонентскую плату; не исключено, что этой версии фильма никто раньше и не видел. Беру красную шариковую ручку и готовлюсь записывать. Надо же пополнять сокровищницу человеческого знания.

Мой звездный миг настал, когда я отправил письмо в \"Видеоищейку\" с опровержением всех домыслов насчет продолжительности немецкой версии картины \"Ликантроп\", также известной как \"Оборотень в женском общежитии\" и \"Я вышла замуж за оборотня\". Киэрэн по этому поводу особенно ехидничала. Многие не понимают, но без должной точности любая исследовательская работа бесполезна, так что мы обязаны как минимум договориться о терминологии. Сверхзадача же моя в том, чтобы заставить все периодические и справочные издания числить \"Мэтью Хопкинса, охотника на ведьм\" под буквой \"М\" (\"Мэтью\"), а не под \"О\" (\"охотник\"). Многочисленные невежды, включая исходных прокатчиков, совершали эту ошибку с 1968 года. Язычники же, числящие фильм с Майклом Ривзом \"Червь-победитель\" под буквой \"П\" вместо \"Ч\", недостойны даже презрения.

Фильмы о Ильзе цветные, так что я подкручиваю настройку. Трещат помехи, жертва продолжает визжать. На экране появляется \"снег\", но картинка остается черно-белой. Ильза достает электрические зажимы для сосков и, скалясь, объявляет с жутким акцентом: \"СС приветствует вас в экспериментальном лагере \"Секс\"\". Камера отъезжает назад, и на соседнем с бедной девушкой столе однозначно распознается \"юниверсаловский\", пирсовско-стрейнджевско-карлоффский — в неуклюжих ботах, с плоской головой и электродами в шее — монстр Франкенштейна.

Я озадаченно грызу имбирный ломтик в шоколадной глазури.

Внизу экрана появляется бегущая строка: \"Канал 1818 представляет — \"Франкенштейн встречает волчицу СС\"\".

Название незнакомое, но картина-то наверняка известная. Если дадут цвет, я сразу ее узнаю. Снова подкручиваю настройку, эффекта ноль.

Я выкапываю уэлдоновскую \"Психотронную энциклопедию\", глатовский \"Каталог Франкенштейна\" и джонсовский \"Иллюстрированный путеводитель по фильмам о Франкенштейне\". Ни в одном из этих стандартных источников \"Франкенштейн встречает волчицу СС\" не значится. Тогда закапываюсь глубже: смотрю \"Справочник фантастического кино\" Ли (увы, устаревший), трехтомник Уиллиса \"Хоррор и научная фантастика в кино\", самолично переплетенную подборку рассылок Джо Боба \"Мы — миф\"[69], несколько давних выпусков фэнзина \"Шок-экспресс\" и такие переменной надежности источники, как \"Видеогвд-максимум\" от \"Фантома\" и загадочный \"Гофмановский справочник по научной фантастике, хоррору и фэнтези в кино\". Кроссовер Франкештейн — Ильза нигде не упомянут. Пахнет настоящим открытием! С восторженным предвкушением кладу перед собой чистую каталожную карточку и вписываю название. Но что ж я за идиот — пропустил титры.

В любом случае это дело надо отметить. Закидываю в рот сырный крекер и жду, пока он напитается слюной и полностью размякнет. Языком пропихиваю кашицу глубже, маленькими порциями. Ощущение — феерическое.

Официально фильмов про Ильзу всего три (\"Ильза, волчица СС\", \"Ильза, хранительница гарема нефтяного шейха\", \"Ильза, тигрица Сибири\"), но иногда сюда же причисляют \"Грету, свирепую тюремщицу\" Хесуса Франко, она же \"Ванда, злая надзирательница\", с Торн в заглавной роли Греты — Ванды. Может, мне попалась некая ранее не всплывавшая картина из того же цикла или очередной апокриф о приключениях какой-нибудь Греты, Герты, Ирмы, Хельги, Эрики или Моники, не отличимой от Ильзы? Синхронизация чуть сбита, но я уверен, что фильм снят по-английски, а не дублирован. Подчиненный щелкает каблуками: \"Хайль Гитлер, майор Ильза!\" — значит, это все-таки часть канона. Но меня по-прежнему беспокоит черно-белая картинка. Может, флэшбек по ходу цветного фильма? Для Ильзы слишком художественно.

Фашистская архистерва у себя в кабинете, брызжет слюной. Это определенно Диан Торн (ее арбузы, раз увидев, уже не спутаешь), и, судя по тому, что морщин на лице немного, определенно середины семидесятых. На удивление качественная черно-белая картинка, будто не плохой выцветший контрнегатив, а и вправду специальное освещение под монохром. На экране вечереет, в углах кабинета густеют тени, и сцена выглядит куда лучше, чем мне помнится по другим Ильзиным фильмам. Может, не на уровне Джеймса Вонга Хоу, но хотя бы на уровне Джорджа Робинсона.

Пролистываю Глата и Джонса, пытаюсь найти Торн в каком-нибудь Франкенштейне семидесятых. Конечно, из того, что фильм называется \"Франкенштейн встречает волчицу СС\", совершенно не следует, что это франкенштейновский фильм. Например, \"Кровавый ужас Франкенштейна\" — это фильм про оборотня, а некоторые японские фильмы о гигантских чудовищах выходили в немецкий прокат с Франкенштейном в названии, потому что в Германии Франкенштейн — это видовое имя всех чудовищ. Похоже, мой сегодняшний фильм был переименован уже после выхода Глата, потому что франкенштейновские фильмы не о Франкенштейне Глат перечисляет. С тем, сколько нынче мимолетных видеодистрибьюторов и кабельных каналов, у некоторых фильмов набираются десятки вариантов названия. Так, \"Ужас кровавых чудовищ\" занимает у меня три каталожные карточки, и \"Не будите спящих трупов\" тоже. Однако, судя по фигуре, мелькающей иногда на заднем плане, это не просто нечто незнакомое из серии про Ильзу, но и действительно франкенштейновский фильм.

Заглатываю несколько бурбонных печений чуть ли не целиком, жую их, как собачьи галеты.

Что-то все-таки странное с этим Франкенштейном, который встречает волчицу СС. Я уверен, что фильм был снят на черно-белую пленку. Вот Ильза шагает по \"юниверсаловской\" центральноевропейской деревне (знакомая декорация, построенная для \"На Западном фронте без перемен\", она всплывает во всех их фильмах о чудовищах), с пухлыми статистами-эсесовцами. Где бы Ильза ни стояла, ее огромные буфера всегда оказываются, такое впечатление, в середине кадра.

По сюжету, она устраивает в разрушенном замке лагерь для медицинских опытов. Крестьяне робко жмутся по углам, прячась от Ильзиных приятелей с их гусиным шагом. Деревня зовется Визария. По замыслу, она, вероятно, чешская или польская, но трудно сказать: вид у нее обобщенный восточноевропейский, без конкретных привязок. Бургомистр носит \"ледерхозен\" и альпийскую шляпу с павлиньим пером.

Визария…

Листаю Глата, потом Джонса в обратную сторону, ловлю за хвост зудящую в памяти деталь. Ага, я был прав. Визарией звалась деревня в поздних фильмах ужасов от \"Юниверсал\", уже сороковых годов, вроде \"Дома Дракулы\" или \"Франкенштейн встречает Человека-волка\". Сценарист \"Франкенштейн встречает волчицу СС\", кто бы он там ни был, явно помешан на подобных мелочах. Значит, в эпизоде должен мелькнуть Форри Аккерман[70] и с лабораторного оборудования Кена Стрикфадена сотрут пыль. Чувствуется мастерская рука Эла Адамсона, который вечно норовил позаимствовать старые \"юниверсаловские\" декорации для какой-нибудь запредельной дребедени вроде \"Дракула против Франкенштейна\". Но для Адамсона это как-то слишком хорошо (ни тебе трипа под ЛСД, ни Расса Тамблина, ни байкеров). Как бы то ни было, я на правильном пути. Может, это вещь примерно того же разлива, что и \"Блэкенштейн\", где карлоффообразное чудовище носило приплюснутую прическу афро.

Записываю: \"1972–1975? США. В гл. роли Диан Торн (Ильза). Жертва пытки похожа на Уши Дигард\".

И тут появляется Лайонел Этвилл в роли местного полицейского инспектора с протезом руки и в фуражке с орлом, а с ним Дуайт Фрай и Скелтон Нэггс в роли самых робких из робких крестьян. Все трое — из сороковых годов, как и декорации, и операторская работа, и я не знаю, что и думать.

Крошки от печенья обращаются во рту моем в горький пепел.

Даже если — что немыслимо — я ошибаюсь и главную роль исполняет не Диан Торн, а ее двойник, все равно сцену с крысой и зажимами для сосков никак не могли снять в сороковые. Даже для приватного услаждения гостей Лайонела Этвилла. Плюс Ильза совсем не похожа на женщин из тогдашних фильмов ужасов, с их помадой и перманентом. Ее хиппанский макияж и лесбийская прическа так и вопиют о семидесятых годах, до самых корней крашеных волос.

Сглотнув, я вынужден предположить, что это какой-нибудь прикол вроде \"Мертвые пледов не носят\", где смонтированы кадры из разных старых фильмов. И переозвучены шутниками из \"В субботу вечером в прямом эфире\". Я прислушиваюсь к диалогу — Ильза распекает инспектора Этвилла — и не улавливаю нарочитого кэмпа. Диалог снят восьмеркой, и я пытаюсь углядеть нестыковки в фоновой картинке. Нестыковок не видать.

Тут Ильза стаскивает длинную, до локтя, перчатку черной кожи и хлещет ею Этвилла по лицу. Ильза — Торн из семидесятых оказывается в одном кадре с этвилловским инспектором из сороковых, их взаимодействие слишком сложное для монтажного трюка. Ильза раздирает Этвиллов мундир с его многочисленными пуговицами, сдергивает с обрубка руки протез и усаживается на культю верхом, лихорадочно работая бедрами. Ее оргиастические стоны звучат, по обыкновению, фальшиво, ну да Этвилл, судя по виду, вполне доволен. Так и не удовлетворенная, Ильза встает, оправляет свою эсэсовскую юбку и приказывает Этвилла расстрелять. Из его лопнувшего глаза брызжет черная кровь. Кетчуп семидесятых в экспрессионистской черно-белой картинке сороковых смотрится куда злее, натуральнее.

Звонит телефон, и срабатывает автоответчик. Это Киэрэн, негодует насчет алиментов. Она трещит и трещит, но голос у нее какой-то неуверенный, и я сосредоточиваюсь на том, что важно.

Да, этот фильм явный кроссовер. Чертовски жаль, что я не включился с самого начала и не видел карточки для титров — родная она или вмонтирована позже. Ну да в любом случае искать этот фильм бессмысленно. Как бы он ни назывался на самом деле, такого просто не может быть.

Казалось бы, Ильза как Ильза — только все персонажи второго плана взяты из \"юниверсаловских\" фильмов о чудовищах. Майор Ильза — последняя внучка исходного Генриха Франкенштейна, это ее родовой замок. Ту же роль играла Илона Мэсси во \"Франкенштейн встречает Человека-волка\". У Диан Торн даже такая же родинка, как была у Илоны Мэсси, только в одной сцене родинка на левой щеке, а в другой — уже на правой, типичная для фильмов про Ильзу халтура. Ильзе поручено вывести для Гитлера новую породу сверхчеловека, но она занята не столько вкладом в оборонные усилия, сколько пытками и постельными извращениями.

Из концлагерей Ильза извлекает доктора Преториуса, безумного ученого-гомика из \"Невесты Франкенштейна\" в исполнении Эрнеста Тезигера, а также Игоря, перекособоченного, со сломанной шеей цыгана из \"Сына Франкенштейна\" и \"Призрака Франкенштейна\" в исполнении Белы Лугоши, — будут помогать ей ставить опыты. Преториус все поправляет свой розовый треугольник, чтобы лучше смотрелся с белым лабораторным халатом, а Игорь жутко скалится на Ильзу, вывалив язык чуть не до пола.

Постельные сцены — практически хардкор, но совершенно смехотворные. Чтобы достичь полного удовлетворения, Ильзе нужен мужчина, который мог бы держать эрекцию всю ночь и еще добрую часть утра. Она думает, ей наконец повезло, когда наступает полнолуние и Ларри Тэлбот рвет на себе одежду в клочья. Беспрецедентный кадр: промежность Человека-волка зарастает густой, как у яка, шерстью. Да уж, нелегко, должно быть, дался Джеку Пирсу и Лону Чейни-младшему этот переход наплывом. Ильза и Человек-волк носятся по всему замку, пристраиваясь то тут, то там, нелепо рыча и пыхтя под аккомпанемент свадебных колоколов Франца Ваксмана из \"Невесты Франкенштейна\", однако на рассвете Ильзу ждет большое разочарование, когда луна блекнет и вервольф опять превращается в старого, глупого, дряблого Ларри — Лона. Ильза обкладывает ничего не понимающего хромого американца свирепыми матюгами и забивает до смерти тростью с серебряным набалдашником.

После этого Ильза, совсем осатанев, спихивает надоедливую дочку бургомистра в сернистые ямы под замком. Над девочкой смыкается желтоватая жижа, и тут же, после монтажной склейки, мы видим Игоря — Белу, он зловеще хихикает, держа лампу под самым подбородком, чтобы выглядеть страшнее.

Теоретически действие тех \"юниверсаловских\" фильмов происходит тогда же, когда они были сняты: \"Дракулы\" — в 1931 году, \"Человека-волка\" — в 1941-м. Так что с их продолжениями должно быть аналогично. \"Призрак Франкенштейна\" (1941), \"Франкенштейн встречает Человека-волка\" (1943), \"Дом Франкенштейна\" (1944) и \"Дом Дракулы\" (1945) — так сказать, визарийские картины, — у всех них действие происходит в обобщенной Восточной Европе: толпы крестьян с факелами, цыгане-музыканты, подтянутые полисмены. И хотя Этвилл в \"Сыне Франкенштейна\" жалуется, что пропустил Первую мировую из-за того, что в детстве чудовище оторвало ему руку, никто и словом не упоминает войну, которая идет. Так что, на свой безумный лад, \"Франкенштейн встречает волчицу СС\" — более \"реалистичная\" картина. Отражение Второй мировой в наци-порно семидесятых просочилось в замкнутый мир хоррора от \"Юниверсал\".

Глотаю вперемешку чипсы \"Кеттл\" и яффское печенье, запиваю яблочным \"Эпплтайзером\".

Как и следовало ожидать, на закате в замок прибывает почтенный гость, в нарядном белом смокинге и в цилиндре, длинноносый и с гипнотическим взглядом. Джон Кэррадайн представляется бароном Латошем. Ильза препровождает его в свой будуар, а длинный, до пят, баронов плащ взвивается крыльями. На Ильзины буфера приземляется мультипликационный нетопырь, трепыхается, опрокидывает ее на старую кровать под балдахином. Снова приняв человеческое обличье, Дракула щекочет усами Ильзе между ног. Расстегивает на безупречно отглаженных брюках ширинку, извлекает свое вампирское достоинство, длинное и белое, и ублажает Ильзу ночь напролет. Впрочем, финал неизбежен. С первыми лучами солнца Дракула рассыпается в прах на неудовлетворенной, негодующей Ильзе.

Вспышка озарения: канал 1818 показывает не те фильмы, которые были сняты, а те, какие можно вообразить.

\"Эпплтайзер\" пошел у меня носом при таком концептуальном прорыве.

Концовку нетрудно предугадать: доктор Преториус пропускает через монстра ток, и монстр, встав с лабораторного стола, оказывается тем самым неутомимым жеребцом, какого Ильза искала весь фильм. Гленн Стрейндж, в одних асфальтоукладчицких ботах, обрабатывает Ильзину мякотку час за часом, а тем временем партизаны и взбунтовавшиеся крестьяне разносят вокруг них замок по кирпичику. Монстрово хозяйство габаритами под стать самому монстру и все в рубцах от коллодиевых примочек. Когда Ильза наконец кончает, поистине взрывоподобно, на кровать рушатся горящие потолочные балки и по экрану ползут финальные титры.

Как это часто бывает на дешевых каналах, титры обрубаются на полуслове и даты выпуска я не вижу. С воплем досады отбрасываю каталожную карточку. Ничего конкретного — что смотрел фильм, что не смотрел.

В гневе колочу по диванным подушкам. И — снова прилипаю к экрану. Потому что поверх стоп-кадра с Борисом Карлоффом в битловском парике ползет программа канала 1818 на остаток вечера.

\"Кинг-Конг встречает Франкенштейна\". Заветный проект Уиллиса О\'Брайена.

\"Братья Маркс встречают чудовищ\". Из-за ошибки Иголини (Чико) профессор Вулф Дж. Франкенштейн (Граучо) пересаживает монстровский мозг в череп Гарпо. Маргарет Дюмон играет дочь Дракулы.

\"Дом Человека-волка\". 1946 год, \"Юниверсал\", постановка Жана Ярбро. Отто Крюгер и Рондо Хэттон легкомысленно экспериментируют с мозгами Лона Чейни, Белы Лугоши и Гленна Стрейнджа.

\"Доктор Орлофф, сексуальный раб Франкенштейна\". Постановка Хесуса Франко, в ролях Говард Верной и Деннис Прайс, плюс хардкор-порносцены, вмонтированные лет через десять после смерти Прайса.

\"Франкенштейн встречает космическое чудовище: Режиссерская версия\". Расширенный трехчасовой вариант, добавлены песни и пляски с пляжной вечеринки.

Мочевой пузырь переполнен и давит, но отлучиться в туалет я не могу, вдруг пропущу что-нибудь уникальное. Канал 1818 — это настоящая сокровищница. Еще посижу посмотрю — и увижу титры, и все зафиксирую. Стану источником подлинной информации. Уэлдон, Глат, Джонс — все пойдут ко мне на поклон. Моя интерпретация будет окончательной и бесповоротной. \"Золотую энциклопедию хоррора\" Харди можно списать в утиль. История хоррора написана на песке.

После анонса идут трейлеры: Питер Кашинг пришивает новые ноги королеве дискотеки (Кэролайн Монро) в \"хаммеровском\" \"Франкенштейне — 1971\"; часовая копия эдисоновского \"Франкенштейна\" 1910 года[71]; барон Россано Брацци поет \"Вечером при свете молний\" в мюзикле Роджерса и Хаммерстайна \"Франкенштейн!\"; Питер Кашинг и Борис Карлофф в той же лаборатории; У. К. Филдз в роли слепого отшельника презрительно скалится: \"Никогда не работай с детьми или горбатыми помощниками\"; уэйловский \"Франкенштейн\" 1931 года, только в роли доктора Лесли Говард, в роли Элизабет — Бетт Дэвис, а еще живой Лон Чейни-старший, выпучив глаза и оскалив зубы, играет монстра; Джон Уэйн во главе отряда кавалерии преследует монстра через Долину монументов в \"Форте Франкенштейн\" Джона Форда; восстановленная \"Жизнь без души\" 1935 года с Перси Дарреллом Стэндингом; стереоскопический \"Франкенштейн — 1980\" с доработанным сценарием; Джеймс Дин и Уит Бисселл в \"Я был подростком-Франкенштейном\".

В 1818 году Мэри Шелли опубликовала \"Франкенштейн, или Современный Прометей\". Канал 1818 — это франкенштейновский канал.

Мочевой пузырь дает течь, но мне плевать. Добраться до кухни я не могу, не отрывать же взгляд от экрана, так что придется обойтись подножным кормом. Как обычно, под рукой у меня достаточно печенья и прочих хрусти ков. Без сна как-нибудь обойдусь. У меня есть призвание.

Рука бойцов строчить устала — названия, имена. У меня есть обязанности.

\"Франкенштейн\" Дэвида Кроненберга. \"Франкенштейн\" Дарио Ардженто. \"Франкенштейн\" Ингмара Бергмана. \"Франкенштейн\" Вуди Аллена. \"Франкенштейн\" Мартина Скорсезе. \"Франкенштейн\" Валериана Боровчика. \"Франкенштейн\" Джерри Уоррена. \"Фуранкэнсютен\" Акиры Куросавы. \"Франк Штейн\" Эрнеста Хемингуэя. \"Франкенслизь\" студии \"Трома\". \"Флангенштейн\" Уильяма Кастла. \"Хренгенштейн\" Джима Винорски. \"Данкеншейн\" Уэйна Ньютона[72]. \"Фувоньштейн\" от \"Одорамы\".

Я смотрю, а вокруг меня разбросаны справочники — бесполезные, устаревшие все как один. Перед глазами мелькают монстры и безумные доктора, горбуны и толпы, слепцы и убитые девочки, плавучие льдины и лаборатории.

На экране вспыхивает логотип канала 1818. Живот подводит, но я креплюсь, жую бумажную упаковку от последней пачки печенья. Сэмми Дэвис-младший приглаживает набриолиненные волосы в \"Крысостайштейне\", пока Фрэнк Синатра и Дино прилаживают электроды[73].

Распознаю наконец, что это за странный запах такой — мой собственный. За диванными подушками достаточно крошек, чтобы прокормиться. Выколупываю их, как горилла — блох, и раскусываю по одной.

Неряшливо одетые чернокожие музыканты раскапывают могилы блюзменов в бесконечном сериале \"Фанкенштейн\". Ридли Скотт снимает цикл рекламных роликов \"Банкенштейн\" для \"Барклайс-банка\", в них мелкий предприниматель Стинг просит ссуду, чтобы напитать своего монстра током. Джейн Фонда аэробикой сводит шрамы на бедрах в видеоклипе \"Ритмогимнштейн\".

Я сижу завороженный. Можно было бы взгляд и отвести — ну а вдруг что-нибудь пропущу? Я грежу электронной грезой, потребляю воображаемые образы, воплощенные на целлулоидной пленке.

Невесты, сыновья, призраки, проклятия, мести, грехи, ужасы, мозги, псы, крови, замки, дочери, дома, дамы, братья, могилы, громилы, руки, возвращения, истории, муки, преисподние, миры, эксперименты, палаты ужасов… Франкенштейна.

Врезаюсь в стену измождения и прожигаю ее насквозь. Мои жизненные функции на столь низком уровне, что я могу продолжать так бесконечно. Я подключен к каналу 1818. Мой долг в том, чтобы держаться до конца.

Эбботг и Костелло, Мартин и Льюис, Редфорд и Ньюмен, Астер и Роджерс, Микки и Дональд, Танго и Кэш, Роуэн и Мартин, Бонни и Клайд, Фрэнки и Аннет, Хиндж и Брэкетт, Бэтмен и Робин, Солт-энд-Пепа, Тич и Кряк, Эмос и Энди, Гладстон и Дизраэли, Моркамб и Вайз, Майна и Вира… встречают Франкенштейна.

Я еле шевелюсь, но глаза мои открыты.

По экрану бегут титры, слишком быстро, чтобы записать. Эти фильмы существуют на один просмотр, а затем утрачиваются. Каждый кадр уникален, воспроизведению не подлежит. Я не осмеливаюсь даже выйти из комнаты за блоком чистых видеокассет. Надежда только на меня самого. Я должен все увидеть и запомнить. Мой разум — экран, на котором играют эти Франкенштейны.

Роль монстра Франкенштейна исполняют… Бела Лугоши (в 1931-м), Кристофер Ли (в 1964-м), Лейн Чаццлер, Харви Кейтель, Сонни Боно, Бернард Бресслоу, Мерил Стрип, Брюс Ли, Невилл Брэнд, Джон Гилгуд. Айс-Ти, Рок Хадсон, Трейси Лорде.

Опыт воистину бесценен. За окном восходит красное солнце, я задергиваю шторы.

— Теперь я понимаю, каково это — чувствовать себя Богом, — хрипит Эдвард Робинсон.

Я останусь на этом канале.

— Наше место среди мертвых, — гудит Дон Ноттс.

Я буду смотреть.

— За новый мир богов и монстров, — поднимает тост Даффи Дак.

ПОЛ МАКОУЛИ

Искушение доктора Штейна

Пол Макоули живет в Шотландии и занимается биологией. Его первый роман \"Четыреста миллиардов звезд\" (\"Four Hundred Billion Star\", 1988) получил премию Филипа Дика, за ним последовали \"Тайные гармонии\" (\"Secret Harmonies\"), \"Вечный свет\" (\"Eternal Light\") (вошедший в шорт-лист премии Артура Кларка) и \"Красная пыль\" (\"Red Dust\"). Автор также опубликовал сборник рассказов \"Король горы\" (\"The King of the Hill\"). Совместно с Кимом Ньюменом он выпустил антологию \"В мечтах\" (\"In Dreams\"), посвященную семидюймовой пластинке и мифам, ее окружающим.

Рассказ \"Искушение доктора Штейна\" был написан специально для данного сборника в жанре альтернативной истории, как и роман автора \"Ангел Ласку ал е\" (\"Pasquale\'s Angel\"), где изобретения Великого Инженера, Леонардо да Винчи, превращают Флоренцию в главную мировую державу. В рассказе все события вращаются вокруг некоего доктора Преториуса, персонажа фильма \"Невеста Франкенштейна\" (\"Bride of Frankenstein\", 1935), сыгранного великолепным английским эксцентриком Эрнестом Тезигером, а действие происходит в Венеции, за десять лет до событий фильма…

Памяти Эрнеста Тезигера посвящается
Доктор Штейн считал себя человеком рациональным. И когда, переехав в Венецию, он приобрел привычку слоняться в свободное от работы время по городу, то не захотел признаться себе, что делает это из убеждения, будто дочь его до сих пор жива и он может наткнуться на нее среди здешней многонациональной толпы. Однако он лелеял крошечную тайную надежду, что ландскнехты, грабившие в Лодзи дома иудеев, утащили с собой его дочь не для того, чтобы обесчестить и убить, а чтобы сделать прислугой в каком-нибудь богатом прусском доме. Это было так же маловероятно, как и то, что ее могли привезти именно сюда, поскольку Совет Десяти нанимал ландскнехтов для защиты города и своих заморских владений.

Жена доктора Штейна больше не разговаривала с ним на эту тему. На самом деле в последнее время они вообще почти не разговаривали. Она умоляла объявить неделю траура, способного унять горе, как будто бы они действительно предали тело дочери земле. Они жили в съемных комнатах у кузена жены доктора Штейна, банкира Абрама Сончино, и доктор Штейн не сомневался, что эту идею внушили жене женщины семейства Сончино. Кто знает, о чем болтают женщины, запираясь на всю ночь в купальне, когда совершают обряд очищения после месячных? Ни о чем дельном — в этом доктор Штейн не сомневался. Даже Сончино, добросердечный человек, обожающий свою супругу, убеждал доктора Штейна устроить траур по дочери. Сончино сказал, что их семья позаботится о ритуальной трапезе и вся община будет скорбеть вместе со Штейнами всю неделю до субботнего богослужения, и тогда с помощью Бога чудовищная душевная рана начнет заживать. Доктору Штейну пришлось собрать все силы, чтобы вежливо отказаться от этого великодушного предложения. Сончино — хороший человек, но дела Штейнов совершенно его не касаются.

Надвигалась зима, как казалось доктору подгоняемая безмолвными укорами жены. Доктор Штейн почти каждый день выходил на многолюдные улицы. Иногда компанию ему составлял капитан ночной стражи, англичанин Генри Горралл, чьим неофициальным помощником заделался доктор — он устанавливал причину смерти людей, которых частенько вылавливали из каналов на окраинах города.

За прошедшее лето убийств произошло больше обычного и бесследно исчезли несколько молодых женщин из хороших семей. Помогать Горраллу доктора Штейна заставили старейшины бет-дина, раввинского суда, — уже поползли слухи, будто иудеи убивают христианских девственниц, чтобы с помощью их крови оживить Голема. И было кстати, что иудей — более того, иудей, который работает в городской больнице и обучает студентов медицинской школы новейшим хирургическим приемам, — помогает в разрешении загадки.

К тому же доктору Штейну нравилось общество Горралла. Нравилась уверенность капитана, что все на свете, каким бы странным ни казалось, имеет рациональное объяснение. Горралл был гуманист, и его нисколько не смущало, что его видят в обществе человека, обязанного носить на одежде желтую звезду. Вышагивая вместе по городу, они, не обращая внимания на уличную сутолоку, беседовали о новых веяниях в философии, слившихся в мировоззрении великого флорентийского инженера, Леонардо да Винчи.

Корабли из двадцати стран мира теснились вдоль набережной в вытянутой тени Кампанилы, а их матросы слонялись по улицам. Целая флотилия маленьких лодочек с зазывалами, расхваливающими свой товар, покачивалась на волнах, оставляемых проходящими барками и галеонами. Гондольеры разражались цветистыми проклятиями в адрес мелких суденышек, которые пересекали Гранд-канал прямо перед носом длинных стремительных гондол. Время от времени по Гранд-каналу поднимались флорентийские суда с ходовыми винтами, двигатели Хироу оставляли после себя шлейфы черного дыма, и прохожие останавливались, чтобы посмотреть на такое чудо. Банкиры в меховых пальто и высоких фетровых шляпах заключали сделки на площади перед церковью Сан-Джакометго под грохот новомодных заводных счет.

Горралл, рослый мускулистый человек с колючей черной бородой, который имел привычку жевать табак и постоянно сплевывать, кажется, был знаком со всеми банкирами и купцами, торговцами шелком и парчой, продавцами бумазеи и бархата, аптекарями, мастерами золотых и серебряных дел, производителями белого воска, продавцами скобяных изделий, бондарями и парфюмерами, которые держали магазинчики на тесных маленьких улицах у моста Риалто. Капитан знал по именам и многих проституток в желтых шарфах, хотя это как раз нисколько не удивляло доктора Штейна, поскольку он познакомился с англичанином, когда тот пришел в больницу за ртутью для лечения сифилиса. Горралл знал даже (или делал вид, будто знает) клички истинных хозяев Венеции — котов, которые путались под ногами у прохожих или же лениво валялись на холодных камнях, греясь в лучах неверного зимнего солнца.

И как раз в одной из парфюмерных лавок на улице Мерсери доктор Штейн, как ему показалось на миг, увидел свою дочь. В дверях лавки стоял седой старик и орал на молодого человека, который пятился от него и кричал в ответ, что он ни в чем не виноват.

— Ты ведь его друг!

— Сударь, я понятия не имею, что именно он написал, и я не знаю и знать не хочу, с чего ваша дочь так рыдает!

Молодой человек держал руку на рукояти длинного ножа, поэтому Горралл раздвинул собравшихся зевак и велел обоим спорщикам утихомириться. Кипящий от негодования отец скрылся в лавке, а через секунду появился снова, волоча за собой девочку лет четырнадцати с такими же длинными темными волосами и таким же высоким белым лбом, как и у дочери доктора Штейна.

— Ханна! — невольно вырвалось у доктора Штейна, но, когда девочка повернулась, оказалось, что это не она. Не его дочь. Девочка заливалась слезами и прижимала к груди лист бумаги — письмо от покинувшего ее ухажера, как предположил доктор, и Горралл затем подтвердил, что именно так и есть. Молодой человек сбежал на флот, что было обычным делом в эти дни, когда Совет Десяти даже издал указ, чтобы осужденных преступников отправляли на военные галеры, поскольку вольнонаемных гребцов не хватало. Еще немного, и весь город окажется рассеянным где-то между Корфу и Критом, а то и где-нибудь подальше, ведь Флоренция уже уничтожила флот Кортеса и открыла американский берег.



Доктор Штейн не стал рассказывать жене, что видел. Вечером он долго сидел на кухне, согреваясь догорающими углями и читая при слабом свете сальной свечи \"Трактат о воспроизведении движения\" Леонардо, когда раздался стук в дверь. Это случилось вскоре после полуночи. Доктор Штейн взял свечу и направился было к двери, и тут из спальни вышла жена.

— Не открывай, — проговорила она. Одной рукой она теребила ворот рубахи, а другой сжимала свечу. Длинные черные волосы спадали ей на плечи.

— Мы же не в Лодзи, Белита, — возразил доктор, возможно с ненужной резкостью. — Возвращайся в постель. Я сам разберусь.

— Все равно здесь полным-полно пруссаков. Один на днях плюнул в меня. Абрам говорит, нас винят в похищении покойников, поэтому за врачами приходят в первую очередь.

Стук повторился. Муж с женой воззрились на дверь.

— А вдруг это пациент, — произнес доктор Штейн и отодвинул засов.

Они жили на первом этаже просторного дома, который выходил на узкий канал. Ледяной ветер несся вдоль канала, и стоило доктору открыть тяжелую дверь, как порыв ветра сейчас же задул свечу. За дверью стояли два городских стражника, а между ними — капитан Генри Горралл.

— Нашли еще одно тело, — произнес капитан с грубоватой прямотой. — Девушка, которую мы с вами видели недавно. Пойдемте со мной, поможете установить, убийство ли это.

Женское тело заметили, когда оно проплывало по Рио-ди-Ноале.

— Еще час, — сказал Горралл, пока они гребли через темный город, — и вода поднялась бы и унесла ее в море. И нам с вами не пришлось бы трястись от холода.

А ночь и в самом деле выдалась холодная — как раз после Дня святой Агнессы. Назойливый береговой бриз сдувал снег с крыш и острых шпилей. Только что намерзший лед с хрустом ломался под носом гондолы, крупные льдины стучали в ее корпус. Немногочисленные огни на фасадах палаццо, выстроившихся по берегам Гранд-канала, казались тусклыми и подернутыми туманом. Доктор Штейн закутался поплотнее в поношенное пальто из грубой шерсти и спросил:

— А как по-вашему, это убийство?

Горралл сплюнул в черную ледяную воду:

— Она умерла из-за любви. Это очевидно. Ведь мы с вами были свидетелями ссоры сегодня днем. В воде девушка пробыла недолго, и от нее до сих пор несет спиртным. Напилась для храбрости и прыгнула. Однако необходимо в этом убедиться. Возможно, это неудавшееся похищение или чья-то жестокая выходка, приведшая к трагическому финалу. Слишком много в городе солдат, которые изнывают от скуки, дожидаясь отправки на Кипр.

Утонувшая девушка лежала на булыжной мостовой рядом с каналом, прикрытая одеялом. Даже в такой поздний час собралась небольшая толпа, и, когда стражник по просьбе доктора откинул одеяло, некоторые из зевак ахнули.

Это была та самая девушка, которую доктор с капитаном видели днем, дочка парфюмера. Мокрое платье, прилипшее к телу, казалось белым на фоне мостовой. Длинные черные волосы падали на лицо. Изо рта еще шла пена, а губы уже приобрели синюшный оттенок. Мертвая, она уже нисколько не походила на дочь доктора Штейна.

Доктор Штейн ущипнул кожу на руке девушки, надавил на ноготь, затем закрыл ей глаза большим и указательным пальцами. Снова с осторожностью прикрыл тело одеялом.

— Она погибла меньше часа назад, — сообщил он Горраллу. — Следов борьбы нет, а по выделениям изо рта можно наверняка утверждать, что она утонула.

— Скорее всего, сама утопилась, если кто-нибудь ее не столкнул. Полагаю, причина самая банальная, по которой ее парень и удрал на флот. Не хотите побиться об заклад?

— Мы оба знаем ее историю. Я могу установить, беременна ли она, но только не здесь.

Горралл улыбнулся:

— Я забыл, что иудеи не бьются об заклад.

— Напротив. Но боюсь, что в данном случае вы правы.

Горралл приказал своим людям доставить тело в городскую больницу. Пока утопленницу грузили в гондолу, он сказал доктору Штейну:

— Она напилась, чтобы собраться с духом, а потом бросилась в воду. Но не в этот маленький канал. Самоубийцы предпочитают сводить счеты с жизнью в красивых местах, чаще всего в своих любимых. Мы осмотрим мост Риалто — ведь это единственный мост через Гранд-канал, и прилив движется с той стороны, однако там обычно толчется уйма народу, и, если мы не поторопимся, какой-нибудь нищий унесет и бутылку, и записку, которую она, возможно, оставила. Идемте, доктор! Необходимо выяснить, как погибла девушка, прежде чем появятся ее родители и начнут задавать вопросы. Мне придется что-то им отвечать, а не то они воспылают жаждой мести.

Если девушка и спрыгнула с моста Риалто, никакой записки она не оставила — или же записку похитили, как и предсказывал Горралл. Капитан с доктором Штейном поспешили в городскую больницу, однако тело еще не привезли. А через час патруль обнаружил в заводи привязанную гондолу. Один стражник был мертв — у него на шее зияла рана от меча. Второй был оглушен и ничего не помнил. Утопленница исчезла.

Горралл пришел в бешенство и отправил на поиски похитителей всех своих свободных людей. Негодяи осмелились напасть на двух солдат из ночной стражи, бушевал капитан, и когда они попадутся ему в руки, то отправятся петь фальцетом под кнутами на галерах. Однако расследование ни к чему не привело. С каждым днем становилось все холоднее, и разразившаяся эпидемия плеврита означала, что доктора Штейна в больнице ждет много работы. Он не вспоминал о происшествии целую неделю, пока к нему не зашел капитан Горралл.



— Она жива, — сказал Горралл. — Я ее видел.

— Вероятно, девушку, на нее похожую. — На мгновение доктору Штейну представилась его дочь, бегущая к нему с широко раскинутыми руками. Он произнес: — Я не мог ошибиться. Пульса не было, легкие были полны воды, и она была холодная, как те камни, на которых лежала.

Горралл сплюнул:

— Значит, она ходячий мертвец. Вы помните, как она выглядела?

— Отлично помню.

— Она была дочерью парфюмера, некоего Филиппо Ромпьязи. Члена Большого совета, хотя я бы сказал, что из всех его двух с половиной тысяч членов Ромпьязи обладает наименьшим влиянием. Для благородного семейства однажды настали трудные времена, и им пришлось научиться торговать. — Капитан был не слишком высокого мнения о многочисленных аристократах Венеции, которые, по его разумению, не столько управляли республикой, сколько плели интриги, чтобы выдоить из нее побольше денег. — Тем не менее, — проговорил Горралл, скребя бороду, — нехорошо, если дочка патриция будет бродить по городу, когда врач, ведущий дело, констатировал смерть.

— Не помню, чтобы получал за это гонорар, — заметил доктор Штейн.

Горралл снова сплюнул:

— А с чего мне платить тому, кто не в состоянии отличить живого от мертвого? Докажите, что я не прав, и я заплачу вам из собственного кармана. С известным хирургом в качестве свидетеля я смогу наконец довести это дело до конца.

Девушка находилась у одного лекаря-шарлатана, который называл себя доктором Преториусом, хотя Горралл не сомневался, что это не настоящее его имя.

— В прошлом году его изгнали из Падуи за то, что занимался врачебной практикой без патента, а до того он сидел в миланской тюрьме. Я приглядываю за ним с тех пор, как летом он сошел на берег с прусской угольной баржи. Месяц назад он исчез, и я уже подумал, что теперь этот доктор станет головной болью властей другого города. А он, оказывается, просто залег на дно. И вот теперь заявляет, будто девушка исцелилась благодаря какому-то чудесному новому методу лечения.

В Венеции было множество шарлатанов. На площади Сан-Марко высилось пять-шесть помостов для выступлений, в которых знахари прославляли свойства своих особенных инструментов, порошков, эликсиров и снадобий. Венеция терпимо относилась к этим безумцам, потому что миазмы, поднимающиеся из окрестных болот, дурманили разум горожан, которые к тому же были самыми тщеславными людьми на свете, готовыми поверить во все, что обещает чарующую красоту и долгую жизнь.

В отличие от прочих шарлатанов, доктор Преториус выступал перед избранной публикой. Он снял заброшенный винный погреб на окраине Фондако, прусского торгового подворья, в том квартале Венеции, где корабли стоят в узких каналах сплошными рядами, а дома — это исключительно торговые склады. Даже вышагивая рядом с капитаном стражи, доктор Штейн чувствовал себя здесь крайне неуютно, ему казалось, что все глаза прикованы к желтой звезде у него на груди, которую он носил, подчиняясь закону. Всего несколько дней назад синагога подверглась нападению, а мезузу на двери одного почтенного банкира вымазали свиным навозом. Рано или поздно, если похитителей тел не схватят, толпы начнут врываться в дома зажиточных иудеев под предлогом поисков легендарного Голема, желая уничтожить то, что существует только в их воспаленном воображении.

Горралл с доктором Штейном и еще примерно пятью десятками человек, в основном богатыми пожилыми дамами со служанками, перешли высокий, выгнутый дугой мост над темным, беззвучно струящимся каналом, а затем, уплатив негодяю в воротах по сольдо за оказанную честь, вошли во двор, освещенный дымными факелами. Как только головорез на входе затворил и запер за ними ворота, в высоком открытом окне, обрамленном красными портьерами, возникло два человека.

Мужчина — одетый во все черное, с копной белых волос. А за ним — женщина в белом, которая была наполовину погружена в подобие ванны, наполненной колотым льдом. Голова ее была склонена набок, а лицо закрыто черными волосами. Горралл толкнул доктора Штейна локтем и сказал, что это та самая девушка.

— По мне, так она вполне мертвая. Только покойник может сидеть в ванне со льдом, не трясясь от холода.

— Подойдем поближе и посмотрим, — предложил Горралл, закуривая вонючую сигариллу.

Седовласый мужчина, доктор Преториус, поприветствовал публику и разразился длинной хвастливой речью. Доктор Штейн почти не слушал его, с интересом разглядывая оратора. Доктор был сутулым, похожим на птицу человеком с тощим лицом и темными глазами под кустистыми бровями, сходившимися на переносице каждый раз, когда он завершал фразу. У него была привычка указывать на слушателей пальцем, еще он постоянно пожимал плечами, как бы потешаясь над собственной похвальбой. Он не особенно верит своим утверждениям, решил доктор Штейн, что весьма странно для шарлатана.

Доктор Преториус, как оказалось, имеет честь представить публике истинную Невесту Моря, недавно погибшую, но оживленную посредством древнего египетского знания. Он потратил долгие годы, пытаясь овладеть старинной наукой, он подвергался многим опасностям, чтобы принести знание в Европу и усовершенствовать его. Доктор заверил слушателей, что поскольку эта наука способна побеждать смерть, то, усовершенствованная им, она будет побеждать и старость, ведь что есть старость, как не медленная победа смерти над жизнью? Доктор Преториус щелкнул пальцами, и ванна, подчиняясь его движению, выехала вперед, под свет факелов, чтобы собравшиеся сами убедились, что Невеста Моря, сидящая в ней, мертва.

В длинные черные волосы утопленницы были вплетены стебли водорослей. На грудь свешивалось ожерелье из морских раковин.

Доктор Преториус указал на доктора Штейна, обратившись к нему: