– Похоже на то, – рассмеялась Джулия.

Ей стало легче оттого, что рядом был Эллиот. Он сглаживал все неловкие моменты, делал это ненавязчиво, повинуясь интуиции. Это было для него естественно, как дышать. За обаяние и удивительную деликатность его и любили в обществе.

Джулия не осмеливалась в открытую смотреть на Генри, но видела, что ему явно не по себе. Он уже наполовину опустошил бокал.

Официанты принесли шерри и суп. Рамзес потянулся за хлебом, отломил огромный кусок и тут же проглотил его.

– Скажите мне, мистер Рамсей, – продолжал Эллиот, – как вам понравился Лондон? Вы пробыли у нас совсем недолго.

Какого черта Рамзес улыбается?

– Потрясающий город! – отозвался он восторженно. – Поразительные контрасты между роскошью и нищетой. Не понимаю, почему машины производят такое множество полезных вещей для немногих и так мало – для всего народа.

– Сэр, вы нападаете на саму техническую революцию, – произнес Алекс с нервным смешком, что было признаком дурного настроения. – Только не говорите, что вы марксист. Мы крайне редко принимаем радикалов… в своем кругу.

– Какой еще марксист? Я египтянин! – воскликнул Рамзес.

– Конечно, мистер Рамсей, – мягко сказал Эллиот. – Конечно вы не марксист. Это всего лишь шутка. Вы виделись с нашим Лоуренсом в Каире?

– С вашим Лоуренсом… Я знал его очень недолго. Рамзес смотрел на Генри. Джулия поспешно поднесла ко рту ложку и, легонько толкнув царя локтем, показала, как надо есть суп. Но Рамзес даже не посмотрел на нее. Он взял кусок хлеба, обмакнул его в суп и начал жевать, снова устремив взгляд на Генри.

– Смерть Лоуренса потрясла меня, как и всех вас, – продолжал он, отрывая еще один огромный ломоть хлеба. – Марксист – это что-то вроде философа? Я помню какого-то Карла Маркса. Прочитал о нем в библиотеке Лоуренса. Глупец.

Генри к супу даже не притронулся. Он сделал еще один большой глоток виски и махнул официанту.

– Это не важно, – пробормотала Джулия.

– Да, смерть Лоуренса у всех вызвала шок, – с горечью произнес Эллиот. – Я был уверен, что уж десять-то лет он еще протянет. А может, и все двадцать.

Рамзес макал в суп следующий огромный ломоть хлеба Генри, старательно избегая встречаться взглядом с царем, тем не менее исподтишка наблюдал за ним с явным ужасом. Все сидящие за столом тоже смотрели на Рамзеса, который уже приканчивал тарелку с супом, тщательно выбирая остатки очередным куском хлеба. Потом он осушил бокал шерри, вытер рот салфеткой и откинулся на спинку стула.

– Еще еды, – прошептал он. – Будет еще еда?

– Да, да, только не торопись, – прошептала в ответ Джулия.

– Вы были близким другом Лоуренса? – спросил Эллиота Рамзес.

– Близким, – кивнул Эллиот.

– Да, если бы он был здесь, с нами, он бы говорил только о своей разлюбезной мумии, – заметил Алекс все с тем же нервным смешком. – Кстати, Джулия, зачем ты отправилась в это путешествие? Зачем ехать в Египет, если мумия лежит себе в Лондоне и ждет не дождется, когда ее начнут изучать? Знаешь, я на самом деле не понимаю…

– Коллекция открыла для нас новые направления поисков, – сказала Джулия. – Мы хотим съездить в Александрию, а потом, наверное, и в Каир…

– Ну да, разумеется, – кивнул Эллиот. Он наблюдал за реакцией Рамсея; официант как раз поставил перед ним небольшую порцию рыбы в сметанном соусе. – Клеопатpa… – продолжал он. – Ваш таинственный Рамзес Второй заявил, что он любил ее и потерял. И это случилось как раз в Александрии.

Джулия не видела, как все началось… Рамзес положил хлеб на стол и с бесстрастным выражением лица посмотрел на графа. Но гладкая кожа на его щеках начала краснеть.

– Ну да, только дело не в этом, – возразила Джулия. – Потом мы поедем в Луксор и в Абу-Симбел. Надеюсь, вы вынесете такое утомительное путешествие. Хотя, если вам не захочется…

– Абу-Симбел… – сказал Алекс. – Это не там стоят колоссальные статуи Рамзеса Второго?

Рамзес отломил пальцами половину рыбины и съел ее. Потом съел и вторую половину. На лице Эллиота появилась ехидная улыбка, но Рамзес ее не видел. Он снова смотрел на Генри. Джулия едва сдерживала готовый вырваться крик.

– На самом деле статуи Рамзеса Великого стоят повсюду, – сказал Эллиот, наблюдая за тем, как Рамзес подбирает хлебом остатки соуса. – Рамзес наставил себе памятников больше, чем другие фараоны.

– А, так вот это кто. Понял, – сказал Алекс. – Эгоист из египетской истории. Помню, проходил в школе.

– Тиран! – скривился Рамзес. – Еще хлеба! – приказал он официанту. Потом обратился к Алексу: – А что такое эгоист, объясните, пожалуйста.

– Аспирин, марксизм, эгоизм, – усмехнулся Эллиот. – Все это ново для вас, мистер Рамсей?

Генри запаниковал. Он осушил второй бокал виски и теперь прилип к спинке стула, неотрывно глядя на руки Рамзеса, продолжавшего поглощать еду.

– Видите ли, – беспечно проговорил Алекс, – этот парень был большим хвастуном. Он наставил собственных памятников на каждом углу. И без конца хвастался своими победами, женами и сыновьями. Не понимаю ни этих мумий, ни того времени.

– Думай что говоришь! – вмешалась Джулия.

– Но разве был в истории Египта другой царь, который одержал так много побед? – с жаром заговорил Рамзес. – Который осчастливил так много жен и стал отцом стольких сыновей? Неужели вы не понимаете, что он не возвел бы столько статуй, если бы того не жаждал его народ?

– Ну, это все из области литературы! – язвительно сказал Алекс, опуская на стол нож и вилку. – Вы же не хотите сказать, что рабы получали удовольствие, умирая от непосильного труда под палящим солнцем на строительстве храмов и гигантских статуй?

– Рабы умирали под палящим солнцем? – спросил Рамзес. – Да что вы говорите! Такого не было! – Он повернулся к Джулии.

– Алекс, это всего лишь одна из гипотез относительно того, как строились памятники, – сказала она. – Никто на самом деле не знает…

– Почему же, я знаю, – возразил Рамзес.

– У каждого своя собственная гипотеза! – слегка повышая голос и выразительно глядя на Рамзеса, произнесла Джулия.

– Ладно, ради бога, – сказал Алекс, – человек строит колоссальные памятники в свою собственную честь по всему Египту. Вы же не будете возражать, если я скажу, что люди были бы более счастливы, выращивая цветы на клумбах…

– Юноша, вы меня удивляете! – проговорил Рамзес. – Что вы знаете о народе Египта? Рабы!.. Вы рассуждаете о рабах, а на ваших свалках полным-полно голодных детей. Люди любят памятники, они гордятся своими храмами. Когда Нил разливался, работать в полях было невозможно, и памятники становились страстью нации. Труд не был принудительным. Фараон был богом и вынужден был делать то, чего от него ожидал народ.

– Вы наверняка что-то приукрашиваете, – сказал Эллиот, но видно было, что он восхищается Рамзесом.

Генри побелел. Теперь он вовсе не шевелился. Новый бокал виски оставался нетронутым.

– Ничего подобного, – возразил Рамзес. – Египтяне гордились Рамзесом Великим. Он выгнал врагов, покорил хеттов, он поддерживал мир в Верхнем и Нижнем Египте в течение шестидесяти четырех лет своего правления! Разве другие фараоны способны были принести мир народам Великой реки? Вы ведь знаете, что было потом?

– Реджинальд! – вмешалась Джулия. – Неужели это имеет такое большое значение?

– Ну, для друга твоего отца это очень важно, – сказал Эллиот. – Подозреваю, что все древние цари были настоящими тиранами. Думаю, они забивали до смерти тех, кто не желал работать на строительстве этих нелепых памятников. Например, пирамид…

– Вы неглупый человек, лорд Рутерфорд, – перебил его Рамзес. – Вы… как это сказать… вы дразните меня. Разве не били кнутами тех англичан, которые строили собор Святого Павла или Вестминстерское аббатство? А знаменитый лондонский Тауэр? Кто его строил? Разве не рабы?

– Никто не может ответить на эти вопросы, – примирительно сказал Самир. – Наверное, не следует пытаться…

– В ваших словах есть доля истины, – согласился Эллиот. – Но, возвращаясь к Рамзесу Великому, вы ведь не станете утверждать, что он был скромным правителем? Стиль, в котором выдержаны его памятники, на самом деле смешон из-за своей напыщенности.

– Сэр, ну что вы, право… – начал Самир.

– Ничего подобного, – возразил Эллиоту Рамзес– Это стиль эпохи. Именно таким народ хотел видеть своего правителя. Разве не понятно? Правитель и народ были едины.

Великому народу необходим был великий правитель, который выражал бы его чаяния, желания, надежды, был бы оплотом людского благосостояния.

– О, вы что же, хотите сказать, что старикан был жертвой? – фыркнул Алекс. Джулия никогда не видела его таким агрессивным.

– Наверное, современный человек не в состоянии понять образа мыслей древних, – сделал вывод Эллиот. – И это не удивительно. И древний человек, окажись он в нашем времени, вряд ли смог бы понять наши ценности.

– Вас не так трудно понять, – возразил Рамзес. – Вы настолько хорошо научились самовыражению, что в вашей жизни уже нет места загадкам и недомолвкам. Ваши книги и газеты рассказывают обо всем на свете. Вы не так уж сильно отличаетесь от своих предков. Вы жаждете любви, комфорта, справедливости. Об этом же мечтал египетский крестьянин, обрабатывавший поля. Этого же хотят и рабочие Лондона. Как и тогда, богатые ревностно охраняют то, чем владеют. Как и тогда, жадность является причиной большинства преступлений.

Он посмотрел на Генри, который на этот раз тоже смотрел на него в упор. Джулия умоляюще взглянула на Самира.

– Странно, – сказал Алекс. – Вы говорите о нашем времени, как будто сами не живете в нем.

– Значит, вы полагаете, – вновь вступил в разговор Эллиот, – что мы ничем не лучше и не хуже древних египтян?

Генри залпом выпил виски, потом потянулся к вину. Его побледневшее лицо блестело от пота, нижняя губа предательски дрожала. Он выглядел совершенно больным.

– Нет, не совсем так, – задумчиво проговорил Рамзес. – Вы лучше. Лучше в тысячу раз. И все-таки вы такие же люди. Вы так и не нашли ответов на многие вопросы. Электричество, телефоны – настоящее чудо. Но бедные до сих пор голодают. Люди убивают друг друга из-за того, что не могут нормально зарабатывать. Проблема дележа, распределения технических чудес и богатства все еще существует.

– Ну вот, приехали. Марксизм, как я и говорил, – сказал Алекс. – В Оксфорде нам рассказывали, что Рамзес Второй был жестоким тираном.

– Спокойно, Алекс, – оборвал его Эллиот и повернулся к Рамзесу: – Почему вас так занимают проблемы жадности и власти?

– Оксфорд? Что такое Оксфорд? – спросил Рамзес, глядя на Алекса.

Потом снова посмотрел на Генри, и тот резко отодвинулся на стуле. Чтобы сохранить равновесие, ему пришлось ухватиться за стол. Тем временем официанты унесли рыбу и подали на стол жареных цыплят с картошкой.

Кто-то снова наполнил бокал Генри, и он немедленно выпил.

– Тебе будет плохо, – процедил сквозь зубы Эллиот.

– Подождите-ка, – сказал Алекс. – Вы что, никогда не слышали об Оксфорде?

– Нет, а что это такое? – спросил Рамзес.

– Оксфорд, эгоизм, аспирин, марксизм, – сказал Эллиот. – Ваша голова в тумане, мистер Рамсей.

– Ну да, как вон та колоссальная статуя! – улыбнулся Рамзес.

– Значит, вы все-таки марксист, – сказал Алекс.

– Алекс, мистер Рамсей не марксист. – Джулия больше не могла сдерживать ярость. – Насколько я помню, твоим любимым предметом в Оксфорде был спорт, не так ли? Футбол, гребля. Ты ведь никогда не изучал ни египетской истории, ни марксизма.

– Да, милая. Я ни черта не знаю о Древнем Египте, – согласился Алекс, слегка сконфузившись. – Да, мистер Рамсей, у поэта Шелли есть замечательная поэма, как раз о Рамзесе Великом. Вы ведь слышали о ней? Постойте-ка, один противный учителишка когда-то заставил меня зубрить ее наизусть…

– Может, вернемся к разговору о поездке, – предложил Самир. – В Луксоре будет очень жарко. Наверное, вам не захочется…

– Да, еще меня интересует цель вашего путешествия, – сказал Эллиот. – Вы хотите проверить заявления, сделанные так называемой мумией?

– Какие заявления? – слабым голосом переспросила Джулия. – Не понимаю, о чем вы говорите…

– Понимаешь. Ты сама мне рассказывала, – ответил Эллиот. – К тому же я читал дневник твоего отца. Мумия заявила, что она бессмертна, что она жила во времена Клеопатры и любила ее.

Рамзес уставился в тарелку. Он аккуратно отломил от жареного цыпленка ножку и в два приема съел ее.

– Музейные работники еще долго будут изучать те заметки, – сказал Самир. – Пока рано делать какие-либо выводы.

– А музейные работники знают, что вы оставили коллекцию запертой в Мэйфейре? – спросил Эллиот.

– Честно говоря, – сказал Алекс, – мне вся эта история кажется абсурдной. Романтическая болтовня. Бессмертный человек, проживший тысячу лет и трагически влюбившийся в Клеопатру. В Клеопатру!

– Простите. – Рамзес доел цыпленка и снова вытер пальцы. – В вашем знаменитом Оксфорде тоже говорили гадости о Клеопатре?

Алекс залился веселым смехом:

– Чтобы услышать гадости о Клеопатре, совсем не нужно ехать в Оксфорд. Все знают, что она была шлюхой, мотовкой, соблазнительницей и истеричкой.

– Алекс, я не желаю больше слушать эту ребяческую чушь! – воскликнула Джулия.

– Вы над всем смеетесь, юноша, – произнес Рамзес с ледяной улыбкой. – А что вы любите? Что вас интересует?

Стало тихо. Джулия заметила, что на лице Эллиота появилось любопытство.

– Ладно, – сказал Алекс. – Если бы вы были бессмертны – бессмертны и к тому же были бы великим царем, неужели вы влюбились бы в женщину, подобную Клеопатре?

– Отвечай на вопрос, Алекс, – сказала Джулия. – Что ты любишь? Не историю, не египтологию, не правительство. Что заставляет тебя с радостью просыпаться по утрам? – Она чувствовала, как кровь прилила к щекам.

– Да, я бы влюбился в Клеопатру, – сказал Рамзес. – Она могла очаровать и бога. Почитайте Плутарха повнимательнее. Там все правда.

– Какая правда? – спросил Эллиот.

– Что у нее был блестящий ум, что она была очень способна к языкам, что она была прекрасной правительницей. Величайшие люди той эпохи преклонялись перед ней. У нее была душа царицы, и это проявлялось во всем. Почему, как вы думаете, о ней писал Шекспир? Почему ее имя знает каждый школьник?

– Ну, хорошо, предположим, вы правы, – сказал Алекс. – В этом вопросе вы чувствуете себя гораздо увереннее, чем в марксистских теориях.

– И что из этого?

– Алекс, – резко заметила Джулия, – если бы тебя ударили кулаком по лицу, тебе было бы не до марксизма.

– Вы должны понять, милорд, – сказал Алексу Самир, – что мы, египтяне, очень серьезно относимся к нашей истории. Клеопатра во всех отношениях была замечательной царицей.

– Да, хорошо сказано, – отозвался Рамзес. – Если бы Клеопатра была жива, Египет избавился бы от британского ига. Она бы заставила ваших солдат убраться восвояси, будьте уверены.

– Ага, значит, вы революционер. А как насчет Суэцкого канала? Наверное, она сказала бы: «Спасибо, не надо»? Вы ведь знаете о Суэцком канале? Именно Британия финансировала строительство этого маленького чуда, мой друг. Понимаете, какое дело.

– Ах да, это та узенькая траншея, которую прорыли между Красным и Средиземным морем. Вы били кнутами рабов, которые рыли эту канаву под палящим солнцем? Расскажите-ка мне.

– Браво, дружище, браво! На самом деле, никто еще не мог так запудрить мне мозги. – Алекс отложил в сторону вилку и откинулся на спинку стула, улыбаясь Генри. – Ну что ж, ужин получился довольно утомительным.

Генри смотрел на него остекленевшими глазами.

– Скажите, мистер Рамсей, – заговорил Эллиот, – каково ваше личное мнение? Это на самом деле мумия Рамзеса Великого? Бессмертного, который жил во времена Клеопатры?

Алекс добродушно рассмеялся. Он снова взглянул на Генри, и на этот раз состояние младшего Стратфорда поразило его.

– А вы как думаете, граф? – спросил Рамзес. – Вы читали записки своего друга Лоуренса. В гробу мумии в доме Джулии на самом деле находится бессмертное существо?

Эллиот улыбнулся.

– Нет, – сказал он.

Джулия смотрела в тарелку. Потом медленно подняла глаза на Самира.

– Конечно нет! – сказал Алекс. – Когда мумию отвезут в музей и вскроют, окажется, что у того «писателя» было богатое воображение.

– Простите, – вмешалась в разговор Джулия. – Я страшно устала от всего этого. Скоро мы будем в Египте, среди мумий и памятников. Стоит ли продолжать дискуссию?

– Извини, моя милая. – Эллиот поднял вилку и насадил на нее маленький кусочек цыплячьего мяса. – Я получил огромное удовольствие от беседы с вами, мистер Рамсей. Ваше представление о Древнем Египте показалось мне очень интересным.

– Да? Настоящее время не менее интересно, граф Рутерфорд. Англичане, подобные вам, интригуют меня. Так вы говорите, что были близким другом Лоуренса?

Джулия заметила, как Генри изменился в лице: Рамзес снова пристально смотрел на него. Генри фыркнул, поднял зажатый в руке бокал, понял, что тот пуст, и, словно не зная, что с ним делать дальше, тупо посмотрел на официанта, который немедленно заменил бокал на полный.

Если Эллиот и заметил эту сцену, то виду не подал.

– Мы отличались друг от друга, я и Лоуренс, – сказал он. – Но мы были очень близки. И в одном вопросе всегда придерживались единого мнения. Мы надеялись, что наши дети поженятся.

Джулия замерла.

– Эллиот, пожалуйста…

– Но мы не будем обсуждать это с вами, – быстро проговорил Эллиот. Он был не способен на грубость. – Мне бы хотелось поговорить с вами совсем о других вещах. Откуда вы? Кто вы? Я задаю себе те же вопросы, когда смотрюсь в зеркало.

Рамзес рассмеялся. Он нисколько не рассердился – Джулия это чувствовала.

– Мои ответы, скорее всего, покажутся вам невразумительными. А что касается брака вашего сына и Джулии, то Лоуренс считал, что выбор останется за Джулией. Давайте вспомним. Как он говорил? – Рамзес снова взглянул на Генри. – Английский нов для меня, но у меня исключительная память. Да. «Замужество Джулии подождет». Генри, любезнейший, вы слышали такие слова?

Генри задвигал губами, но издал лишь слабый стон. Алекс сидел красный как рак.

– Похоже, вы тоже были близким другом отца Джулии, – печально произнес Алекс. – Более близким, чем мы думали. Может быть, Лоуренс еще что-нибудь говорил вам перед смертью?

Бедный Алекс! Но все это предназначалось для Генри. В любой момент мог произойти взрыв.

– Да, – сказал Рамзес. Джулия стиснула его руку, но он этого словно не заметил. – Да, говорил. Говорил, что его племянник ублюдок. – И он снова взглянул на Генри. – Разве я не прав? «Ублюдок». Ведь именно такими были его последние слова?

Генри так резко вскочил на ноги, что стул упал на покрытый ковром пол Стратфорд-младший с разинутым ртом смотрел на Рамзеса, с его губ слетел какой-то низкий звук: – не то стон, не то всхлип.

– О господи! – воскликнул Алекс. – Мистер Рамсей, вы слишком далеко заходите.

– Разве? – спросил Рамзес, не отрывая взгляда от Генри.

– Генри, ты пьян, старина, – сказал Алекс. – Я помогу тебе добраться до каюты.

– Пожалуйста, не делай этого, – прошептала Джулия. Эллиот внимательно смотрел на них обоих. А Генри повернулся и опрометью бросился к дальней двери.

Алекс с пылающим лицом уставился в тарелку.

– Мистер Рамсей, думаю, вы чего-то не понимаете, – сказал он.

– Что такое, юноша?

– Отец Джулии всегда говорил одинаково с теми, кого любил. – Потом до него дошло. – Но… вас ведь не было там, когда он умирал. Я думал, что с ним был только Генри. Только он один.

Эллиот молчал.

– Что ж, видимо, путешествие будет очень интересным, – смущенно сказал Алекс. – Должен признать…

– Случится что-нибудь ужасное! – проговорила Джулия. У нее больше не было сил– А теперь выслушайте меня, вы все. Я больше не желаю разговаривать ни о замужестве, ни о смерти отца. Хватит. – Она встала. – Простите, но я ухожу. Если я понадоблюсь, найдете меня в моей каюте. – Она посмотрела на Рамзеса. – Но об этих вещах больше ни слова, договорились?

Она взяла маленькую дамскую сумочку и медленно пошла через столовую, не обращая внимания на глядевших ей вслед людей.

– Как все это ужасно! – услышала она за спиной: Алекс догнал ее. – Мне так жаль, дорогая, правда жаль. Ситуация вышла из-под контроля.

– Я же сказала, что хочу уйти к себе в каюту, – повторила Джулия, ускоряя шаг.



Ночной кошмар. Ты хочешь проснуться в Лондоне, в безопасности, чтобы ничего этого не было. Ты сделал то, что должен был сделать. Это существо – чудовище, его надо уничтожить.

Генри стоял у стойки бара, ожидая, когда подадут виски. Казалось, прошла целая вечность, и тут он увидел его: то чудовище, которое не было человеком. Чудовище стояло в дверях.

– Ничего страшного, – процедил Генри сквозь зубы, повернулся и бросился по маленькому, покрытому ковром коридору на палубу. Дверь хлопнула чудовище шло за ним Генри обернулся, в лицо ему ударил ветер, и он чуть не свалился на узкие металлические ступени. Чудовище было всего в двух футах. И эти стеклянные голубые глаза… Генри помчался по ступеням. Снаружи дул сильный ветер, и бежать по палубе было трудно.

Куда он несется? Как ему спрятаться? Генри рывком открыл еще одну маленькую дверь, ведущую в другой коридор. Он не узнавал номера на полированных дверях кают. Генри оглянулся – чудовище преследовало его.

– Будь ты проклят…

Его голос прозвучал жалко и слабо. Вот он снова на палубе. На этот раз ветер был таким влажным, что Генри показалось, будто пошел дождь. Он не видел, куда бежит. На мгновение схватился за борта и ненароком взглянул на бурлящие серые волны.

Нет! Подальше от борта. Он бросился прочь, нашел еще одну дверь и вбежал внутрь. Пол под ним дрожал, за спиной слышалось дыхание чудовища. Пистолет! Где, черт побери, его пистолет?!

Обернувшись, Генри полез в карман. Чудовище схватило его. О господи! Он почувствовал, как его руку накрыла теплая ладонь. Пистолет выпал из руки. Застонав, Генри прижался к стене. Чудовище не отпускало его, глядя прямо ему в лицо. Из иллюминатора то и дело врывались в помещение снопы безобразного света, озаряя лицо твари.

– Это пистолет, верно? – спросило чудовище. – Я читал о нем, вместо того чтобы почитать об Оксфорде, эгоизме, аспирине и марксизме. Он стреляет маленькими кусочками металла, которые летят с большой скоростью. Очень интересная штучка, правда совершенно бесполезная, когда имеешь дело со мной. Но если бы ты выстрелил, сюда бы пришли люди. Им бы захотелось выяснить, почему ты стрелял.

– Я знаю, кто ты такой! Я знаю, откуда ты взялся!

– О да, ты знаешь! Тогда ты должен понимать, что и я знаю, кто ты. И что ты натворил. И мне не составило бы труда затащить тебя в угольный отсек и бросить в топку этого волшебного корабля, где тебя пожрал бы огонь, который гонит нас сейчас по холодной Атлантике.

Тело Генри забилось в судорогах. Он боролся изо всех сил, но не мог вырваться из рук, державших теперь его за плечи, да так, что трещали кости.

– Послушай меня, глупец. – Чудовище придвинулось еще ближе, и Генри почувствовал его дыхание на своем лице. – Навредишь Джулии, и я это сделаю. Джулия заплачет, и я это сделаю! Джулия только нахмурится, и я это сделаю! Ты жив только потому, что Джулии так спокойнее. Только поэтому. Запомни, что я сказал.

Хватка ослабла. Генри покачнулся, едва удержавшись на ногах, сжал зубы, закрыл глаза. И вдруг в брюках стало тепло и влажно, запахло экскрементами: кишечник не выдержал.

Чудовище все еще стояло рядом. Тьма скрывала его лицо. В тусклом свете, льющемся из иллюминатора, тварь разглядывала пистолет, потом засунула его себе в карман, развернулась и исчезла.

Очнувшись, он обнаружил, что находится в конце коридора. Никто вроде бы мимо не проходил. Трясущийся, жалкий, он поднялся и поплелся к своей каюте. Там он зашел в гальюн, и его вырвало. Потом он стащил с себя перепачканные брюки.



Когда царь вошел, Джулия плакала. Риту она отослала ужинать с другой прислугой. Рамзес даже не постучался. Просто открыл дверь и скользнул внутрь. Джулия не смотрела на него. Она приложила платок к глазам, но слезы все лились.

– Прости меня, моя царица, моя нежная царица. Пожалуйста, прости.

Она подняла глаза и увидела его грустное лицо. Он стоял перед ней, беспомощно опустив руки; висевшая сбоку лампа высвечивала золотой ореол вокруг его темных волос.

– Сделай то, что ты хотел, Рамзес, – с отчаянием в голосе произнесла Джулия. – Я больше не могу выносить эти муки: ведь я знаю, что он сделал. Сделай это, умоляю тебя. И в Египте мы будем вдвоем.

Он сел рядом с ней, нежно развернул к себе лицом, и на этот раз, когда он поцеловал ее, она совершенно растаяла, позволив ему обнять себя, вдохнуть в нее этот могучий жар. Она целовала его лицо, его щеки, закрытые глаза. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в ее обнаженные плечи, как он стаскивает с груди ее бальное платье.

Смутившись, Джулия отпрянула. Видимо, он не так ее понял.

– Я не хочу, чтобы это случилось, – сказала она, и снова из глаз ее потекли слезы.

Не глядя на Рамзеса, она поправила платье. Когда наконец их взгляды встретились, Джулия увидела на лице царя бесконечное терпение и легкую улыбку, к которой теперь примешивалась грусть.

Он потянулся к ней, и Джулия замерла. Но он просто поправил сбившийся рукав ее платья, расправил на шее жемчужное ожерелье и поцеловал ей руку.

– Пойдем отсюда, – сказал он ласково, нежно целуя ее в плечо. – Там свежий ветер. И играет музыка. Мы можем немного потанцевать? Ах, этот плавающий дворец! Настоящий рай. Пойдем со мной, моя царица.

– Но как же Алекс? Если бы Алекс…

Рамзес поцеловал ее в шею. И снова поцеловал руку, потом перевернул и нежно прижался губами к ладони. Джулию снова охватил жар. Оставаться в этой каюте было бы глупо, безрассудно. Нет, она не должна допустить такое. Это может случиться только тогда, когда она захочет этого всей душой.

Но ее душа уже не на месте – вот в чем весь ужас. И опять Джулии показалось, что жизнь ее разрушена.

– Ладно, пойдем, – уныло согласилась она.

Рамзес помог ей подняться. Взял у нее носовой платок и вытер ей глаза, как ребенку. Потом снял с ручки кресла белую меховую пелерину и накинул ей на плечи.

Они пошли вдвоем по палубе, свернули в коридор и направились в бальный зал – уютный, обитый атласом и позолоченным деревом, украшенный пальмами и хрусталем.

Увидев оркестр, царь застонал.

– О Джулия, какая музыка! – прошептал он. – Она зачаровывает меня.

Опять звучал вальс Штрауса, только здесь было больше музыкантов, а звуки – громче и богаче: они заполняли весь зал.

Алекса, слава богу, не видно. Джулия повернулась к Рамзесу и взяла его за руку.

Они закружились в танце. Казалось, все забыто. Нет Алекса, нет Генри, не было ужасной смерти отца, за которую надо отомстить.

Только танец, круг за кругом, танец под ласковым светом хрустальных люстр. Музыка звала и завлекала, другие пары окружили их. Рамзес вел Джулию уверенно и властно, ни разу не сбившись с ритма.

Разве не достаточно того, что он принес с собой тайну?! – отчаянно думала она. Разве не достаточно того, что он раскрыл ей эту тайну? Ну почему он такой неотразимый? Ну почему она так отчаянно влюбилась?



Из глубокой тени обшитого темными панелями бара за ними наблюдал Эллиот. Они танцевали уже третий вальс. Джулия смеялась. Рамсей кружил ее как сумасшедший, распугивая другие пары.

Но никто, похоже, не обижался. Влюбленным все прощается.

Эллиот допил виски и поднялся, чтобы уйти.

Он подошел к каюте Генри, постучался и открыл дверь. Генри, одетый в тонкий зеленый халат, из-под которого торчали голые волосатые ноги, скорчившись, сидел на кушетке. Казалось, он страшно замерз – так его трясло.

А Эллиоту было жарко от гнева. Он сам испугался своего голоса, прозвучавшего так хрипло и угрожающе.

– Так что же увидел наш египетский царь? – спросил Эллиот. – Что произошло в гробнице, когда Лоуренс умирал?

Генри попытался отвернуться и в припадке истерии начал царапать стену. Но Эллиот рывком развернул его к себе лицом.

– Смотри на меня, жалкий трус! Отвечай на вопрос. Что случилось в этой гробнице?

– Я пытался добиться от него того, чего вы хотели, – прошептал Генри. Глаза его глубоко запали, на шее был огромный кровоподтек. – Я пытался уговорить его повлиять на Джулию, чтобы она поскорее вышла замуж за Алекса.

– Не лги мне! – Эллиот сжал серебряный набалдашник трости, будто готовясь привести ее в действие.

– Я не знаю, что там случилось, – взмолился Генри. – Я не знаю, что он видел! Он был замотан тряпками и лежал в гробу. Что, черт побери, мог он видеть?! Дядя Лоуренс спорил со мной. Он был расстроен. Жара… Я не знаю, что произошло. Он неожиданно упал на пол.

Генри наклонился вперед, опустил голову на руки и разрыдался.

– Я не хотел расстраивать его! О боже, я не хотел его расстраивать! Я делал то, что должен был делать. – Голова его опустилась еще ниже, пальцы вцепились в волосы.

Эллиот смотрел на него сверху вниз. Если бы Генри был его сыном, жизнь потеряла бы всякий смысл. А если это жалкое существо врет… Но Эллиот не знал. И потому не мог ничего сказать.

– Ладно, – пробормотал он. – Ты все мне рассказал?

– Да, – сказал Генри. – Господи, мне нужно убираться с этого корабля! Мне нужно бежать!

– Почему тогда он так презирает тебя? Почему он пытался убить тебя? Почему он все время унижает тебя?

С минуту было тихо, слышались только сдавленные рыдания Генри. Потом он поднял бледное лицо, и Эллиот снова посмотрел в его окруженные черными тенями, запавшие глаза.

– Я видел, как он ожил, – сказал Генри. – Никто, кроме меня и Джулии, не знает, кто он такой на самом деле. Я единственный видел это. Он хочет убить меня! – Генри умолк, словно боялся снова потерять контроль над собой. Взгляд его заметался и остановился на узоре ковра. – Я скажу тебе еще кое-что, – произнес он и растянулся на кушетке. – Он обладает чудовищной силой. Он может убить человека голыми руками. Почему он не убил меня с первой попытки, не знаю. Но в следующий раз он своего добьется.

Граф не ответил.

Он повернулся, вышел из каюты и направился на палубу. Над морем висело черное небо, и, как всегда бывает в холодные ночи, удивительно ярко сияли звезды.

Эллиот облокотился о борт, достал сигару и закурил, пытаясь собраться с мыслями.

Самир Айбрахам знал, что этот человек бессмертен. Он отправился путешествовать с ним. И Джулия знала. Джулия совсем потеряла голову. И теперь он сам, увлекшись таинственной историей, дал Рамсею понять, что тоже знает.

Рамсей явно симпатизирует Самиру Айбрахаму. Он неравнодушен и к Джулии Стратфорд, но какого рода чувство он к ней испытывает, пока не ясно. Как же Рамсей отнесется к нему, Эллиоту? Может, возненавидит его, как Генри, этого «единственного свидетеля»?

Эллиот никак не мог разгадать, какой смысл кроется во всем этом. Но в любом случае он не испытывал страха. Он восхищался Рамсеем. А история с Генри казалась ему очень странной, и он собирался в ней разобраться. Генри врал убедительно. И всей правды так и не сказал.

Да, ничего другого не остается – только ждать. И делать все возможное, чтобы защитить Алекса, бедного неженку Алекса, который был таким жалким во время ужина – из-за того, что чувствовал себя несправедливо обиженным. Надо помочь сыну справиться с обидой, объяснить, что сладкие сны детства кончились. Что он уже потерял свою возлюбленную.

Но самому Эллиоту все это страшно нравилось, он постоянно находился в радостном возбуждении. Не важно, чем закончится вся эта история: он молодел, соприкасаясь с тайной. Лучшего времени в его жизни, пожалуй, не было.

Если покопаться в радужных воспоминаниях, наверное, лишь однажды он был так счастлив. Тогда его радовало одно только осознание того, что он живет: странное, восхитительное состояние. Тогда он учился в Оксфорде, ему было всего двадцать лет – и они с Лоуренсом Стратфордом любили друг друга.

Мысль о Лоуренсе разрушила все. Словно ледяной ветер подул с океана и застудил сердце. Что-то ужасное произошло в усыпальнице, что-то, о чем Генри не осмелился рассказать. И Рамсей это знал. И чем бы ни закончилось их рискованное путешествие, Эллиот во что бы то ни стало докопается до истины.

Глава 12

Прошло четыре дня. Эллиот понял, что Джулия больше не появится в общей столовой. Она заказывала еду в каюту, и, скорее всего, Рамсей обедал и ужинал вместе с ней.

Генри тоже пропал из виду. Мрачный, похмельный, он целыми днями сидел в своей каюте, редко надевая что-либо, кроме брюк, рубашки и жилета. Однако это не мешало ему играть в карты с членами экипажа, которые не боялись быть застигнутыми за азартной игрой с пассажиром первого класса. Ходили слухи, что он довольно много выиграл. Но Генри постоянно сопровождали подобные слухи. Рано или поздно он все равно проиграет – возможно, даже все, что выиграл. Так было всегда – сначала взлет, потом падение.

Эллиот заметил также, что Джулия изо всех сил старается быть ласковой с Алексом. И в солнечный день, и в дождь они прогуливались вдвоем по палубе. Каждый вечер после ужина танцевали в бальном зале. Рамсей тоже был там, он наблюдал за ними с неослабевающим вниманием, готовый каждую минуту сменить молодого человека и стать партнером Джулии. Они явно сговорились больше не обижать Алекса.

Во время коротких вылазок на берег, в которых Эллиот был не в состоянии принимать участие, они всегда путешествовали вместе: Джулия, Самир, Рамсей и Алекс. С этих экскурсий Алекс возвращался слегка разочарованным. Он вообще не любил иностранцев. Джулия и Самир были в восторге, и Рамсей неизменно восхищался увиденным, особенно когда они заходили в кино или в книжную лавку.

Эллиот был благодарен Джулии за ее доброе отношение к Алексу. В конце концов, корабль не лучшее место для встречи лицом к лицу с горькой правдой. Джулия понимала это. С другой стороны, наверное, Алекс уже и сам сознавал, что его первая жизненная битва проиграна; правда, он был слишком хорошо воспитан и слишком покладист, чтобы обнажать перед всеми собственные чувства Эллиот иногда думал, что его сын плохо знает самого себя.

Для Эллиота самым интересным в этом путешествии было общение с Рамсеем – он разговаривал с ним, наблюдал за ним издалека, замечая то, чего не замечали другие. Задачу облегчала необыкновенная общительность Рамсея.

Иногда Рамсей, Эллиот, Самир и Алекс играли вчетвером в бильярд. За час игры Рамсей ухитрялся обсудить массу проблем и задать тысячу вопросов.

Особенно он интересовался современной наукой, и Эллиот с удовольствием знакомил его с теорией клеточного строения веществ, с устройством кровеносной системы, с этапами развития зародыша и с причинами возникновения самых разных болезней.

Почти каждую ночь Рамсей проводил в библиотеке, изучая труды Дарвина и Мальтуса, читая техническую литературу, касающуюся электричества, телеграфа и автомобилей. Интересовала его и астрономия.

Он воспылал страстью к современному искусству. Особенно ему нравились пуантилисты и импрессионисты. Романы русских писателей – Толстого и Достоевского, – только что переведенные на английский язык, потрясли его до глубины души. Читал он с фантастической скоростью.

По прошествии шестого дня Рамсей попросил пишущую машинку. С разрешения капитана он взял ее из каюты экипажа и с тех пор ежедневно печатал список предстоящих дел. Однажды Эллиоту удалось подглядеть за тем, что он печатал: «Посетить Прадо в Мадриде; как можно скорее полетать на самолете».

Наконец Эллиот стал кое-что понимать. Этот человек никогда не спал. В любой час ночи Эллиот мог застать Рамсея за каким-нибудь делом. Если его не было в кинозале или в библиотеке, если он не сидел за пишущей машинкой в своей каюте, значит, он находился в кубрике, где висело множество карт, или в радиорубке. Не прошло и двух дней с начала морского путешествия, а Рамсей уже знал по именам всех членов экипажа и большинство пассажиров. У него был поразительный талант располагать к себе всех, с кем приходилось общаться.

Однажды ранним утром Эллиот зашел в бальный зал и увидел, что несколько музыкантов играют специально для Рамсея, а тот в одиночестве исполняет какой-то забавный медленный и примитивный танец, похожий на те, которые танцуют греки в приморских тавернах. Фигура одинокого танцора в белой, расстегнутой до пояса рубашке растрогала Эллиота до слез. Казалось преступлением подглядывать за действом, которое обнажало душу. Эллиот тут же вышел на палубу и долго курил – тоже в одиночестве.

Общительность Рамсея стала приятным сюрпризом для Эллиота. Но самым странным во всей удивительной истории было то, что Эллиот полюбил этого загадочного человека.

Он постоянно вспоминал опрометчивые слова, которые произнес еще перед отъездом «Хотел бы я узнать вас поближе». Теперь его желание сбылось. И какая же это оказалась пытка – и в то же время какое счастье!

Временами его охватывал панический страх: «Здесь происходит что-то невообразимое, что-то сверхъестественное». Но Эллиоту не хотелось оставаться в стороне.

Как странно: его сын Алекс считает Рамсея всего лишь оригинальным, «забавным»; он совсем не интересуется им. Хотя чем Алекс интересовался в своей жизни? Он быстро завел знакомство с дюжиной пассажиров, с людьми, ничем не примечательными. Он, как всегда, хорошо проводил время, и больше его ничего не интересовало. И в этом его спасение, решил Эллиот. В том, что он не способен на сильные чувства.

Что касается Самира, тот был молчалив по натуре: о чем бы ни заходил разговор у Эллиота с Рамсеем, он редко вставлял слово. Но к Рамсею Самир относился почти с религиозным благоговением. Он стал его преданным слугой. Он приходил в сильное волнение только тогда, когда Эллиот завлекал Рамсея в дебри истории. Тут и Джулия сердилась.

– Объясните, что вы имеете в виду, – попросил Эллиот, когда Рамсей заявил, что латынь создала совершенно новый образ мышления. – Ведь сначала рождаются идеи, а язык только выражает их.

– Нет, это неверно. В Италии, где родилась латынь, язык сделал возможной эволюцию идей, которые просто не могли появиться где-то в другой стране. Несомненно, то же взаимодействие языка и идей наблюдалось и в Греции… Расскажу вам интересную вещь об Италии. Высокий уровень ее культуры стал возможен благодаря мягкому климату. Чтобы цивилизация развивалась, нужен прежде всего благоприятный климат с плавной сменой времен года. Посмотрите на обитателей джунглей или на жителей далекого Севера их развитие ограниченно из-за однообразия погоды – круглый год одно и то же…

Джулия почти всегда прерывала подобные лекции. Это выводило Эллиота из себя.

Джулия и Самир чувствовали себя неловко и тогда, когда Рамсей выдавал душещипательные сентенции типа «Джулия, нам нужно как можно скорее разделаться с прошлым. Так много еще нужно узнать. Х-лучи – ты знаешь, что это такое?! И мы обязательно должны слетать на самолете на Северный полюс!»

Других такие высказывания забавляли. Пассажиры, очарованные обаянием Рамсея, все-таки воспринимали его как обычного малообразованного человека. Они не задумывались над тем, что кроется за его странными речами. Они относились к нему с доброжелательной снисходительностью и не замечали, что, поддавшись на какую-нибудь провокацию, он говорит удивительные вещи.

В отличие от них Эллиот ловил каждое его слово.

– Древняя битва. Какая она была на самом деле? То есть мы, конечно, видели грандиозные рельефы на стенах храма Рамзеса Третьего…

– Да, он был выдающейся личностью, достойным тезкой…

– Что вы сказали?

– Достойным тезкой Рамзеса Второго, вот и все. Продолжайте.

– А сам фараон тоже сражался?

– Разумеется. Как же, он ехал впереди своего войска. Он был символом битвы. В одном сражении фараон мог собственным жезлом раскроить две сотни черепов; мог пересечь все поле битвы, тем же способом казня раненых и умирающих. Когда он возвращался в свой шатер, его руки были по локоть в крови. Но запомните, было еще одно правило: если фараон падал с лошади, битва заканчивалась.

Молчание.

– Вам не хочется это знать, не так ли? – спросил Рамсей. – Хотя современные способы ведения войны не менее отвратительны. Например, последняя война в Африке, когда людей разрывали на части порохом. А Гражданская война в Америке? Какой кошмар! Все меняется и в то же время не меняется…

– Точно. А вы сами могли бы? Могли крушить жезлом головы?

Рамсей улыбнулся:

– Вы смелый человек, не правда ли, лорд Эллиот, граф Рутерфорд? Да, мог бы. И вы тоже могли бы, если бы были там. Будь вы фараоном, тоже могли бы…

Корабль рассекал серые волны океана. Вдали показался берег Африки. Плавание близилось к концу.



Была еще одна чудесная ночь. Алекс рано ушел к себе, и Джулия долго танцевала с Рамзесом. A еще выпила много вина.

И теперь, когда они стояли возле ее каюты, в крошечном коридорчике с низким потолком, она, как всегда, почувствовала тоску, томление и отчаяние из-за того, что не может отдаться своим желаниям.

Она чуть не потеряла голову, когда Рамзес закружил ее, прижал к груди и поцеловал более страстно, чем обычно. Он был так настойчив, что ей стало больно. Джулия начала бороться с ним, отталкивать и чуть не расплакалась. Она даже замахнулась, чтобы ударить его. Но не ударила.

– Зачем ты принуждаешь меня? – спросила она и, увидев выражение его глаз, испугалась.

– Я голоден, – сказал, царь, забыв о приличиях. – Я жажду тебя, жажду всего. Я жажду еды, питья, солнечного света, самой жизни. Но тебя я желаю больше всего. Мне больно! Я уже устал ждать.

– О господи! – прошептала Джулия и закрыла лицо руками. Ну почему она сопротивляется? В эту минуту она не понимала себя.

– Вот что творит со мной снадобье, текущее по венам, – сказал Рамзес. – Мне ничего не нужно. Только любовь. Так что я подожду. – Его голос стал тише. – Я подожду, пока ты меня полюбишь. Это то, что мне нужно.

Джулия неожиданно рассмеялась. Как все просто и ясно!

– Ну что ж, отвечу тебе твоей же мудростью, – сказала она. – Мне тоже нужно, чтобы ты полюбил меня.

Его лицо помрачнело. Потом он медленно кивнул. Казалось, ее слова привели его в растерянность.

Джулия зашла в каюту и уселась на кушетку, закрыв руками лицо. Какое ребячество все эти слова! И все-таки они были правдой, идущей от самого сердца. И Джулия тихо заплакала, надеясь, что Рита ее не услышит.



Через двадцать четыре часа, как обещал им штурман, они пришвартуются в Александрии.

Царь склонился над бортом и стал вглядываться в густой туман, совершенно скрывший океанскую воду.

Было четыре часа утра. Спал даже граф Рутерфорд. Когда Рамзес в последний раз заходил в каюту, Самир тоже спал. Так что сейчас царь был на палубе совсем один.

Ему здесь нравилось. Ему нравился низкий рев моторов, от которого дрожала стальная обшивка корабля. Ему нравилась мощь этого судна Парадокс: среди всех машин и чудес техники человек двадцатого столетия оставался таким же двуногим существом, каким был всегда, несмотря на то, что он изобрел все эти чудеса.

Царь достал сигару – одну из тех ароматных сладких сигар, которые подарил ему граф Рутерфорд, и, прикрыв ладонью горящую спичку, прикурил. Он не видел дыма – тот сразу исчезал на ветру, – но чувствовал аромат табака. Рамзес закрыл глаза и, наслаждаясь свежим ветром, опять стал думать о Джулии Стратфорд, о том, что теперь она в безопасности в своей тесной маленькой спаленке.

Но образ Джулии Стратфорд тут же растаял. Теперь он видел Клеопатру. «Через двадцать четыре часа мы будем в Александрии».

Он увидел приемный зал во дворце, длинный мраморный стол и ее, юную царицу, такую же юную, какой сейчас была Джулия Стратфорд: Клеопатра беседовала со своими советниками и послами.

Он наблюдал за ней из прихожей. Его не было в Александрии долгое время, он странствовал на севере и востоке, побывал в королевствах, которые в прежние века были ему незнакомы. Возвратившись прошлой ночью, он отправился прямо к ней в спальню.

Всю ночь они предавались любви. Раскрытые окна выходили на море. Она изголодалась по нему, как и он по ней: несмотря на то что за прошедшие месяцы у него были сотни женщин, любил он только Клеопатру, и страсть его была так сильна, что под конец он причинил ей боль, – и все-таки она поощряла его, крепко прижимала к своему телу и снова и снова принимала его.

Аудиенция закончилась. Рамзес видел, как Клеопатра отослала придворных. Она встала с трона и направилась к нему – высокая женщина с волшебными формами, с длинной нежной шеей, с блестящими черными волосами, забранными в высокую прическу на затылке – на римский манер.